Текст книги "Алёна Ведьма 3. Мёртвая слобода (СИ)"

Автор книги: Дана Белая

Соавторы: Сергей Белый
сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 13 страниц)

Глава 16

На них смотрел мальчик. Лет пяти, не больше. Голубоглазый, светловолосый, с розовыми щеками и ямочками. На руках, которыми он упирался в стекло, была кровь. Прислонился лбом к холодной, запотевшей поверхности и стучал пальчиком – тихо, жалобно.

Нашёл глазами Савелия.

– Де-е-еда… – Голос его был тонким, плачущим, и от этого звука у Алёны, знавшей, кто это на самом деле, сжалось сердце. – Они плохие. Убить меня хотели… еле до дому дошёл… – Постукивание усилилось. Стекло задребезжало, заходило ходуном. – Прогони их, дедушка… Открой дверцу… Впусти погреться… Пожалуйста…

Дед гневно посмотрел на Ивана. Перевёл взгляд на Алёну. Шаркая рукой по полу, пытаясь нащупать хоть какое-то оружие – кочергу, полено, что угодно. Упёрся в лавку, начал подниматься.

– Вы… – Голос его дрожал от ярости и обиды. – Ироды… обманули! Такие же…

Он смотрел на Алёну с разочарованием. Во всём мире – а особенно в эту девчонку с зелёными глазами, светлыми косами и веснушками. Она обманула его. Как и все.

Дед успел сделать два шага к двери. Иван перехватил его – жёстко, без церемоний, схватил за телогрейку, подтащил к кровати и швырнул на тряпьё.

Окно разбилось с леденящим душу звоном. Осколки разлетелись по столу и полу – зазвенели, застучали, рассыпались брызгами в свете лампы. В проём пролезла детская ручонка – маленькая, белая, худая. А следом и голова.

– Де-е-еда, пусти-и-и…

Алёна высыпала из мешочка остатки чёрной соли – горсть, последнюю. Вскочила на ноги, кинула прямо в лицо лезущему в окно существу.

Крупинки ударили по коже – и морок начал спадать. Прямо на глазах. Белая, нежная рука стала длиннее, тоньше, серее. Пальцы вытягивались, покрывались чешуёй, на концах вырастали когти – чёрные, блестящие, длиной с палец.

Тварь дотянулась до лампы, стоящей на столе. Коготь ударил по стеклу и лампа покатилась, упала на пол, разбилась. Горящий керосин полился на доски, проникая в щели, растекаясь жёлтой лужей.

Иван, не думая, схватил кружку, зачерпнул воду из бадьи – и вылил на пол.

– Керосин водой нельзя! – закричала Алёна, но было поздно.

Из-под пола потянулись чёрные клубы дыма. Густые, едкие, они поднимались быстро, заполняли избу, лезли в глаза, в нос, в горло. Иван заматерился, осознав ошибку. Стянул с кровати тряпьё, начал закрывать щели в полу, но дым повалил ещё сильнее. Огонь погас только на поверхности – под досками что-то тлело, горело, дымилось.

Закашлялся дед. Следом – Алёна и Иван. Глаза заслезились от едкой. Режущей боли. Даже чудище отошло от окна, заклокотало снаружи, отступая.

Иван быстро намочил полотенца, которые нашёл на лавке – засунул их в бадью, протянул одно Алёне. Другое набросил на деда – прямо на голову, закрывая лицо.

Через несколько минут в избе ничего не было видно. Только дым – чёрный, он заполнил каждый угол, каждую щель. Дым оказался тяжёлым – поднимался к потолку, стелился по полу, застилая всё внизу липкой, едкой пеленой. И кашель. Всё чаще, всё громче. Открытое окно не помогало – дым выходил медленно, а новый прибывал из-под пола.

Алёна нащупала Ивана в темноте – ткнулась рукой в плечо, схватилась за рукав. Поперхнулась, вдохнув слишком губоко.

– У меня… нить из серебра. – Закашлялась, вытерла слезящиеся глаза. – Ты откроешь дверь, я наброшу её… А ты руби!

– Где? – Иван нащупал её ладонь, забрал цепочку и всучил ей топор. Тяжёлый, неудобный, с гладкой рукоятью, выскальзывающей из мокрых пальцев. – Наоборот. Ты откроешь дверь. Я выстрелю и прыгну на него. Попробую повалить, связать, а ты руби. В доме мы с ним долго не провозимся.

