355 500 произведений, 25 200 авторов.

Электронная библиотека книг » Чарльз Диккенс » Наш общий друг. Том 2 » Текст книги (страница 4)
Наш общий друг. Том 2
  • Текст добавлен: 8 сентября 2016, 21:54

Текст книги "Наш общий друг. Том 2"


Автор книги: Чарльз Диккенс



сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 31 страниц)

– Я немедленно объявила моим родителям, что его авансы совсем некстати и что я не могу ответить на его чувство взаимностью. Они спросили, не потому ли, что он слишком высок? Я ответила, что дело не в высоком росте, но что у него слишком возвышенный ум. Как я уже говорила, в нашем доме был слишком блестящий тон, слишком трудно было бы мне, простой и скромной девушке, поддерживать этот тон в повседневной домашней жизни. Помню, мама всплеснула руками и воскликнула: «Помяните мое слово, кончится тем, что она выйдет за коротышку!»

Тут мистер Самсон взглянул на хозяина дома и соболезнующе покачал головой.

– Впоследствии она предсказывала даже, что муж у меня будет не только невысокого роста, но и невысокого ума; но это было сказано в пароксизме материнского разочарования, если можно так выразиться. Через месяц, – и миссис Уилфер понизила голос, словно рассказывая страшную историю о привидениях, – я впервые увидела Р. У. – моего мужа. Через год я вышла за него. В такой день, как сегодня, вполне естественно вспоминаются именно такие мрачные совпадения обстоятельств.

Мистер Самсон, наконец, освободившись от взгляда миссис Уилфер, словно из-под караула, глубоко вздохнул и сделал весьма оригинальное и тонкое замечание насчет того, что подобные предчувствия очень трудно себе объяснить. Р. У. поскреб в затылке, обвел виноватым взглядом весь стол и, остановив его на жене, снова попытался заикнуться все о том же:

– Милая, право, я боюсь, что тебе не очень весело?

На что она опять ответила по-старому:

– Напротив, Р. У. Мне очень весело.

Положение злополучного Джорджа Самсона во время этой приятной беседы было поистине самое незавидное. Ом не только чувствовал себя совершенно беззащитным под огнем красноречия миссис Уилфер, но и должен был терпеть нападки Лавинии, которая обращалась с ним хуже, чем с собакой, отчасти желая показать Белле, что теперь Джордж у нее в руках и она может вертеть им как хочет, отчасти же в отместку ему самому за то, что он и сейчас явно восхищается красотой Беллы. Ослепленный, с одной стороны, блеском красноречия миссис Уилфер, а с другой стороны, омраченный придирками и хмурыми взглядами Лавинии, которой было посвящено его отвергнутое Беллой чувство, молодой человек до такой степени не умел скрыть свои страдания, что на него жалко было смотреть. Если даже ум у него и помутился временно от таких мучений, то в оправдание ему следует сказать, что голова у него от природы была слабая и твердостью рассудка он никогда не отличался.

Так проходили эти приятные, усыпанные розами часы, и, наконец, Белле пришла пора отправляться обратно к Боффинам в сопровождении папаши. Упрятав ямочки на щеках в капор и завязав ленты, Белла простилась со всеми домашними, и, когда они вышли на свежий воздух, херувим глубоко вздохнул, словно ему стало легче.

– Ну, папочка, – сказала Белла, – можно считать, что и эта годовщина уже миновала.

– Да, милая, вот и еще один год прошел.

Белла еще крепче прижалась к нему и в утешение несколько раз похлопала его по руке.

– Спасибо, милая, – сказал он, словно утешение было выражено словами. – Что мне делается, душа моя. Ну, а ты как поживаешь?

– Я нисколько не исправилась, папа.

– Неужели нисколько?

– Да, папа. Напротив, я стала еще хуже.

– Боже ты мой! – воскликнул херувим.

– Я стала хуже, папочка. Я все подсчитываю, сколько мне надо годового дохода, когда я выйду замуж, и какой суммой – самое меньшее – я могла бы удовольствоваться. У меня даже морщинки появились на носу. Ты ведь заметил нынче вечером морщинки у меня на носу?

Папа на это только засмеялся, а Белла, раза два-три встряхнула его руку.

