Текст книги "Алёна Ведьма 3. Мёртвая слобода (СИ)"

Автор книги: Дана Белая

Соавторы: Сергей Белый
сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 13 страниц)

Глава 13

На зарядку основных артефактов ушло больше пяти часов. Сила – даже с «Родником» и «Железко» – текла медленно. Но откаты после зарядки стали короче, не такими выматывающими. Алёна списала это на общую слабость: организм просто не в силах выдавать прежнюю реакцию, когда и так на пределе, да ещё с этим…внутри.

Поздний ужин. Сон – в котором она сидела в большой библиотеке, листала страницы какой-то древней книги, читала что-то новое, важное. Проснулась. Что именно читала – хоть убей, не вспомнить. Только смутное ощущение: там было что-то нужное. И первым делом побежала готовить. Параллельно, стоя у плиты, съела три сардельки – глотала, почти не пережёвывая, только бы унять голод.

За два часа до приезда Ивана успела искупаться. Один раз полноценно поесть, два раза перекусить на ходу. И морально настроиться на сегодняшний день. Но настройка не работала. Стоило перед глазами встать образу этого навия-оборотня – сердце срывалось, а в животе начиналось мерзкое, липкое шевеление. Будто там, внутри, ворочался огромный склизкий паразит.

Она даже представила: в желудке – темнота, сырость. Из неё выползает толстый червь, оставляя чёрную слизь на стенках. Она просачивается дальше – в кровь, в кости, в каждую клетку.

К горлу подступила горечь. Алёна скривилась, сглотнула с усилием. Сдержалась, чтобы не ударить себя в живот – просто так, от отвращения и страха.

– Чтоб тебя кикимора утащила! – зло прошептала, уставившись вниз. – Ладно, недолго тебе осталось!

Внутри шевельнулось в ответ. От мысли, что Это её понимает, слышит, реагирует – стало не по себе.

Наконец-то позвонил Иван. Сказал, что подъезжает.

Алёна быстро собралась: схватила рюкзак, подарок в мешочке сунула во внутренний карман куртки. Спустилась по лестнице, села в машину.

– Привет. – подалась вперёд и поцеловала парня в щёку. Серьёзного, собранного – но с тёмными мешками под глазами, будто не спал совсем.

Иван тронулся с места – плавно, уверенно, держа руль одной рукой:

– Привет, Алён. Да, пол ночи уснуть не мог. Настраивался на то, что это просто серьёзное дело, а не духи-призраки. Мне так проще. – бросил быстрый взгляд на неё. – А вот ты, кажется, нервничаешь.

– Есть немного.

Ехали молча большую часть дороги. Только снег шуршал под колёсами, да изредка скрипели дворники, смахивая налипшие хлопья. Уже при въезде на стройку Иван спросил:

– Как там твои маячки?

– Так, то молчали. Но… не факт, что они сработали бы на таком расстоянии.

В ответ на её слова из-под рукава потянулся тонкий дымок. Алёна достала браслет, поднесла к глазам. Деревянные бусины, что были связаны с теми на тропе, покрылись тонкими выгоревшими линиями.

– Ну вот. Радиус действия примерно два-три километра. Он прошёл к избе. Но обратно не возвращался. По крайней мере по одной и той же дороге два раза не шёл.

– Ты даже так умеешь? – Иван удивлённо усмехнулся, покачал головой. – Тебя бы в наш отдел, да на обычные, человеческие дела…

– Обычными и человеческими там и без меня справятся. – Алёна убрала браслет обратно под рукав. – А вот с духами… – Она повернулась к нему, и улыбка скользнула по её губам. – В общем, наш дуэт должен стать идеальным!

Они подъехали. В этот раз парень укомплектовался по-полной: большой рюкзак и чехол с палаткой.

Снегоступы. Тропа. Мини-лагерь разбили немного дальше от того места, где стояли в прошлый раз. Алёна смотрела, как Иван сапёрной лопатой расчистил снег, поставил серую одноместную палатку, накрыл сверху маскировочной сетью – под цвет его маскхалата. Внутри разместил небольшую газовую плитку для обогрева, рядом – чайник и пару кружек.

Алёна тем временем очертила площадку, посыпала солью по кругу, защитила рунами. На возможных подходах разложила бусины – так, чтобы они образовали неровное, но замкнутое кольцо. Когда вернулась, Иван уже стоял с биноклем, прислонившись к дереву. Окинул взглядом палатку, задержался на ней, потом без особой надежды спросил:

– Если закончила, то у меня тоже всё готово. Теперь надо дождаться вечера. – Он помолчал. – Может, я схожу?