В суматохе никто не заметил деда.

Он прополз мимо – на четвереньках, задерживая дыхание, ориентируясь по памяти. Заскрежетал засов. Ему вторил старческий, надорванный голос:

– Антошенька… внучек, прости…

Дверь распахнулась. Засов отлетел в сторону, ударившись о стену.

Иван стоял в проёме, вскинув пистолет. Дым из избы вырывался белыми клубами, смешиваясь с ночным морозом. Из темноты раздалось победоносное рычание. Громкое, низкое, оно перекрывало треск огня под полом и кашель деда. Силуэт проявился в улетающей дымке – сначала смутное пятно, потом очертания головы, длинных рук, птичьих ног.

Иван выстрелил. Раз. Два. Три.

Пистолет щёлкнул холостым – сухо, беспомощно. Магазин опустел. Отшвырнул бесполезный пистолет в сторону, он ударился о косяк и упал на пол.

Закричал и бросился вперёд, растянув перед собой серебряную нить. Алёна выбежала следом, занося топор над головой.

Навий ударил наотмашь длинной лапой с когтями, отбросив Ивана. В полёте сшиб Алёну с ног, припечатал к бревенчатой стене. Она ударилась затылком, в глазах вспыхнули белые искры. Топор выпал, звякнул о лёд.

Монстр подошёл. Неспешно. Уверенно.

Замахнулся огромной лапой. Иван перевернулся, закрыл её собой. Навис над ней, растопырив руки, будто пытался стать щитом.

Алёна смотрела на опускающуюся смерть. Когти – длинные, чёрные – неслись прямо к её лицу. Времени не было даже зажмурить глаза.

Оглушающая серия выстрелов раздалась справа.

Короткие, сухие, они рвали тишину ночи на куски. Алёна дёрнула головой, пытаясь понять, откуда.

Два человека в чёрных тактических костюмах шли по снегу. Бесшумно, быстро, профессионально. В масках, с автоматами наперевес. Стреляли на ходу, разряжая обоймы в навия. Пули входили в тело твари – не останавливали. Только заставляли дёргаться, крутиться на месте, пытаясь понять, откуда новая угроза.

Третий появился из-за деревьев. Выждал секунду, пока бойцы отвлекли монстра на себя. Махнул рукой. Показал на навия пальцем и те побежали выполнять приказ.

В их руках блеснула нить. Серебряная – такая же, как у Алёны, но толще, прочнее, длиннее. Они быстро обежали поднимающегося, ревущего монстра – раны на его теле стремительно заживали, пули вхыодили из мышц, падали на снег. Опутали его, стягивая длинные лапы к туловищу, потянули – и повалили наземь.

Существо забилось, завыло. Когти скребли по льду, вырывая куски мёрзлой земли. Но нить держала.

Бойцы достали коричневые, ржавые штыри – длинные, с острыми концами, похожие на те, которыми прибивали деревянные шпалы. Первый вонзили в лоб твари – с хрустом, с чавкающим звуком. Второй – в область груди, пробив рёбра.

К этому моменту подошёл третий. Женщина – Алёна узнала её по силуэту, походке. Она осыпала чёрным порошком круг вокруг навия, достала нож – с большим чёрным камнем в рукояти. Свободной рукой вытащила флягу, сделала глоток. Сплюнула.

Женский голос зашептал – протяжно, тихо. Один из бойцов вытащил из-за пазухи белую ткань, исписанную чёрными знаками, и накрыл ею морду с клювом.

В тот же миг вспыхнул круг. Ярко, ослепительно – белое пламя взметнулось вверх, осветив поляну. Ткань загорелась, таяла, впитываясь в кожу твари.

Женщина воткнула нож в череп навия. Тот забился в конвульсиях, но бойцы держали крепко. Нож коснулся шеи, перерезая её – медленно, с усилием. Пока голова не отделилась от тела.

Наступила тишина. Иван перевёл дыхание, Алёна смотрела в снег, не поднимая головы.

Бойцы отошли. Один из них достал флягу, облил тело какой-то жидкостью – и поджёг зажигалкой. Пламя взметнулось вверх, жаркое, живое, пожирающее.

Иван уже сидел рядом с Алёной. Облокотился на стену, тяжело дышал, смотрел на странную троицу. На её лице не было страха – только усталое, холодное любопытство профессионала, который видел такое не в первый раз.