– Как вам не стыдно, сударь, смеяться, когда вы видите, что ваша обворожительная женщина дурнеет и вся осунулась. Вам лучше бы приготовиться заблаговременно. Скоро я уже не смогу скрывать мою жадность к деньгам – это по глазам будет видно, и когда вы это сами заметите, это вас огорчит, но так вам и надо: зачем не заметили вовремя? Ну, сударь, мы же с вами заключили договор! Имеете ли вы что-нибудь сообщить мне?

– Душа моя, я думал, это ты должна мне что-то сообщить.

– Ах, вы так думали, в самом деле? Так что ж вы меня не спросили в ту самую минуту, как мы с вами вышли из дому? Доверием обворожительных женщин нельзя шутить. Так и быть, на этот раз я вас прощаю – и… гляди, папа: вот тебе поцелуй! – Тут Белла приложила пальчик в лайковой перчатке к своим губам, а потом к губам отца. – А теперь я буду говорить серьезно – мне нужно сказать тебе – сколько их? – четыре секрета. И заметь! Все очень важные, серьезные, настоящие секреты. Только чтоб это осталось между нами!

– Номер первый, душа моя?

– Номер первый просто изумит тебя, папа. Как ты думаешь, кто сделал мне предложение? – И тут она смутилась, хотя начала очень весело.

Папа заглянул ей в лицо, потом опустил глаза, потом опять заглянул ей в лицо и сказал, что никак не может угадать.

– Мистер Роксмит, папа.

– Да что ты говоришь, душа моя?

– Мистер Роксмит, папа, – отвечала Белла, отделяя слог от слога для пущей убедительности. – Что ты на это скажешь?

Папа ответил вопросом на вопрос:

– А что ты ему на это сказала, душа моя?

– Конечно «нет», – резко отчеканила Белла.

– Ну, разумеется, – задумчиво ответил ее отец.

– И я высказала ему, почему я считаю этот поступок нарушением доверия с его стороны и оскорблением себе лично, – продолжала Белла.

– Да, разумеется. Действительно, я и сам удивился. Как это он сунулся в воду, не спросясь броду, – разузнал бы сначала, что ли. Хотя, как подумаешь, он, кажется, всегда тобой восхищался.

– Восхищаться мной может любой извозчик, – заметила Белла с надменностью, отчасти напомнившей ее матушку.

– Очень возможно, душа моя. Ну, а номер второй?

– Номер второй, папа, почти то же, что первый, хотя это и не так возмутительно. Мистер Лайтвуд сделал бы мне предложение, если б я ему позволила.

– Надо так понимать, милая, что ты и не собираешься ему позволять?

Белла опять повторила не менее выразительно:

– Что ты, конечно нет! – И отец счел своим долгом отозваться:

– Конечно нет.

– Мне он не нравится, – сказала Белла.

– Этого уже достаточно, – прервал ее отец.

– Нет, папа, этого не достаточно, – возразила Белла, встряхнув его руку еще два раза. – Ведь я тебе говорила, какая я стала корыстная и дрянная девчонка? Только потому и считается достаточно, что у него нет ни денег, ни клиентов и ничего в будущем, ровно ничего, кроме долгов.

– Гм! – ответил херувим, несколько приуныв. – А номер третий, милая?

– Номер третий, папа, гораздо лучше. Это великодушно, благородно, просто прелестно. Миссис Боффин сама сказала мне по секрету, да, сама, – а никого правдивей и добрей ее я не видела в жизни, – она сказала, что они с мужем хотят, чтоб я сделала приличную партию, и, если я выйду замуж с их согласия, они дадут мне хорошее приданое.

И тут признательная Белла расплакалась от избытка чувств.

– Не плачь, милочка, – сказал ей отец, утирая глаза, – это мне простительно расчувствоваться немножко, когда я вижу, что моя любимая дочь, после всех ее разочарований, окружена таким вниманием и со временем, наверно, будет блистать в свете, но ты сама не плачь, ради бога, не плачь. Я очень им обоим благодарен. Поздравляю тебя от всего сердца, душа моя.