– Ну конечно. – Алёна улыбнулась, убирая в рюкзак мешочек с солью. Страх всё ещё заставлял нервничать, заставлял внутренности сжиматься в тугой комок. Но в то же время она ждала этого испытания, даже жаждала его. Хотелось узнать, понять, рассчитать – и сдать экзамен на отлично. – И что ты мне потом расскажешь? А если упустишь важную деталь? – Она не дождалась ответа, развела руки в стороны, и улыбка снова скользнула по её лицу. – Ну вот, Вань. Так что просто прикрывай меня, если что.

– Не нравится мне что-то твой настрой. – Иван передал ей бинокль и пошёл к палатке. – Смотри тогда, а я пока кофе сделаю.

Она подошла следом, придержала брезент, наблюдая, как он подключает баллончик с газом, переливает воду из бутылки в чайник, ставит на маленький огонь.

– И что тебе не нравится?

Иван обернулся. В неверном свете фонаря его лицо казалось жёстким, усталым, но спокойным.

– Не знаю. Весёлая какая-то. Это говорит о том, что ты боишься, но пытаешься держаться.

– Хм… – Алёна коснулась пальцем подбородка, задумалась. – Ну… может, ты даже прав. – помолчала, глядя куда-то в сторону. – Но это не влияет на мой настрой.

– Хорошо. Рад это слышать.

– Так, ладно, пойду на пост.

Снегоступы заскользили по снегу – мерно, с тихим хрустом. Алёна дошла до места их предыдущей стоянки. Дом отсюда казался чёрным пятном на белом полотне – даже на фоне не менее чёрных голых деревьев, торчащих из сугробов. Дым валил из трубы: клубился, поднимался вверх, растворялся в низком небе. У крыльца снег был расчищен – широкая тропинка, утоптанные ступени. Но под мрачным свинцовым небом дом казался мёртвым. Неестественным. Будто внутри не жили, а только делали вид.

Руки быстро замёрзли от холодного металла бинокля. Алёна натянула рукава на кисти, спрятала пальцы в ткань и продолжала слежку. Ничего не происходило. Тишина. Только снег изредка осыпался с веток, да где-то далеко ухал филин.

Пришёл Иван с кофе. Пар поднимался над кружкой, таял в морозном воздухе.

– Ну как?

– Да никак. Тихо пока. – Алёна с благодарностью приняла кружку, обжигающую ладони, поднесла к лицу, вдохнула горьковатый запах. – Никто не входил и не выходил.

– Сходи погрейся, я подежурю.

– Не-е-е. – Она мотнула головой, не отрывая взгляда от дома. – Спасибо, я пока нормально.

Иван кивнул, постоял с ней несколько минут – молча, глядя туда же, куда и она. Потом развернулся и пошёл к палатке.

Потянулись скучные, долгие минуты ожидания. Пошёл мелкий снег. Дед выходил лишь раз. Один. Набрал в ведро снег и зашёл.

Иван подошёл уже в третий раз. Встал рядом, сложил руки на груди, посмотрел на неё – строго.

– Иди греться. Кофе горячий, а то уже больше двух часов стоишь.

– Эх… – Алёна вздохнула, передала бинокль покрасневшей от холода рукой. – Хорошо.

Мелкими шажками, утопая в снегу, она направилась к лагерю. Думала о том, какая же скучная у Ивана работа – эти слежки, засады, долгие часы неподвижного ожидания. В палатку, которую тускло освещал подвесной фонарь для кемпинга, залезла на четвереньках. Уселась на подобие подушки – свёрнутый спальник, накрытый курткой. Налила кофе из термоса, оставленного рядом с чайником. Немного согрелась. Задумалась – и вдруг приложила руку к лицу.

– Вот я дура!

Торопливо вытащила из кармана оберег из обсидиана, убрала в рюкзак – подальше, чтобы случайно не снять иллюзию с петуха. Выключила на телефоне звук и вибрацию. Вроде всё. Готова.

Выглянула из палатки – ещё немного, и можно выдвигаться. Небо почти почернело, только на западе тлела узкая оранжевая полоска, медленно затягиваемая тучами.

Подождала полчаса – пока сумерки плотно не накрыли лес. Потом выбралась наружу и отправилась к Ивану.