Один из бойцов подошёл к ним. Убрал нож в ножны, стряхнул снег с коленей. Снял маску – и под ней оказалась копна чёрных волос, растрёпанных, выбивающихся из хвоста. Из нагрудного кармашка достала очки в круглой оправе, не спеша надела их.

София улыбнулась.

– Привет, – сказала просто, будто они встретились в чайной лавке, а не ночью в лесу у горящего трупа. – Поздравляю. Мы успели.

Алёна смотрела на неё, потом перевела взгляд на бойцов, на догорающее тело. В голове щёлкнуло – всё встало на свои места.

София чуть склонила голову, поправила очки.– Вмешались, когда стало критично. Так нужно было. – Протянула руку, помогла подняться. Алёна пошатнулась, но устояла. – Но… – София покачала головой. – Экзамен не сдан. – И добавила тише. – Это уже наверху решать будут.

Они ушли с Софией. Бойцы остались «разобраться с последствиями», как сказала она, махнув рукой в сторону горящего тела.

Алёна лишь взглянула на старика. Тот стоял на коленях, рыдал, глядя на огонь. Его Антошка горел. Снова. На этот раз – навсегда.

Она жива. Дед – тоже. Но надолго ли? Долго ли он протянет, лишившись смысла жить?

Они вышли из леса. У обочины стоял чёрный «Гелендваген» – огромный, блестящий, с тонированными стёклами. Дверь открылась. Их забрали и повезли.

По пути начало светать. Сначала небо на востоке стало серым, потом розовым, потом золотистым. Алёна смотрела на эту полосу света, но не видела её. Иван молча смотрел в окно, думал о чём-то своём. София сидела спереди, иногда оборачивалась:

– Вам повезло, – говорила она. – Ещё минута – и всё. – Или. – Как это классно – увидеть мутацию духа вживую! Я такое только в архивах читала.

Привезли в высотное здание. Стекло, бетон, охрана на входе – бизнес-центр, каких в Москве сотни. Алёну и Ивана разделили. Её проводили наверх, завели в шикарный офис – кожаные коричневые диваны, кресла с высокой спинкой, стол из красного дерева, на стенах картины в массивных рамах.

За столом сидел Дмитрий Владимирович. В костюме-тройке, с неизменной тростью в руке – череп на набалдашнике поблёскивал в свете настольной лампы.

Он указал на два кресла напротив. София села, скромно поправила очки. Алёна молча устроилась рядом.

Дмитрий Владимирович полистал картонную папку с пометкой «Алёна Берёзкина» – медленно, с важным видом. Софии протянула лист – который заполняла минут двадцать. Прочитал отчёт. Поднял глаза.

– Ну что же, – повертел в руке трость, рассматривая её, и говорил так, будто обращался не к Алёне, а к пустоте. – Наши ожидания были, скажем так, завышены на твой счёт. – Но есть расположенность к «рунописи». – Он посмотрел на помощницу. – Что именно за расположенность?

– Отличная вязь, понимание структурирования и движение потоков, – София говорила деловито, по-врачебному. – Способ письма нужно изучить. Скорее всего, дар «живорунь».

– О как… – Дмитрий Владимирович приподнял бровь. Впервые за весь разговор в его глазах мелькнул интерес. – Так как экзамен ты не прошла, предложить должность пока не можем. – помолчал. – Но вот пройти обучение – и уже по его результатам, возможно… Что скажешь?

Алёна слушала. Но сейчас она находилась не здесь. Не в этом кабинете, не в этом кресле. Всё происходило фоном – голоса доносились будто из другой комнаты. Просто кивала, когда нужно было кивать, и молчала, когда можно было молчать.

В итоге попросила время подумать. И отвезти её домой.

В автомобиле София вручила ей визитку – простую, белую, с печатными цифрами обычного номера телефона. Без логотипов, без подписей.

– Если надумаешь, – сказала она и улыбнулась.

Только оказавшись в квартире, Алёна почувствовала, как стены сжимаются вокруг неё. Осознание пришло не сразу – сначала просто пустота, звон в ушах, тяжесть в ногах. А потом эмоции обрушились разом, заставив сжаться в комок и почувствовать себя маленькой, беспомощной девчонкой.

Хотелось плакать – но слёзы не шли. Только ком в горле, который нельзя проглотить.

От чувства жалости к себе стало стыдно. Стыдно ещё и от взгляда старика – того, которым он смотрел на неё перед тем, как открыть дверь Антошке.