Тут добродушный и мягкосердечный херувим вытер слезы, а Белла обняла его за шею и нежно поцеловала посреди дороги, взволнованно тараторя, что он самый лучший отец и самый лучший друг и что в день своей свадьбы она станет перед ним на колени и попросит прощения за то, что дразнила его, словно не знала цены его терпеливому, сострадательному, доброму и вечно юному сердцу.

При каждом новом эпитете она снова принималась целовать отца, так что у него, наконец, слетела с головы шляпа, и сама Белла расхохоталась без удержу, когда ветер покатил шляпу по мостовой, а отец бросился ловить ее.

Как только мистер Уилфер поймал шляпу и немножко отдышался, они опять двинулись дальше, и отец спросил Беллу:

– А четвертый номер, душа моя? Смеющееся лицо Беллы сразу омрачилось.

– Может быть, сейчас еще не стоит говорить про номер четвертый, папа. Пока что буду надеяться, что еще не все потеряно, что на самом деле этого, может, и нет, что я ошиблась.

Перемена в Белле вызвала у херувима повышенный интерес к номеру четвертому, и он негромко спросил:

– Может быть, этого и нет, душа моя? Может быть, чего нет, душа моя?

Белла задумчиво посмотрела на него и покачала головой.

– Нет, все-таки я знаю, что так оно и есть, папа. Слишком даже хорошо знаю.

– Милая, ты меня совсем расстроила, – отвечал ей отец. – Может быть, ты еще кому-нибудь отказала, душа моя?

– Нет, папа.

– Ну, кому-нибудь дала согласие? – предположил он, высоко подняв брови.

– Нет, папа.

– Может, есть еще кто-нибудь, кто хочет попытать счастья, если ты ему позволишь?

– Насколько мне известно, нет, папа.

– Но, может быть, есть такой, который не решается сделать предложение, а тебе этого хотелось бы? – спросил херувим, прибегая к последнему ресурсу.

– Что ты, папа, конечно нет, – сказала Белла, опять встряхивая его руку.

– Да, конечно нет, – согласился отец, – Белла, милая, я не усну сегодня ночью, если ты мне не расскажешь про номер четвертый.

– Ах, папа, ничего хорошего нет в номере четвертом! Мне так жаль, так не хочется этому верить, я так старалась ничего этого не видеть, что очень трудно будет сказать даже тебе. Дело в том, что мистера Боффина портит богатство: он меняется с каждым днем.

– Дорогая моя Белла, надеюсь, что этого нет, уверен, что нет.

– Я тоже надеялась и верила, что нет; но с каждым днем он все больше и больше меняется к худшему. Не ко мне – со мной он всегда один и тот же, – но к другим. У меня на глазах он становится подозрительным, капризный, вздорным, деспотичным, несправедливым. Если богатство когда-нибудь портило хорошего человека, то оно испортило моего благодетеля. И все-таки, подумай, как страшна притягательная сила денег! Я это вижу, я боюсь этого и не знаю, как на меня подействуют деньги, может быть тоже изменят к худшему. И все-таки я всегда думаю о деньгах, хочу денег; и в той жизни, какую я вижу перед собой, все деньги, деньги и деньги, и еще то, как деньги могут изменить жизнь!

Глава V
Золотой Мусорщик попадает в дурное общество

Ошибался ли живой и ясный ум маленькой Беллы или Золотой Мусорщик в самом деле, пройдя через горнило испытаний, оказался шлаком? Худая слава бежит: скоро все мы это узнаем. В самый вечер ее возвращения с семейного торжества произошло нечто такое, за чем Белла следила во все глаза, насторожив уши. В доме Боффинов была одна боковая комната, которая называлась комнатой мистера Боффина, Далеко не такая пышная, как прочие апартаменты, она была много уютнее и дышала той семейственной простотой, которую деспотизм обойщиков упорно изгонял отовсюду, не сдаваясь на усиленные просьбы мистера Боффина пощадить ту или другую комнату. Итак, хотя эта комната занимала в доме весьма скромное место, выходя окнами на бывший угол Сайласа Вегга, и отнюдь не претендовала на бархат, атлас и позолоту, ее можно было бы сравнить с удобным халатом или теплыми домашними туфлями, и, когда старичкам хотелось провести вечер особенно приятно, сидя перед камином, они проводили его в комнате мистера Боффина.