Он стоял, прислонившись к стволу старой берёзы. Не шевелился. Не отрывал взгляда от избы. Алёна даже позавидовала его выдержке – сама она через час такой стоячки начинала переминаться с ноги на ногу и считать минуты. Чтобы разрядить обстановку, она тихо усмехнулась:

– Ты прямо как стойкий оловянный солдатик! Иди погрейся. Скоро уже пойду.

– Хорошо. – Иван, не обратив внимания на шутку, передал бинокль. – Дед один раз вышел, набрал дров. Они, оказывается, в той куче снега справа, под брезентом.

Алёна кивнула, приняла пост. Слушала, как хрустят снегоступы парня, удаляясь. Темнело. Луна иногда выглядывала из-за туч – и тогда лес становился светлее, но ещё более мрачным. Луна исчезала – и всё погружалось в черноту, только снег слабо отсвечивал снизу. Ветер заставлял ветки деревьев шевелиться, скрежетать друг о друга. Эти звуки погружали Алёну в детские воспоминания: бабушка рассказывала страшные истории под треск поленьев в печи. В тех сказках оживали кикиморы – могли утащить маленькую девочку в болото, засосать в трясину. Или упырь на старом кладбище вылезал из могилы, хватал за руку, утягивал в холодную землю. И обязательно в конце каждой истории – тихий, вкрадчивый бабушкин голос: «Всё правда, внучка».

А теперь она стояла напротив дома с колдуном и навьим духом.

– Пришёл.

Алёна вздрогнула. Резко обернулась.

– Хорошо. – Посмотрела на часы. – Думаю, достаточно темно. Уже семь. Я пошла… – Голос её стал тише. – Давай… следи за мной хорошенько, ладно, Вань?

– Обязательно. – Иван подошёл, обнял её – крепко, и прошептал в самое ухо: – Главное, не предпринимай необдуманных решений. Посмотри, узнай, что надо – и всё. Обещаешь?

– Обещаю…

Она отошла, ещё раз обернулась, отправила воздушный поцелуй. Иван поймал его – как тогда, у лифта – прижал ладонь к губам. Алёна развернулась и пошла к чёрной избе.

Подошла осторожно, почти не дыша. Сердце стучало громче с каждым шагом – казалось, этот звук разносится по всему лесу. В животе снова зашевелилось. Замерла, прислушалась к ощущениям. Именно это непонятное пугало больше всего. Вдруг ОНО выдаст её? Вдруг дёрнется в самый неподходящий момент?

Алёна сжала зубы, впилась ими в нижнюю губу. Постаралась выбросить эти мысли – или хотя бы отодвинуть их подальше.

Подошла к окну. Ставни были прикрыты неплотно – оставалась тонкая щель шириной в палец. Алёна прильнула к ней, прижалась лбом к холодному дереву. Сердце колотилось так громко, что казалось – его стук разносится по всему лесу.

Первое, что увидела – крепкий стол из толстых досок, стоящий прямо у окна. На нём – керосиновая лампа. Стекло закоптилось до черноты, но внутри неровно теплился жёлто-оранжевый огонь, отбрасывая пляшущие тени по всей избе. Свет выхватил старый нож с источенным, зазубренным лезвием. Рядом лежал тряпичный свёрток, из-под которого выглядывал уголок книги в кожаном переплёте.

Напротив стола – печь. Небольшая, когда-то выбеленная, теперь известь облупилась, открыв почерневший кирпич. В щелях чугунной дверцы и в верхнем отверстии пульсировали красные угли – то разгорались ярче, то затухали, и тогда по избе прокатывался лёгкий запах дыма и горелой золы. Рядом с печью – лавка.

Раздался шорох. С левой стороны. Алёна присела ниже и осторожно подвинулась вбок.

У голой стены, сложенной из толстых, почерневших от времени брёвен, стояла кровать, сбитая из грубых досок. На ней сидел дед.

Он сильно сгорбился, словно его придавило чем-то тяжёлым и невидимым. В грязной, засаленной телогрейке, местами прожжённой. Даже сквозь неё было видно, какой он худой – ключицы торчали, руки тонкие, как сухие палки, обтянутые морщинистой кожей. Лицо старческое, усталое. Серые, давно выцветшие глаза смотрели вниз с какой-то слабой, почти детской нежностью.

Алёна привстала на цыпочки, вытянула шею. Внутри снова неприятно шевельнулось.