Алёна села на пол у двери, обхватила колени руками и уставилась в одну точку на обоях. За окном светало. Где-то внизу проехала машина, хлопнула дверь подъезда.

Сидела так очень долго.***

Два дня Алёна не выходила из квартиры. Шторы были задёрнуты, телефон лежал экраном вниз.

Написала маме: «Всё хорошо». Коротко, сухо, как отчитывалась. И лишь раз ответила Ивану – одной фразой: «Хочу побыть одна». Он не перезванивал. Не писал. Понял.

Почти не ела – хотя живот крутило, подводило, требовало. Пила воду. Иногда отвары – травы из тех запасов, что успела сделать. Сидела на подоконнике, смотрела во двор, где дети лепили снеговика, и не видела их.

Мысли о доме приходили всё чаще. О деревне. О доме, где пахло пирогами и сушёными травами. О тишине – не той, давящей, что накрыла её сейчас, а спокойной, уютной, когда можно лечь на печку и смотреть, как огонь лижет чугунок.

Но уехать просто так?

Родители часто говорили: «Тебе надо взрослеть». А взрослеть – значит отвечать за свои поступки. И за чужие тоже. И за старика, который теперь остался совсем один.

Утром третьего дня собралась. Надела джинсы, свитер, старую куртку – ту, в которой ходила по стройке. Волосы стянула в тугой хвост. Взяла рюкзак, собрала необходимое и вышла на улицу.

Добиралась долго. С пересадками – сначала на метро, потом на автобусе, потом ещё на одном. Люди вокруг спешили, толкались, ругались. Вставила наушники, но музыку не включила. Просто шла, смотрела под ноги и никуда не торопилась.

На рынке было шумно. Гомон птиц, визг морских свинок, лай собак. Пахло сеном, кормами и помётом. Долго бродила между рядами – мимо клеток с хомяками, аквариумов с рыбками, вольеров с кроликами. Остановилась у тех рядов, где держали кур.

В глаза бросился он.

Старый петух. Белый – когда-то, наверное, белоснежный, а теперь серый, с грязными, свалявшимися крыльями. Стоял на одной ноге, вторую поджав – прихрамывал. Гребень свисал на бок, закрывая выцветший, мутный глаз.

Петух смотрел в одну точку и не двигался. Только изредка моргал – медленно, тяжело.

Алёна остановилась. Продавец – мужчина в засаленном фартуке – курил у соседней клетки, поглядывал на неё без интереса.

– Долго он у вас? – спросила она.

– Да уж месяца три, – мужчина стряхнул пепел. – Никому не нужен. Старый уже. Толку от него никакого, на мясо тоже – жёсткий будет. Всё забываю прибить да выбросить.

Птицу отдали за пятьсот рублей – по лицу мужика она поняла, что это даже дорого. Но он дал бесплатно большую картонную коробку – из-под яблок, с дырочками для воздуха.

Заодно купила пакет корма – зерновую смесь, самую простую. Вызвала такси. По пути заехала в продуктовый магазин – набрала гречки, тушёнки, хлеба, печенья. Свечей целую пачку. И спичек.

Солнце садилось, когда вышла из машины у стройки. Дошла до леса, к избе – чёрной, с выбитыми окнами и поцарапанной дверью.

Подошла к окну, заглянула внутрь.

Стол припорошило снегом – задувало через разбитые стёкла и ставни. Печь не топилась.Пол с чёрными прогалинами в щелях. На кровати спал дед. В валенках, в телогрейке, накрытый всем тряпьём, что нашлось в доме. В руке он держал фотографию – ту самую, с женой и Антошкой. Практически не шевелился, только вздрагивал иногда – мелко, по-стариковски.

Прикрыла ставни – плотно, чтобы не дуло.

Поставила у двери коробку с петухом. Тот не издал за время поездки ни одного звука – сидел тихо и только изредка перебирал лапами по картону.

Достала из рюкзака чёрную ткань – расстелила на снегу. На неё камень-алтарь, гладкий, тёплый даже на морозе. Гвоздь. Пепел. Веточку полыни. Ягоды можжевельника.

Перо нашлось в коробке – само отвалилось, лежало на дне. Хорошо. Не хотелось причинять боль птице. Да и вообще кому бы то ни было.

Следом начертила на двери руны. Око – чтобы дед видел только то, что должен. Разум – чтобы не задавал лишних вопросов. Разлом – чтобы отделить правду от вымысла.