Как только Белла вернулась, ей доложили, что мистер и миссис Боффин сидят в этой комнате. Войдя в нее, она застала там и секретаря: должно быть, он пришел по делу, потому что стоял с какими-то бумагами в руке возле стола, на котором горели затененные колпачками свечи, а мистер Боффин сидел за этим столом, откинувшись на спинку кресла.

– Вы заняты, сэр, – сказала Белла, нерешительно останавливаясь в дверях.

– Нисколько, милая, нисколько. Вы же свой человек. Мы вас не считаем за гостью. Входите же, входите. Вот и старушка сидит в своем уголку.

Миссис Боффин подтвердила его слова приветливым кивком и улыбкой, и Белла, взяв книжку, села в углу у камина, рядом с рабочим столиком миссис Боффин. Место мистера Боффина было по другую сторону камина.

– Ну, Роксмит, – сказал Золотой Мусоищик и так резко стукнул по столу, чтобы привлечь его внимание, что Белла вздрогнула, перевертывая страницу, – на чем же мы остановились?

– Вы говорили, сэр, – неохотно ответил секретарь, бросив взгляд на остальных присутствующих, – что пора уже назначить мне вознаграждение.

– Вас не убудет, если вы скажете «жалованье», любезный, – сердито заметил мистер Боффин. – Какого черта! Когда я служил, то не разговаривал про вознаграждение.

– Жалованье, – сказал секретарь, поправляясь.

– Роксмит, вы не гордец, надеюсь? – сказал мистер Боффин, глядя на него искоса.

– Надеюсь, что нет, сэр.

– Вот я так не гордился, когда был беден, – продолжал мистер Боффин. – Гордость с бедностью плохие товарищи. Не забывайте этого. Да и как это можно? Само собой разумеется, если человек беден, так ему нечем гордиться. Вздор и пустяки.

Слегка наклонив голову и глядя несколько удивленно, секретарь, казалось, соглашался с ним: губы его шевелились, произнося слово «вздор».

– Ну так вот, насчет этого самого жалованья, – сказал мистер Боффин. – Сядьте!

Секретарь сел.

– Почему же вы раньше не сели? – подозрительно спросил мистер Боффин. – Надеюсь, не из гордости? Да, так насчет жалованья. Я обдумал это дело и назначаю вам две сотни в год. Как по-вашему? Довольно этого или нет?

– Благодарю вас. Прекрасное предложение.

– Я ничего не говорю, знаете ли, – объяснил мистер Боффин, – может, это и больше чем нужно. И я вам скажу почему. Человек состоятельный, вроде меня, обязан считаться с рыночной ценой. Сначала я в этом не так хорошо разбирался, а потом, когда познакомился с другими состоятельными людьми, так узнал, какие обязанности налагает богатство. Нельзя же мне вздувать рыночные цены потому только, что у меня самого денег куры не клюют. Овца на рынке стоит столько-то, и я должен платить столько-то, но не больше. Секретарь на рынке стоит столько-то, и я должен платить столько-то, но не больше. А впрочем, что ж, для вас я могу сделать исключение.

– Вы очень добры, мистер Боффин, – сказал секретарь с видимым усилием.

– Значит, мы установили цифру, – сказал мистер Боффин, – две сотни в год. Значит, с цифрой у нас покончено. Теперь, чтоб у нас не было недоразумений насчет того, что мне нужно за две сотни в год. Если я плачу за овцу, я покупаю ее целиком. Точно так же, если я плачу за секретаря, я покупаю его целиком.

– Другими словами, вы приобретаете все мое время?

– Конечно. Послушайте, – сказал мистер Боффин, – не то чтоб мне нужно было все ваше время: можете взять и книжку на минуту-другую, когда вам нечего будет делать; хотя, я думаю, для вас всегда найдется какое-нибудь полезное занятие. Но мне нужно, чтоб вы постоянно были на месте. Для меня удобнее, чтоб вы во всякое время были тут, под рукой. Надеюсь поэтому, что от завтрака до ужина вы не будете уходить из дому.

Секретарь поклонился.