Дед одной рукой медленно гладил петуха. Другой зачерпнул зерно из миски, стоявшей рядом с кроватью, и опустил ладонь. Петух тихо заклокотал и принялся расклёвывать его руку. Зёрна быстро окрасились в красный. Кровь иногда капала сквозь пальцы, падала на пол, и тогда петух наклонялся, склёвывая её с деревянного настила – глухие удары клюва звучали в тишине особенно отчётливо.

– Ну что, Антошка, поел? – Голос старика – хриплый, надтреснутый, но такой заботливый, что у Алёны внутри всё сжалось. Она точно не ожидала услышать здесь такой тон. Петух ещё пару раз клюнул ладонь, потом потёрся об неё головой и кивнул. – Ну и хорошо, – с трудом улыбнулся дед. – Пора и на покой укладываться. Сейчас водицы попью только.

Савелий закряхтел, поднимаясь. Держался рукой за поясницу, лицо скривилось от боли, но он всё равно попытался улыбнуться птице:

– Ох… – он скорчился, задержал дыхание на секунду, пережидая спазм. – Совсем дед твой старый стал. Не знаю, что бы и делал без тебя… Расти быстрее, помощничек мой. Единственный ты у меня остался.

Он погладил петуха по спине костлявой, дрожащей рукой, потом прошёл к старой деревянной бадье у печи, перетянутой железными обручами. Отодвинул крышку, зачерпнул кружкой воду и пил долго – запрокинув голову, жадно глотая. Вода стекала по седой бороде, падала на телогрейку, впитывалась в ткань. Поставил кружку обратно. Отдышался тяжело, со свистом.

Вернулся к кровати, тяжело опустился на край. Взял глиняную тарелку с отколотым краем, посмотрел на остатки зерна и вздохнул – долго, протяжно, с глубокой грустью.

– Думаю, ещё дня на три тебе хватит… – голос дрогнул. – Но… ты не переживай, Антош… Дедушка что-нибудь придумает… Найдёт. – Он помолчал, провёл рукой по лицу. – Может, до деревни дойду.

Хромая, переваливаясь с ноги на ногу, отнёс тарелку на стол. Алёна резко пригнулась – так, что чуть не стукнулась лбом о ставень. Сердце грохнуло где-то в горле. На секунду ей показалось, что дед сейчас повернётся и увидит её. Но он прошёл мимо, не глядя.

Алёна осторожно приоткрыла ставню ещё на палец.

У изголовья кровати на верёвке, подвешенной за массивный крюк в низком потолке, висела деревянная люлька. Единственное, что в этой избе выглядело новым. Свежее, гладко оструганное светлое дерево. Борта украшены резьбой: медведи, лисицы, зайцы, петушки. Ни одной трещины, ни одной щербинки.

Старик бережно взял петуха на руки – как ребёнка. Прижал к груди осторожно, боясь раздавить. Наклонился, коснулся губами головы. Уложил в люльку. Поправил старое голубое вигоневое одеяльце – выстиранное до дыр. Расправил каждую складочку, подоткнул края, погладил птицу по спине.

– Вот так, Антошка, чтобы не продуло… Расти, внучек, большим… Деду-то недолго осталось. Боюсь, не успею на ноги тебя поставить.

Петух поднял голову, заклокотал. Дед улыбнулся ему, погладил по голове. По щеке скатилась мутная тяжёлая слеза. Он вытер её рукавом, размазывая по морщинам. Закашлялся – долго, громко, надрывно. Его скрючило, всё тело затряслось, из груди вырывался хриплый мокрый кашель. Алёна невольно зажала рот рукой. Только спустя полминуты он отдышался, вытер губы тыльной стороной ладони и снова виновато коснулся люльки.

– Прости старого дурака, внучек… Совсем спать тебе не даю. Засыпай, мальчик мой… Всё хорошо будет. Дедушка постарается…

И тихонько запел – хриплым, срывающимся на каждой ноте голосом:

Спи, внучек, в люльке тесной, Под шелест ветелы окрестной. Месяц бледный с высоты Шлёт тебе свои мечты.

Были вёсны, были зимы, Были песни небылимы, Да уплыли, как туман, По речным седым волнам.

Слёзы текли из серых выцветших глаз – крупные, тяжёлые, одна за другой. В них скопилось столько доброты и тепла, пока он смотрел на своего Антошку. Алёна моргнула – и некстати вспомнила бабушку, уставшую, но с мягкими руками, поющую ей колыбельную под треск поленьев. «Всё правда, внучка…» Сейчас было совсем не время для этих воспоминаний.