Чертила ножом, глубоко, чтобы линии остались навсегда.

К закату закончила ритуал. Открыла дверь – та подалась с протяжным скрипом. Дедушка не пошевелился. Только веки дрогнули, когда холодный воздух ворвался в избу.

Пакеты с продуктами поставила у порога. Тихонько прошла по скрипучим половицам, установила в тарелке свечу – зажгла от спички, прикрывая огонь ладонью. Рядом положила ещё целую упаковку – пусть будут.

В кармане набралась пара тысяч рублей. Прижала их тарелкой, чтобы не улетели.

Вышла. Несколько минут просто смотрела на дверь – чёрную, исцарапанную, с обгоревшим косяком. Перевела дыхание.

Постучала. Три раза – тихо, приглушённо. Тишина. Постучала ещё. Сильнее – ничего.

Через минуту повторила. И снова – тишина.

Открыла коробку, достала петуха. Тот не вырывался – сидел, косил здоровым глазом. Подошла к окну, заглянула внутрь.

Петух закудахтал.

Савелий зашевелился. Сначала дёрнулся, потом замер – будто решил, что послышалось. Поднял голову, прислушиваясь.

Свесил ногу с кровати. Вторую – и упал, распластавшись на полу. Он стал ещё худее, ещё старее. Глаза его, цвета пожухлой травы, шарили по избе, не находя источника звука.

Петух подал голос снова – громче, требовательнее.

Дед, повернув ухо к звуку, приподнялся на трясущихся руках. Дополз до лавки, ухватился за край – спеша, боясь не успеть на знакомый голос. По стенке добрался до двери – волоча правую ногу по чёрным, выжженным доскам.

Толкнул дверь. Та открылась – медленно, со скрипом.

Петух оповестил о своём присутствии – закудахтал, захлопал крыльями.

Дед смотрел вниз. Губы его задрожали. Не веря себе, он упал на колени, протянул руки к петуху. Из мутных глаз потекли крупные, редкие слёзы.

– Антошка… – голос его сорвался. – Антошенька… внучек…

Петух дал взять себя в руки, не вырывался, только покудахтал тихо, успокаивающе. Дед поднялся, держа своё счастье в руках, прижал к груди, занёс в избу.

– Вернулся, родненький… – всхлипнул, вытер лицо рукавом. – А у меня… ох… и не готово ничего.

Алёна смотрела в щель как дед поставил петуха на лавку. Пошатываясь, торопясь – будто боялся, что птица исчезнет, вышел на улицу, набрал дров из поленницы. Затопил печь – спичка, береста, щепки, дрова. Огонь разгорался, трещал, бросал тени на стены.

– Сейчас, сейчас, мальчик мой… – бормотал Савелий, присаживаясь на корточки перед печью. – Дедушка всё сделает. Тепло будет. Хорошо.

У двери он увидел пакеты. Открыл, заглянул внутрь. Замер. Осмотрелся – по избе, по углам. Прошептал в пустоту, вытирая прозрачные капли с лица – не те, что текли, когда горел дух, а чистые, радостные:

– Спасибо тебе, добрый человек… Да хранят тебя боги – старые и новые.

Он потрогал свечи. Зажёг ещё одну. Стало светлее. В печи затрещали дрова, выбросив сноп искр. В плошку налил воды из кадки и поставил перед петухом. Насыпал в ладонь зерна, покрошил хлеба – мелко, и поднёс птице.

Пернатый долго смотрел. Крутил головой, наклоняясь то одним глазом, то другим. Осторожно клюнул зёрнышко. Почесался головой о шершавую ладонь.

– Антошенька… – дед сел рядом на лавку, потёр глаза кулаком. – Мой… настоящий… родной…

Она печально улыбнулась. И, больше не оборачиваясь, отправилась на тропу.

Правильно ли она сделала? Грех ли это? Уже не важно.

Подумала об этом – и тут же, из ниоткуда, поднялся ветер. Сильный, порывистый, он закружил вокруг неё снег, проникая под куртку, за шиворот, в рукава. Знак. Что-то, оповещающее о чём-то, что она так и не смогла понять.

Тени деревьев ожили на секунду – качнулись, вытянулись, замерли. И настала тишина.

Не обратила на это внимания. Или сделала вид. Просто уходила всё дальше, проваливаясь в снег, не оборачиваясь, оставив старика в этом доме – в вечном мороке, который будет жить, пока жив он сам.

Книга закончена.