– В прежние времена, когда я сам был на службе, – продолжал мистер Боффин, – разве я мог разгуливать по своей воле, где мне нравится? Значит, и вы тоже не можете разгуливать, где вам нравится. За последнее время у вас завелась такая привычка; но, может, это оттого, что мы раньше не договорились как следует. А теперь давайте договоримся, и пусть это будет вот как: если вам нужно уйти, вы спросите разрешения.

Секретарь опять поклонился. Видно было, что ему неловко, что он удивлен и чувствует себя оскорбленным.

– Я велю провести колокольчик из этой комнаты в вашу, – сказал мистер Боффин, – и буду звонить, когда вы мне понадобитесь. А сейчас больше не припомню, что еще я хотел вам сказать.

Секретарь встал, собрал бумаги и вышел. Глаза Беллы, проводив его до дверей, остановились на мистере Боффине, который самодовольно откинулся на спинку кресла, и снова обратились к книге.

– Я позволил распуститься этому голубчику, моему молодому человеку, – сказал мистер Боффин, вставая и прохаживаясь по комнате. – Так нельзя. Надо его поставить на место. Человек состоятельный имеет обязанности по отношению к другим состоятельным людям и за своими подчиненными должен смотреть в оба.

Белла чувствовала, что миссис Боффин расстроена и что глаза этого доброго создания стараются прочесть на ее лице, насколько внимательно она прислушивалась к разговору и какое он произвел на нее впечатление. Поэтому глаза Беллы еще внимательнее устремились на книгу, и она перевернула страницу с видом глубокой заинтересованности.

Миссис Боффин долго сидела задумавшись над своей работой.

– Нодди, – наконец сказала она.

– Да, милая, – отозвался Золотой Мусорщик, прерывая свою прогулку по комнате.

– Извини, что я вмешиваюсь, Нодди, но право же! Не был ли ты сегодня слишком строг с мистером Роксмитом? Не был ли ты немножко, самую малость, не такой как раньше?

– Еще бы, старушка, надеюсь, что не такой, – ответил ей мистер Боффин весело, даже хвастливо.

– Надеешься, голубчик?

– Нам нельзя оставаться все такими же, как раньше, старушка. Как же ты этого еще не поняла? Не годится нам больше вести себя по-старому, иначе все нас будут только обворовывать да обманывать. Раньше мы не были богачами, а теперь мы богачи: это большая разница.

– Ох, да, большая разница! – сказала миссис Боффин с тихим, протяжным вздохом, снова опуская работу и глядя на огонь.

– И нам надо считаться с этой разницей, – продолжал ее муж, – так, чтобы не ударить в грязь лицом, – вот мы какими должны быть. Нам теперь приходится остерегаться всех и каждого, потому что каждый норовит запустить лапу тебе в карман; и никак нельзя забывать, что денежки счет любят; деньги к деньгам, а без них ничего не будет.

– Если уж все помнить, – сказав миссис Боффин, бросив работу и глядя на огонь, – так помнишь ли ты, Нодди, что ты говорил мистеру Роксмиту, когда он впервые пришел к тебе в «Приют» наниматься? Ты говорил, что если б богу было угодно сохранить жизнь Джону Гармону, то мы были бы довольны одной насыпью, которая нам завещана, и даже не мечтали бы обо всем остальном.

– Как же, помню, старушка. Только мы тогда еще не знали, что значит владеть всем остальным. Получили новую одежку, только еще не надевали ее. А теперь мы ее носим; носим, значит, но ней и надо протягивать ножки.

Миссис Боффин снова взялась за рукоделье и молча работала иглой.

– Что касается этого Роксмита, моего молодого человека, – сказал мистер Боффин, понизив голос и оглянувшись на дверь из боязни, чтоб его кто-нибудь не подслушал, – так с ним надо обращаться так же, как и с лакеями. Я теперь знаю, что их надо прижимать, а не то они тебя прижмут. Если ими не командовать, так они, наслушавшись всякого вранья о твоем прошлом, будут думать, что ты ничуть не лучше их, если не хуже. Только и можно взять строгостью, не то совсем пропадешь, поверь мне, старушка.