Дед продолжал тише, протяжнее, горестнее:

Спи, мой малый, без тревоги, Пусть минуют тебя боги Всех печалей и утрат – Ты ещё так мал и млад.

Пусть тебе приснятся дали, Где ветра легко шагали, Где трава, как шёлк, мягка, А в душе – весна, века.

Я ж спою, пока могу, Стару песню на бегу Вёрст минувших, дней былых, В снах счастливых, золотых.

Спи, родник мой, засыпай, Звёзды светят – не скучай. Дед твой рядом, сторожит, Ночь за ночью, век лежит…

Он замолчал. Положил голову на край люльки, прижался щекой к гладкому дереву. Плечи его вздрагивали – беззвучно, по-стариковски мелко. Савелий плакал. Алёна точно это знала, даже если не слышала всхлипов. Старческое измученное тело сгибалось всё ниже.

А потом дед просто лёг. Прямо на доски, устеленные тряпьём. Подтянул колени к животу, свернулся калачиком – маленький, жалкий, никому не нужный старик, у которого в целом мире осталась только эта тварь в люльке. И затих. Только изредка вздрагивал.

Алёна постояла ещё несколько минут. Горло сжалось так, что было больно глотать. Она сглотнула с усилием, вытерла глаза рукавом – резко, почти зло. Развернулась и пошла обратно к лагерю. Снегоступы хрустели мерно, в такт шагам, но ей казалось, что каждый шаг даётся через силу.

Иван ждал. Он стоял у дерева, не шевелясь, и смотрел на неё – издалека, но даже в сумерках Алёна видела тревогу в его глазах. Когда она подошла ближе, он шагнул навстречу, заглянул в лицо. Его брови сошлись к переносице, он на секунду замер – будто не узнавал её.

– Алёна… что там? Ты… в порядке?

– Я? – остановилась. Секунду смотрела на него – и чувствовала, как внутри поднимается злость. Горячая, обжигающая. Кулаки сжались сами собой. – Я его убью! – Голос сорвался на крик. – Уничтожу! Сотру! Развоплощу! Тварь навья!

Она прошла к лагерю быстрым, рваным шагом, пряча глаза. Встала у палатки, не зная, с чего начать. Внутри всё кипело – ненависть к этому духу, отвращение, боль за старика.

– Алён… – Иван подошёл ближе, положил руку ей на плечо. – Что случилось?

– Что?! – Алёна рванулась в сторону, сбрасывая его ладонь. Не оборачиваясь, распахнула полог палатки, достала рюкзак, бросила на снег. Упала на колени – прямо в сугроб, начала вытряхивать содержимое, раскладывая припасы дрожащими, не слушающимися пальцами. – Эта тварь! Она… Он… дедушке мозги промыл… Дед его кормит… – Голос задрожал. – Антошкой называет.

Она чувствовала, что хочет разреветься – по-детски, в голос. Но внутри словно стоял барьер – не пускающий слёзы наружу. Вместо этого они превращались в злость. От этих рвущих душу эмоций её трясло.

– А может… – Иван присел рядом, голос его звучал осторожно. – Может, дед и призвал этого Антошку?

– Ваня! – Алёна резко обернулась, впилась в него взглядом. – Ты видел этого духа? – Она ткнула пальцем в сторону дома. – Он ни капли не похож на чура!

– А кто такой чур?

– Дух предков, – выдохнула Алёна, чувствуя, как злость понемногу оседает, уступая место усталости. – Защитник рода, если коротко.

– Ну да. – Иван чуть заметно кивнул. – Не совсем сходится…

– Совсем не сходится! – снова посмотрела на рюкзак, на разложенные припасы, хлопнула по снегу ладонью – от досады, от бессилия. – Проклятье! Не хватает!

Иван молча поднялся, ушёл к палатке. Вернулся уже с двумя кружками – дымящимися. Протянул одну Алёне. Она не взяла – просто смотрела на парня снизу вверх, чувствуя, как снег пропитывает штаны холодом.

– Алён, умойся снегом. – Голос Ивана звучал ровно. – Успокойся. Попей кофе. Расскажи подробнее и скажи, что придумала.

Хотелось послать его. Уже открыла рот, чтобы сказать что-то резкое – но вместо этого просто отвернулась. Набрала пригоршню мягкого, рассыпчатого снега, растёрла по лицу. Холод обжёг щёки, помог – немного, самую малость. Она выдохнула. Глубоко, протяжно. Потом ещё раз.

Приняла кружку – пальцы всё ещё дрожали, но уже не так сильно. Долго пила маленькими глоточками, чувствуя, как тепло растекается по горлу, по груди, по всему телу. Обдумывала новый план.

– Спасибо… – Подняла глаза на Ивана. – Вань. Прости.

Он ничего не сказал – только присел рядом, протянул руку и молча сжал её плечо. На этот раз она не сбросила.

Алёна поставила кружку на снег, поднялась. Взглянула в сторону чёрной избы, откуда всё ещё сочился сквозь ставни слабый жёлтый свет.

– И… – она перевела дыхание, – я хочу поговорить с дедом.

Глава 14

Алёна рассказала всё, что видела в избе. Голос срывался, слова натыкались друг на друга, пальцы сжимались и разжимались. Рассказала про деда, про петуха, про люльку, про колыбельную. Про то, как старик плакал, прижимаясь щекой к деревянному краю.

Замолчала, уставилась на Ивана.

Ни звука. Стоял, прислонившись к дереву, не шевелился. В свете луны – бледной, прячущейся за тучами – и жёлтой полоски из палатки лицо его казалось неподвижным, словно вырезанным из камня. Только пар изо рта вырывался ровными толчками.

Алёна ждала. Пальцы нервно перебирали бусины на запястье – гладкие, тёплые от тела. Раз. Другой. Третий. Тишина. Не выдержала:

– И долго молчать будешь?!

– Нет. – Иван снял шапку, провёл ладонью по коротко стриженым волосам. – Подожди, пожалуйста. Ты сейчас слишком импульсивна. – Прошёлся в одну сторону – три шага, утопая в снегу. Развернулся. В другую – снова три шага. Смотрел под ноги, будто читал что-то, написанное на снегу. Остановился, поднял голову. – Да, я нервничаю, – сказал тихо, но твёрдо. – Из-за того, что до сих пор не понимаю, что именно происходит.

Подошёл, положил руки на плечи Алёны. Пальцы – холодные даже через куртку – сжались, не больно, но ощутимо. Заглянул в глаза. В его взгляде не было страха. Была усталая, тяжёлая серьёзность человека, который привык отвечать за свои слова.

– И так как я вынужден довериться тебе, – голос стал тише, – мне надо быть уверенным, что ты действуешь обдуманно.

Алёна хотела возразить и не смогла. Иван был прав. Если сорвётся – наломает дров. Навредит старику. Себе. Ему.

Виновато кивнула, прикусила нижнюю губу до боли.

– Да, – выдохнула. – Спасибо… просто.. Давай немного переделаем план, – сказала, чувствуя, как внутри оседает тяжесть. – И подготовимся.

Иван облегчённо выдохнул:

– Вот и хорошо.

Алёна отступила на шаг, опустила голову, начала ходить перед ним – туда-сюда, туда-сюда, утаптывая снег. Иногда посматривала на парня – проверяла, слушает ли.

– Значит так. – Голос стал твёрже. – Мы делаем ловушки для петуха на подходах к дому. Разговариваем с дедом. И при любом раскладе – ловим и убиваем духа.

Остановилась. В животе зашевелилось – долго, противно, вяло, будто червь переворачивался на другой бок, напоминая о себе. Алёна сжала зубы. Сейчас не время.

На плечо легла рука. Вздрогнула – резко, будто её ударили.

– Алён, что с тобой? – Иван заглянул в лицо, наклонив голову. – Ты точно в порядке?

– А… да. – Отвернулась, провела ладонью по лицу, стирая невесть откуда взявшуюся влагу. – Задумалась. Просто не хочу случайно навредить невиновному.

– Я тоже не хочу. – Иван убрал руку. – Но и подвергать нас излишнему риску – тоже.

На запястье нагрелась бусина. Одна из деревянных – та, что была связана с тропой. Алёна поднесла руку к глазам, всмотрелась. Тонкая выгоревшая линия стала ярче – будто кто-то провёл по ней раскалённой иглой.

– Дух ушёл, – сказала, поднимая взгляд на Ивана. – Начнём?

Парень кивнул. Молча. Без лишних слов.

Алёна проверила содержимое рюкзака – ещё раз, хотя всё уже было разложено по пакетам и свёрткам. Соль. Нож. Бусины. Верёвка. Мешочек с травами. Всё на месте.

– Пошли. – Закинула рюкзак на плечо и отправилась на тропу. Иван – следом, бесшумно, только снегоступы поскрипывали в такт шагам.

В сторону, куда ушёл дух, поставила несколько меток. На развилках, где он мог обойти, у старых деревьев, на пересекающихся тропах у выхода из леса – так, чтобы при необходимости успеть встретить его, перехватить до того, как вернётся к дому. Одну из меток делал Иван – под её руководством. Склонялся над снегом, выводил пальцем руны, которые называла Алёна. И – на удивление – быстро и безошибочно начертил каждую. Твёрдая рука, уверенные движения.

– Хорошо, – тихо сказала Алёна, глядя на получившиеся знаки. – Очень хорошо.

Уже ближе к избе, в низине между двумя старыми соснами, подготовили площадку для ритуала. Алёна очертила круг, насыпала соль по краям, разложила бусины – те, что посильнее. Иван молча стоял рядом, не мешая, но и не отходя далеко.

Снег не прекращался ни на минуту. Мелкий, колючий, он сыпал с низкого неба, заметал следы, скрывал их работу. К тому моменту, как они закончили, площадка выглядела так, будто здесь никто не ступал.

– Всё, – Алёна, выпрямляясь. – Пошли к деду.

У дома заметила, как Иван достал пистолет. Короткое, привычное движение – и рука с оружием скрылась в кармане куртки. Не смотрел на неё, сканировал взглядом темноту между деревьями, углы дома, щели в ставнях.

Вдруг поняла – чётко, ясно, как никогда раньше. Да, нервничала. Да, внутри всё дрожало от напряжения. Но именно благодаря тому, что он рядом – спокойный, надёжный, несмотря на свой страх – действовала. Знала, что всегда поможет. Не сбежит. Не бросит. Иван – её молчаливая тень. Которая просто есть. И это главное.

Посмотрела на него – на этого серьёзного парня, который стоял ночью в лесу из-за неё. Благодарно улыбнулась уголками губ. Подошла, обняла. Прижалась щекой к его груди, услышала ровный стук сердца.

– Спасибо, Вань…

– За что? – Озираясь по сторонам, спросил тихо, почти шёпотом. Удивлённо посмотрел ей в глаза, сжал руку в кармане. Взгляд стал пристальнее, внимательнее. – Ты чего? Как будто прощаешься!

– Типун тебе на язык! – легонько стукнула его по груди. – Просто… спасибо, что ты есть. Всё. Пошли.

Развернулась и направилась к дому. Спиной чувствовала его взгляд – и это было приятно. Не безразлична.

Обогнула избу, приглядываясь к окнам. В щель между ставнями пробивался тусклый жёлтый свет – лампа ещё горела, но уже не так ярко, будто фитиль выкрутили на минимум. Прильнула к стеклу.

Дед спал на кровати. Свернулся калачиком, подтянув колени к животу, и дышал тяжело, с хрипом. В люльке никого. Только одеяло – голубое, вигоневое – свешивалось через край, колыхалось от сквозняка.

Выпрямилась, обошла дом к двери. Глубоко вдохнула – морозный воздух обжёг лёгкие. Выдохнула. Постучала.

Три удара – глухих, увесистых.

И сразу – изнутри послышался скрип досок. Тяжёлый, протяжный. Потом – шаркающие шаги. Кто-то шёл медленно, волоча ноги, с трудом передвигаясь от печи к двери.

Алёна сделала шаг назад. Иван встал чуть сбоку, чуть позади – так, чтобы видеть и дверь, и двор, и тропу, ведущую в лес.

Скрипнула задвижка. Дверь пошла внутрь. Открылась. На пороге стоял дед – сгорбленный, в той же грязной телогрейке. Свет керосиновой лампы упал на его лицо, высветил глубокие морщины, седую щетину, мутные глаза. Изнутри потянуло теплом и дымом – пахло горящими в печи поленьями, сухим жаром, старым деревом.

Дед сонно посмотрел на них, моргнул раз, другой. Потом выпрямился, насколько позволяла спина. Взгляд из мутного стал сердитым, колючим.

Не сказал ни слова. Просто дёрнул дверь на себя, пытаясь захлопнуть.

Но Иван успел – подставил плечо, схватился за край, потянул на себя. Дед не устоял, пошатнулся и с хриплым выдохом повалился на пол – сначала на колени, потом на бок, ударившись локтем о косяк.

– Убирайтесь, окаянные! – закричал, поднимая голову. Глаза горели злобой, пальцы вцепились в половицы. – Чё припёрлись, ироды? Уходите! Это мой дом!

Иван перешагнул порог, встал так, чтобы заслонить Алёну.

– Полиция, – сказал громко, чётко. – У нас к вам серьёзный разговор.

Алёна положила ладонь на руку парня – легонько, прося подождать. Вид старика, пытающегося подняться на четвереньки, был таким жалким, что кольнуло под рёбрами. Не удержалась, шагнула вперёд, присела, взяла деда под руку и потянула вверх.

– Деда, ты извини, очень надо поговорить. Ты это… вставай, негоже на полу валяться.

– Уйди, ведьма! – Дед вырвал руку и снова упал на колени.

Сама выпустила – не ожидала такой силы, такой злобы. Отшатнулась. Иван же прикрыл дверь – плотно, чтобы не дуло – обошёл деда сзади, схватил под мышки и легко, будто ребёнка, поднял на ноги. Протащил до лавки, усадил. Кивнул Алёне.

Перевела дыхание. Села напротив – на корточки, чтобы быть на одном уровне с его глазами.

– А… с чего вы взяли, что я ведьма? – спросила тихо.

– Мне Антошка всё рассказал! – выплюнул старик.

– Поня-я-ятно… – протянула Алёна, и напряжение в плечах чуть отпустило.

Если не сам понял, значит, и не способен. Не ошиблась.

Подошла ближе. Под столом стоял табурет – низкий, шатающийся. Вытащила его, села напротив деда, стараясь говорить как можно мягче, спокойнее.

– Вас же Савелий зовут, да?

– Не твоего ума дело! – Дед сжал кулаки, морщинистая кожа натянулась на костяшках, побелела. Покосился на Ивана – но не со страхом, а с пониманием: не справится. Сил не хватит. – Так… если ж из милиции, то и так знаете. Чего по ночам шастаете, людям спать мешаете? – Голос сорвался на хрип. – Или изжить меня пришли, а?! Так я вас не боюсь, ироды!

– Успокойтесь, – Иван сделал шаг вперёд, встал сбоку, чтобы старик видел его, но не чувствовал себя загнанным в угол. – Ничего плохого мы не замыслили. Помочь пришли.

– Знаем мы вашу помощь! – Дед ударил кулаком по лавке – глухо, с отдачей. Рука Ивана в кармане дёрнулась, но пистолет не появился. – Всё забрать и отправить подальше, чтобы не мешался.

Закашлялся. Согнулся, прикрывая рот ладонью, – кашель вырывался из груди сухой, надрывный, сотрясал всё тело.

Алёна тут же поднялась, подошла к бадье у печи, зачерпнула кружку воды. Присела на корточки перед стариком, вложила кружку в его трясущуюся руку. Дождалась, пока дед откашляется, сделает несколько жадных глотков. Поставит кружку на лавку.

– Дядь Сав, – сказала, глядя ему в глаза. – Да не мы же вас куда-то там отправляли. Мы правда хотим помочь. И если вы расскажете, что произошло…

– Наговорился уже… – Старик сглотнул, раздражённо отмахнулся. – Толку от вас, как от козла молока.

– Деда, люди разные бывают, – Алёна выдержала паузу, давая ему время. – Не надо всех под одну гребёнку.

Савелий молчал. Смотрел в пол, на свои старые валенки в разбитых калошах, на грязные половицы.

– Вы почему тут-то живёте? – спросила Алёна. – Вам же дом выдали?

– Да накой мне ваш курятник сдался?! – опять повысил голос, угрюмо осмотрел своё жилище – низкие потолки, почерневшие брёвна, старую печь. – Тут и то лучше… да и к предкам ближе…

Алёна почувствовала правильный подход. Подвинула табурет поближе, села, слегка наклонилась вперёд – всем телом показывая, что слушает.

– А где предки-то? – спросила тихо. – Мы пока шли, ни одной могилки не увидели.

– Да где! – закипел в секунду. – С землёй ироды сравняли! – Голос задрожал. – Я просил… чтобы по-людски всё сделали… не трогали. Кланялся… В ногах валялся… – Замолчал, сжал челюсти так, что желваки заходили под морщинистой кожей.

Алёна видела, как тяжело ему даются слова. И чего это стоило. Дед-то не из робких. А тут такое. Представила: старый человек ходит по инстанциям, кланяется, просит. И даже не думала, что врёт или преувеличивает. Скорее недоговаривает. Вряд ли ходил один раз. Унижений хватило.