Белла украдкой метнула на него быстрый взгляд из-под ресниц и увидела темную тучу подозрений, скупости, чванства, омрачавшую когда-то ясное, открытое лицо.

– Однако это неинтересно для мисс Беллы, – сказал он. – Верно, Белла?

Обманщица Белла взглянула на него с задумчиво-рассеянным выражением, словно мысли ее были заняты книгой и она не слыхала ни единого слова!

– Ага! Нашла себе занятие получше, чем нас слушать, – сказал мистер Боффин. – Правильно, правильно! Тем более что вас нечего учить, милая, вы себе цену знаете!

Слегка покраснев от этого комплимента, Белла возразила:

– Надеюсь, сэр, вы не считаете меня тщеславной?

– Нисколько, милая, – ответил мистер Боффин. – Напротив, я считаю очень похвальным, что вы в вашем возрасте идете в ногу с веком и знаете, чего хотите. Вы правы. Ищите денег. Деньги – это главное. С вашей красотой у вас будут и деньги. Прибавьте к ним те деньги, которые мы с радостью дадим вам, и вы будете жить и умрете в богатстве! Только так и стоит жить и умирать! – умиленно воскликнул мистер Боффин. – В богатстве!

Лицо миссис Боффин приняло горестное выражение, и, внимательно посмотрев на мужа, она обратилась к приемной дочери:

– Не слушайте его, Белла, милочка.

– Как? – воскликнул мистер Боффин. – Что такое? Почему не слушать?

– Я не то хочу сказать, – с грустным взглядом ответила миссис Боффин, – я хочу сказать, верьте только тому, что он добр и великодушен, Белла, ведь он лучше всех на свете. Нет, Нодди, дай мне сказать хоть слово. Ты все-таки лучше всех на свете.

Она говорила так, как будто мистер Боффин возражал против этого: на самом деле он ни единым словом не выразил своего несогласия.

– А к вам, милая моя Белла, – сказала миссис Боффин все с тем же печальным выражением, – к вам он очень привязан, что бы ни говорил; поверьте, родной ваш отец не может принимать в вас больше участия и больше вас любить.

– Вот еще! – воскликнул мистер Боффин. – Что бы он ни говорил! Да я прямо так и говорю! Поцелуйте меня, деточка, пожелайте нам спокойной ночи и позвольте мне подтвердить то, что сказала моя старушка. Я очень вас люблю, милая, и совершенно с вами согласен: мы с вами уж позаботимся о том, чтобы вы были богаты. Эта ваша красота (которой вы имеете право гордиться, хотя в вас этого нет) стоит денег, и деньги у вас будут. Эти деньги тоже будут стоить денег, вы и на них наживетесь. У ваших ног золото. Спокойной ночи, милая.

Однако Белла осталась вовсе не так довольна его заверениями и картиной будущего богатства, как следовало ожидать. Целуя миссис Боффин и желая ей спокойной ночи, она чувствовала, что ей почему-то совестно глядеть на все еще печальное лицо этой доброй женщины и видеть ее явные старания оправдать мужа. «Какая нужда его оправдывать? – думала Белла, сидя у себя в комнате. – Все, что он говорил, конечно, очень разумно и, конечно, очень верно. Это как раз то, что и я нередко себе говорю. Но почему мне это не нравится? Да, не нравится, и хотя он мой благодетель, я его осуждаю за это. Так скажи, пожалуйста, что это значит, ты, ветреная маленькая дрянь?» – строго спросила Белла, по привычке глядя на свое отражение в зеркале.

Зеркало, вызванное на объяснение, дипломатически скромно молчало, и Белла легла спать с тяжестью на душе, которая была гораздо хуже простой усталости. А наутро она опять ожидала увидеть тучи на челе Золотого Мусорщика, еще сильнее сгустившиеся тучи.

Теперь она часто сопровождала его в утренних прогулках по улицам; и как раз в это время начала разделять о ним довольно странное занятие. Всю свою жизнь он провел в четырех стенах, за скучной и тяжелой работой, и теперь с детской радостью ходил по лавкам. Это было для него ново, составляло одно из удовольствий его свободной жизни и не меньше радовало его жену. В течение многих лет они могли гулять по Лондону только в воскресенье, когда все лавки были закрыты, и теперь, когда каждый день на неделе стал для них праздником, они наслаждались неистощимым разнообразием и фантастической прелестью товаров, выставленных на витринах. Главные улицы казались им огромным театром, а пьеса ребячески забавной и новой; а в тех пор как Белла стала своей в их доме, Боффины всегда сидели в первом ряду и изо всех сил хлопали в ладоши. Но теперь мистер Боффин стал интересоваться только книжными лавками; больше того – хотя само по себе это особого значения не имело, – редкими книгами одного только рода.

– Посмотрите-ка сюда, милая, – говаривал мистер Боффин, подводя Беллу за руку к витрине книготорговца, – вы увидите издали, у вас глазки не только ясные, но и зоркие. Так вот, посмотрите хорошенько, милая, и скажите мне, нет ли там какой-нибудь книжки про скупцов?

Если Белла замечала такую книгу, мистер Боффин немедленно вбегал в магазин и покупал ее. А если таковой не находилось, они разыскивали другую книжную лавку, и мистер Боффин говорил:

– Ну, смотрите хорошенько, милая, нет ли здесь какой-нибудь «Жизни скупца» или другой книжки в этом роде; нет ли тут жизнеописаний каких-нибудь чудаков, которые могли бы оказаться скрягами.

Белла с величайшим вниманием рассматривала витрину, а мистер Боффин тем временем глядел ей в лицо. Как только она указывала на книжку под заглавием «Жизнеописания чудаков», «Анекдоты из жизни оригиналов», «Записки о странных людях» или что-нибудь похожее, мистер Боффин, весь просияв, бросался в магазин и покупал книгу. Формат, цена, качество не играли никакой роли. Всякую книжку, обещавшую возможность познакомиться с биографией скряги, он покупал, не медля ни минуты, и нес домой. Узнав у одного книготорговца, что целый отдел «Ежегодного сборника» отведен чудакам, мистер Боффин сразу купил весь комплект этого замысловатого труда и начал таскать домой но частям, причем один том доверял Белле, а три нес сам. Чтобы покончить с этим делом, им понадобилось около двух недель. После такой работы у мистера Боффина только пуще разыгрался аппетит на жизнеописания скупцов, и он снова пустился их разыскивать.

Скоро Белле уже не нужно было подсказывать чего искать: они с мистером Боффином договорились, что искать надо только жизнеописания скупцов. Утро за утром они вместе бродили но городу, занятые этими оригинальными поисками. Литература о скупцах попадалась редко, на сотню неудач бывал разве один случай удачи, и все же мистер Боффин искал своих скупцов так же неутомимо и рьяно, как и в первый день. Любопытно, что Белла никогда не видела этих книг в доме и не слышала от мистера Боффина ни слова насчет их содержания. Он, казалось, копил книги о скупцах так же, как они копили свои деньги. Как скупцы тряслись над ними, и держали их в секрете, и прятали их, так и мистер Боффин трясся над книгами, держал их в секрете и куда-то прятал. Но можно было заметить, и Белла без сомнения очень хорошо это заметила, что, продолжая накупать все эти мрачные хроники со страстью Дон-Кихота, собирающего рыцарские романы, он начал тратить деньги уже не такой щедрой рукой. И нередко, когда он выходил из лавки с новой покупкой, с новым описанием жизни одного из этих несчастных маньяков, Белла едва не отшатывалась в сторону, слыша сухой хитрый смешок, с каким он брал ее под руку и вел домой. Миссис Боффин, видимо, не знала о его новой склонности. Он никогда не заговаривал об этом, разве на утренних прогулках, когда они с Беллой были вдвоем; Белла тоже молчала, думая, что он как бы доверил ей свою тайну; да и тревожное лицо миссис Боффин, каким оно было в тот вечер, тоже часто вспоминалось ей.

Пока происходили все эти события, миссис Лэмл неожиданно открыла, что в Белле есть обаяние, и настолько притягательное, что она ему не может противиться. Лэмли, впервые представленные Боффинам этими милыми Венирингами, бывали у Боффинов на парадных приемах, и до сих пор миссис Лэмл ничего особенного в Белле не замечала, а тут вдруг сразу сделала такое открытие.

«Это просто что-то необыкновенное, – говорила она миссис Боффин, – я до глупости чувствительна ко всякой красоте, но это не совсем то; я никогда не могла устоять перед такими изящными манерами, но и это не то; тут что-то гораздо сильнее, и просто даже не подберешь слов, до какой неописуемой степени меня пленила эта очаровательная девушка».

Очаровательная девушка, услышав все это в передаче миссис Боффин, которая гордилась красотою Беллы и готова была на что угодно, лишь бы доставить ей удовольствие, естественно, нашла, что миссис Лэмл женщина проницательная и со вкусом. В ответ на такие чувства она стала очень любезна с миссис Лэмл и дала ей гозможность ближе с собой познакомиться, так что восхищение стало взаимным, хотя со стороны Беллы оно всегда казалось более сдержанным, чем у восторженной Софронии. Как бы то ни было, теперь они так часто виделись, что в течение некоторого времени в карете Боффинов гораздо реже ездила миссис Боффин, чем миссис Лэмл, – добрая душа нисколько не завидовала такому предпочтению, замечая кротко:

– Миссис Лэмл моложе и больше ей подходит для компании; да и в моде она больше смыслит.

Кроме всего прочего, между Беллой Уилфер и Джорджианой Подснеп была еще и та разница, что Белле отнюдь не грозила опасность увлечься Альфредом. Она его недолюбливала и не доверяла ему. В самом деле, она была так наблюдательна и умна, что в конце концов перестала доверять и его жене, хотя по своей ветрености и тщеславному легкомыслию оттеснила недоверие куда-то в самый уголок своей души и там его позабыла.

Миссис Лэмл, в качестве близкого друга, желала, чтобы Белла сделала самую лучшую партию. Миссис Лэмл говорила шутя, что, право, надо бы показать нашей красавице, прелестной Белле, какие у них с Альфредом имеются под рукой богатые женихи, и тогда все они, как один человек, падут к ее ногам. Воспользовавшись удобным случаем, миссис Лэмл представила ей самых приличных из тех лихорадочных, хвастливых и бесконечно развязных джентльменов, которые вечно околачивались в Сити, интересуясь биржей, греческими, испанскими, индийскими, мексиканскими, учетом векселей, тремя четвертями и семью восьмыми дисконтного процента. Они, со свойственной им галантностью, принялись ухаживать за Беллой так, как будто она сочетала в себе и славную девчонку, и породистую лошадь, и отличной работы «эгоистку»[3]3
  Экипаж.


[Закрыть]
, и замечательную трубку. Но ни малейшего успеха они не имели, хотя даже очарования мистера Фледжби были пущены в ход.

– Боюсь, милая Белла, что вам очень трудно понравиться, – сказала однажды миссис Лэмл, сидя в карете.

– Я и не надеюсь, что мне кто-нибудь понравится, – отвечала Белла, томно взмахнув ресницами.

– Право, душечка, – возразила Софрония, качая головой и улыбаясь самой сладкой из своих улыбок, – очень нелегко будет найти человека, достойного вас и вашей красоты.

– Дело не в человеке, дорогая моя, – спокойно ответила Белла, – а в хорошо поставленном доме.

– Душечка, – возразила миссис Лэмл, – ваше благоразумие меня просто изумляет, где вы так хорошо изучили жизнь? Но вы правы. В таком случае, как ваш, самое важное – хорошо поставленный дом. Вы не можете перейти от Боффинов в такой дом, который вам не подходит, и даже если одной вашей красоты тут будет мало, то, надо полагать, мистер и миссис Боффин захотят…

– Да! Они уже это и сделали, – прервала ее Белла.

– Быть не может! В самом деле?

Огорченная мыслью, что она проговорилась раньше времени, Белла решила все же не отступать и от огорчения стала держаться несколько вызывающе.

– То есть они мне сказали, что собираются дать мне приданое, как своей приемной дочери, – объяснила она, – если вы это имели в виду. Но, пожалуйста, никому не говорите об этом.

– Не говорить! – повторила миссис Лэмл, словно это было совершенно немыслимо и взволновало все ее чувства. – Не говорить!


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю