Текст книги "Том 30. Письма 1855-1870"

Автор книги: Чарльз Диккенс

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 25 страниц)

58
МИСС КУТС

Редакция, «Домашнего чтения»,

Веллингтон-стрит, 16, Норт, Стрэнд,

четверг, 5 марта 1857 г.

…Теперь Вы, наверное, не замедлите сообщить миссис Браун [91]91
  Миссис Браун – родственница мисс Кутс, жившая в ее доме.


[Закрыть] «какой он странный человек! Какие необычные мысли приходят иной раз ему в голову!» И все же я не могу скрыть, что считаю неправильным Ваше одобрение этих очерков о костюме. По-моему, они неестественны, надуманны, полны поверхностного морализирования, слишком похожи друг на друга; и короче говоря – настолько же искусственны и аффектированны, насколько претендуют на простоту. Кэтрин Стэнли (страница 36), которая обнаруживает, что не хочет наряжаться (а не забудьте, что молодежь любой страны мира любит наряжаться, – человеческая натура всегда «чуть-чуть вульгарна», и нечего закрывать на это глаза), Кэтрин, повторяю, которая обнаруживает, что не хочет наряжаться, так как без украшений «ею будут больше восхищаться», могла бы быть своей преемницей мисс Кокеткой. Мне кажется, из всей семерки только Кэтрин не лицемерит.

Но за этими исключениями – а в их отношении я прибиваю свой флаг к мачте гвоздями ценой по десять пенсов каждый – книга в целом очень интересна и доставила мне удовольствие. И я от всей души поздравляю Вас..»

59
МИСС КУТС

Гостиница Уэйта, Грейвсенд,

вечер четверга, 9 апреля 1857 г.

…Сборник о костюмах мне не понравился главным образом из-за того, что говорят девушки. Я не чувствую за их словами правды и подозреваю, что они писали вопреки естественным побуждениям, которые приносились в жертву нравоучительности. Я нисколько не виню самих девушек, не сомневаясь, что они обманывали себя гораздо больше, чем кого-либо другого, и писали все это из любви к похвалам, куда более неприятной, чем простая любовь к нарядам.

Я также давно уже чувствовал, что вопрос этот чрезвычайно сложен. К тому, что вы с таким мягким изяществом написали в Вашем письме (не сердитесь, что я хвалю его, – оно правда очаровательно) об этом безобидном женском тщеславии и желании нравиться, которыми Мудрость (а в сравнении с ней все наши знания – лишь невежество) на благо человечества наделила женщину в качестве ее отличительных особенностей, я могу добавить лишь одно свое наблюдение, кажущееся мне справедливым. Я постоянно замечаю, что любовь к ярким краскам свидетельствует о щедрой и великодушной натуре. Я убежден, что не такое уж важное на первый взгляд умение находить прелесть в окружающем, ценить его и украшать является основой жизнерадостного, неунывающего и милого характера. Я торжественно заявляю, что не знаю, каких благ лишу я дом бедняка, если уничтожу в сердце девушки, на которой он собирается жениться, это естественное чувство.

Это – как пристрастие к крепким напиткам или вообще всякое пристрастие. Опасность не в употреблении, а в злоупотреблении. Умение видеть различие между ними, точное ощущение границы вкуса и приличия являются следствием одним из следствий – хорошего, простого и здорового воспитания. Прекрасный пол во всех своих сословиях обладает естественной склонностью к нарядам – и я не собираюсь выступать против этой (беру на себя смелость сказать) приятной, полезной и здоровой черты характера. Щеголихи из общества, которые внушают Вам – так же, как и всем разумным людям, – отвращение, попросту не получили подлинного воспитания. Если вам не нравится Гэдсхилл, я его сожгу тем более что он застрахован…

60
МИСС ЭМИЛИ ДЖОЛЛИ

Грейвсенд, Кент,

10 апреля 1857 г.

Сударыня,

Я на несколько дней уехал из Лондона, и Ваше письмо было переслано мне сюда.

Могу с полной искренностью заверить Вас, что Ваше уныние и разочарование в собственных силах, на которые Вы жалуетесь, не имеют пи малейшего основания.

Во-первых, о «Мистере Арле». Я часто слышу похвалы этой книге и считаю, что она обладает немалыми достоинствами. Если бы я сказал Вам, что не замечаю в ней никаких следов неопытности, это было бы неправдой. Не лишним было бы и некоторое оживление действия; однако меня удивляет, что она приводит Вас в такое отчаяние, – уверяю Вас, на мой взгляд (если не забывать, конечно, что это Ваша первая книга), она была принята очень хорошо.

Насколько я помню (здесь я не могу навести точные справки), только две Ваши вещи не подошли для «Домашнего чтения». Первая, если не ошибаюсь, называлась «Ручей». Мне кажется, ее погубила путаница между предварительным следствием и судебным разбирательством. Насколько помню, их формы и процедуры, которые ни в коем случае не следует смешивать, были настолько переплетены между собой, что я оказался не в силах навести в них порядок. И вторая – повесть о том, как жена пишет роман втайне от мужа, а он узнает об этом, когда роман уже написан. По моему мнению, такое происшествие слишком незначительно и не заслуживает столь длинного описания. Однако обе эти неудачи никак нельзя считать роковыми.

Когда я говорил с мистером Уилсом о последней вещи, он сказал мне, что у Вас было намерение предложить для «Домашнего чтения» более длинную повесть. Если Вы ее пришлете, уверяю Вас, что с удовольствием прочту ее сам и, если это окажется возможным, буду искренне рад напечатать ее.

Лучший совет, какой я могу Вам дать, – это внимательней вглядываться в окружающую жизнь и стремиться к истинному и благородному в ней. Чтобы ободрить Вас, могу прибавить лишь одно: на мой взгляд, у Вас нет решительно никаких причин для уныния.

Искренне Ваш.

61
ГРАФУ КАРЛАЙЛУ [92]92
  Граф Карлайл Джон Уильям Фредерик – вице-король Ирландии.


[Закрыть]

Грейвсенд, Кент,

среда, 15 апреля 1857 г.

Дорогой лорд Карлайл,

Я уже несколько дней работаю на берегу реки, и в конце прошлой недели сюда приехала N с Вашим рекомендательным письмом. Меня не было, но так как N специально приехала с этим письмом из Лондона, миссис Диккенс вскрыла его и приняла ее. Эта дама не могла точно объяснить, что ей от меня нужно. Но она сказала, что слышала в Стэффорд-хаусе, будто у меня есть театр, в котором она могла бы выступать с чтением. Последнее было сказано с большой робостью и скромностью и после долгих колебаний.

Но дело в том, что мой маленький театр переворачивает мой дом вверх дном, его установка стоит пятьдесят фунтов и он разобран всего два месяца назад – стало быть, об этом не может быть и речи. Все это миссис Диккенс объяснила К, добавив также, что я ничего не могу сделать для ее чтений, кроме того что они сами могут сделать для себя. Она, по-видимому, согласилась с этим и, собственно говоря, видимо, еще раньше сознавала, насколько я бессилен в подобном деле.

Она рассказала, что больна чахоткой и страдает легочными кровотечениями: казалось бы, при таком условии публичные чтения – это последнее, чем следует заниматься бедняжке.

Говоря между нами, я считаю, что вся эта затея – ошибка, и думал так с самого начала. Она, к несчастью, очень смахивает на попытку разжалобить: что-то вроде дяди Тома и «разве я не человек и не брат?». Ну, пусть так, но это еще не значит, что ты можешь выступать с публичными чтениями и требовать от меня внимания к ним. Город и так зачитан со всех белых клеток шашечницы; его уже сильно замучили со всех черных – то с помощью банджо, то с помощью Эксетер-холла; [93]93
  Эксетер-холл – здание на Стрэнде в Лондоне, где происходили политические и религиозные собрания.


[Закрыть] и у меня сложилось впечатление, что такого рода оружием его не возьмешь. Я сам, например, кротчайший из людей и питаю глубокое отвращение ко всяческому рабству, но из этого еще не следует, будто мне хочется, чтобы дядя Том (или тетушка Томасина) читали мне «Короля Лира». И я убежден, что так же думают многие тысячи других.

Я так долго надоедаю Вам всем этим, ибо мне, естественно, хочется, чтобы Вы поняли, что, будь в моих силах как-нибудь помочь этой бедной даме или хотя бы дать ей полезный совет, я не преминул бы это сделать. Но помочь ей я не могу, так же как не могу дать ей никакой надежды. Боюсь, что ее затея ни к чему не приведет.

Во время Вашего отсутствия я внимательно следил за Вами по газетам и так радовался тому, что Вы пользуетесь там всеобщей любовью, словно речь шла обо мне самом или о ком-нибудь из моих близких. Но я тут же должен признаться, что предпочел бы видеть Вас здесь – слишком мало у нас хороших государственных деятелей. Я не питаю ни малейшей склонности к демагогам, но остаюсь заядлым радикалом и считаю, что политические знамения нашего времени почти так же плохи, как общественный дух, допускающий их существование. Во всех же остальных отношениях я так здоров, бодр и счастлив, как только может мне пожелать Ваше доброе сердце. Считайте, что мой политический пессимизм моя единственная болезнь.

Остаюсь, дорогой лорд Карлайл, Вашим

вернейшим и глубоко обязанным.

62
МИСС ЭМИЛИ ДЖОЛЛИ

Тэвисток-хаус,

утро субботы, 30 мая 1857 г.

Сударыня,

Вчера вечером я с величайшим вниманием прочел Нашу повесть. Не могу выразить, с какой неохотой я пишу Вам, так как мнение мое о ней неблагоприятно, хотя я вижу, сколько чувства и сил Вы вложили в ее создание.

Поймите, прошу Вас, что я не претендую на непогрешимость. Я только сообщаю Вам мое искреннее мнение, сложившееся прямо против моей воли. И разумеется, я не считаю его обязательным для других людей, хотя полагаю, что с ним согласятся многие. Я думаю, что такой сюжет невозможно изложить в тех узких рамках, которыми Вы себя ограничили. Три основных персонажа все до одного непонятны читателю, и объяснить вы их можете, только охватив куда больший срок и с большим тщанием исследовав души Ваших героев. Отъезд Элис может быть оправдан только в том случае, если у нее будет какое-нибудь веское основание считать, что, решившись на этот шаг, она спасет человека, которого любит. То, что Вы заставляете его полюбить теперь Элинор, по-моему, очень удачная и правдивая мысль, но воплощена она очень путано и почти наверное останется непонятой. Образ Элинор кажется мне вымученным и неестественным и поэтому снижает напряжение. Особенно это заметно в том месте, когда Элинор думает, что утонет.

Вообще сама идея Вашей повести настолько трудна, что требует чистейшей правды, больших знаний и уменья расцветить ее с начала до конца. А я твердо убежден, что как раз в этом отношении она страдает многими недостатками. Герои не говорят так, как следует говорить подобным людям, а те тонкие штрихи, которые, сделав жизненным описание загородного дома и окружающего пейзажа, придали бы жизненность людям, полностью отсутствуют. Чем больше Вы стараетесь обрисовать страстную натуру Вашей героини, тем более необходимым становится это общее впечатление правдивости окружающей обстановки. Оно, так сказать, заставило бы читателя поверить, что перед ним живой человек. А теперь, непрерывно вспыхивая, как большой фейерверк, лишенный фона, ее характер сверкает, завивается в спирали, шипит и гаснет, так ничего и не осветив.

И последнее: боюсь, что Ваша героиня слишком уж судорожна от начала до конца. Прошу Вас, попробуйте с этой точки зрения заново просмотреть ее чело, ее глаза, ее манеру выпрямляться во весь рост, ее благоухающее присутствие и ее вплывание в комнаты, а кроме того, и ее вопросы к окружающим – как они смеют и тому подобное – по самым ничтожным поводам. Когда она слышит, как играют ее музыку, она, по-моему, становится особенно противной.

Я не сомневаюсь, что если Вы оставите эту повесть у себя года на три, на четыре, вы придете к такому же заключению, как и я. В ней столько хорошего, столько размышлений, столько страсти и убежденности, что, если я прав, Вы, несомненно, еще вернетесь к ней. С другой стороны, мне кажется, что опубликование ее в теперешнем виде вряд ли окажет Вам большую услугу или будет для Вас приятным впоследствии.

Я, разумеется, не могу судить, достаточно ли у Вас терпения, чтобы заниматься литературой, но склонен думать, что его у Вас мало и что Вы недостаточно дисциплинированны. Когда мы чувствуем потребность что-либо написать, мы все же должны взвесить: «Насколько это выразит мою мысль? Насколько это мои собственные бурные чувства и излишняя энергия – и что же тут действительно принадлежит этому идеальному характеру и этим идеальным обстоятельствам?» Чтобы разобраться в этом, требуется много труда, но только в решимости взяться за него и лежит путь к исправлению недостатков. В доказательство искренности, с которой я нишу все это, позволю себе добавить, что сам я человек нетерпеливый и импульсивный, но уже много лет заставляю себя проделывать за своим письменным столом все то, что советую Вам.

Я не стал бы писать так много и так откровенно, если бы не Ваше последнее письмо. Оно, казалось, требовало, чтобы я отвечал Вам с полной искренностью, что я и сделал в этом письме, не умалчивая пи о чем, как приятном, так и неприятном.

Искренне Ваш.

63
ФРЭНКУ СТОУНУ

Понедельник, 1 июня 1857 г.

Дорогой Стоун, то, что я хочу сказать Вам, будет не совсем приятно, но я надеюсь на здравый смысл автора заметок и высказываю свое искреннее мнение, зная, что меня поймут так, как нужно.

Ее заметки губит избыток остроумия. Создается впечатление какого-то постоянного усилия, которое наносит удар в самое сердце повествования, утомляя читателя не тем, что сказано, а тем, как все это сказано. Этот недостаток – один из самых распространенных в мире (как я имел возможность постоянно отмечать, работая здесь), но тем не менее к нему не следует относиться легко. Ведь Вы не поставите к себе на стол epargne [94]94
  Копилка (франц.).


[Закрыть] или подсвечник, поддерживаемый хрупкой женской фигуркой, которая стоит на носочках в позе, явно не предназначенной для такого рода тяжести, и точно так же читателя огорчила бы или насторожила манера автора, который рисует мир одной только светлой краской своего остроумия, тогда как читатель знает, что в картине должны присутствовать гораздо более глубокие и темные тона. Конечно, легкость и живость – очаровательные качества, неотделимые от заметок о веселом путешествии, однако читатель должен почувствовать не только юмор автора, но и его доброжелательное отношение ко многим и многим вещам. Оно может быть выражено всего одним словом, иногда может быть достаточно намека, но без этого маленького качества никакой юмор невозможен. В этой небольшой рукописи автор слишком ко многому снисходит покровительственно и свысока, тогда как малейшее проявление участия, например, к самым простым и необразованным крестьянам или теплоты к некрасивой горничной, у которой блестело лицо, потому что она его чем-то намазала, желая произвести приятное впечатление, сразу бы изменило все. Но чтобы почувствовать эту разницу, автор должен попытаться писать иначе. Описание колокольного звона – единственное место во всей рукописи из двадцати одной страницы, которое читаешь с удовольствием. И читаешь с удовольствием просто потому, что здесь выражено какое-то чувство. Вряд ли в душе читателя найдет отклик добросовестный пересказ, сделанный равнодушным человеком, или описание, где прежде всего бросается в глаза желание автора продемонстрировать свои собственные прекрасные чувства. Зато как бывает приятно, когда все, о чем он пишет, проникнуто живым, искренним чувством! В этом как раз и заключается разница между шутливым отношением и жестокостью. И снова я должен повторить – особенно для молодых писателей: ради всего святого, никогда не пишите ни о чем снисходительно! Откажитесь от манеры, показывающей всем, как умны вы сами и какие чудаки все остальные. Все, что угодно, только не это!

Чувствуется, что у автора заметок отличный дар наблюдательности, и мне особенно понравился мальчик-посыльный и все, что о нем написано. Я ничуть не сомневаюсь, что и остальную часть дневника можно было сделать гораздо лучше, если бы только автору захотелось. Если она на минуту задумается, то поймет, что получила удовольствие от всего, что ей пришлось увидеть во время путешествия потому, что мир явился ей в живой игре света и тени, и потому, что от всего, окружающего человека, в его душу тянется бесконечное число тончайших нитей. Невозможно передать хотя бы часть этого удовольствия кому бы то ни было, показывая вещи с одной только точки зрения, где кругозор сильно сужен, – особенно когда постоянно ощущается присутствие автора, выступающего в роли благодетельницы вселенной, где прозябают миллионы низших существ. Вот почему любой читатель имел бы право возразить против заметок (если бы они когда-нибудь были напечатаны), считая их не в меру легковесными и слишком остроумными.

Поскольку, по моему мнению, вопрос этот касается только нас троих и поскольку Ваше доверие, равно как и доверие автора заметок, требует от меня исполнения долга, налагаемого узами дружбы, я считаю, что сделал все от меня зависящее. Может быть, я подошел к заметкам более критически, чем Вы того хотели или ожидали; если так случилось, то только потому, что я не остался равнодушным и хотел убедить Вас в этом. Если бы, говоря о недостатках рукописи, я не считал их легко устранимыми, я бы, вероятно, задумался, прежде чем писать о них. Но, к счастью, это не так. Нужно совсем немного, чтобы не только автор, но и читатель почувствовали мягкий, здоровый юмор и благожелательность во всем этом веселье.

Искренне Ваш.

64
ДЭНИЭЛУ МАКЛИЗУ [95]95
  Маклиз Дэниэл. – См. коммент. к стр. 59, т. 29 наст. собр. соч.


[Закрыть]

Тэвисток-хаус,

8 июля 1857 г.

Дорогой Маклиз,

Можем считать, что мы квиты. Удовольствие, которое я доставил Вам Ричардом Уордуром [96]96
  Ричард Уордур – главный персонаж мелодрамы Уилки Коллинза «Замерзшая пучина», жертвующий своей жизнью, чтобы спасти соперника, и умирающий на руках у любимой девушки. Роль Уордура играл Диккенс. Пьеса была впервые поставлена в Тэвисток-хаусе в январе 1857 года.


[Закрыть], никак не может превосходить то, которое Вы доставили мне, одобрив его. В постоянной погоне за воплощением истины, которая составляет и радость и муку нашей жизни – жизни людей, подвизающихся в области искусства, подобный образ интересен для меня потому, что дает мне возможность, так сказать, писать книгу в содружестве с кем-нибудь, а не в одиночестве моего кабинета, и позволяет узнать у читателей, какое впечатление она производит. А когда я узнаю это от читателя, подобного Вам, трудно придумать что-либо увлекательнее. Нет более интересного для меня повода излить накипевшую во мне ярость.

Ловлю Вас на слове! Когда мы кончим, я пошлю Вам эту книгу на отзыв.

Видели бы Вы, как высоко участники «содружества» оценили Вашу высокую оценку, когда я сообщил им о ней. Право, Вам было бы приятно – так хорошо оно понимает все ее значение.

Королеве, несомненно, все чрезвычайно понравилось. Я получил в воскресенье письмо самого неофициального и непридворного характера. Она послала за мной после спектакля, но я принес свои извинения, объяснив, что не могу явиться ни в каком костюме, кроме моего собственного. Когда Вы посетите Гэдсхилл?

Всегда Ваш.

65
У. ДЖ. КЛЕМЕНТУ

Тэвисток-хаус,

пятница, 10 июля 1857 г.

…Ваше письмо, полученное сегодня утром, удивило меня. Через два-три дня после получения рукописи этого бедного мальчика я отослал ее Вам вместе с письмом о ней. Я не помню точно, был ли я тогда здесь или в Грейвсенде. В таком случае я сам отправил письмо, но как бы то ни было, я твердо знаю, что отправил Вам ответ вместе с рукописью.

Точные слова моего ответа я, разумеется, забыл, ибо веду огромную переписку и должен помнить множество вещей. Я помню, что мне было трудно написать так, чтобы не возбудить ложных надежд. Если не ошибаюсь, я написал Вам, что в этом юношеском произведении есть кое-какие достоинства, но я не заметил в нем никаких признаков особенного таланта, отличающегося от простых способностей; что вряд ли автор может сделать больше того, что делают многие молодые люди, да и это не очень успешно. Я указал на различие между тем, что можно считать интересным и талантливым в кругу друзей, и тем, что адресуется широкой публике, которую совершенно не интересуют обстоятельства создания произведения и которая судит о нем только по его собственным достоинствам. Кажется, я кончил, указав, что, буде этот молодой человек захочет что-нибудь предложить в «Домашнее чтение», я сам прочту рукопись, если мне ее пришлете Вы.

Поймите, прошу Вас, что это письмо действительно было написано, и я почти не сомневаюсь, что сам его отослал.

Я должен был бы очень измениться и сменить свой характер, как змея меняет кожу, чтобы пренебречь Вами, – ведь я питаю к Вам искреннюю дружбу и меня познакомил с Вами наш бедный милый Тальфур.

66
У. Ч. МАКРИДИ

Гэдсхилл, Хайхем близ Рочестера,

понедельник, 3 августа 1857 г.

Мой милый Макриди,

Я выступал в Манчестере в прошлую пятницу. Присутствовало столько народу, что Вы и представить себе не можете. Коллекция картин на выставке изумительная. Очень приятно, с какой силой утверждает себя новая английская школа. Внимание к простым людям, проявившееся в заботе об их удобствах, также восхитительно и достойно всяческих похвал. Но им нужно больше развлечений и особенно (так мне кажется) что-нибудь движущееся, будь то хоть вращающийся фонтан. Они проводят свою жизнь у машин, и все это для них слишком неподвижно, так что искусство ускользает от их взгляда.

Надеюсь, Вы видели мою схватку с «Эдинбургом»? [97]97
  …Вы видели мою схватку с «Эдинбургом»? – Речь идет о статье Диккенса «Любопытная опечатка в «Эдинбургском обозрении» (см. т. 28 наст. собр. соч.).


[Закрыть] Эта мысль пришла мне в голову в прошлую пятницу, когда я ехал в Сент-Мартинс-холл, чтобы читать «Рождественскую песнь». И я тут же на месте написал половину статьи. На следующее утро вскочил с постели ни свет ни заря и к полудню закончил ее. Отправился в Галерею Иллюстраций [98]98
  Галерея Иллюстраций – картинная галерея на Стрэнде с большим залом для концертов и театральных представлений.


[Закрыть] (мы в тот вечер играли), сделал все дела, правил корректуру в полярном костюме в своей уборной, разбил два номера «Домашнего чтения», чтобы немедленно поместить ее, сыграл в «Замерзшей пучине» и в «Дяде Джоне», председательствовал на званом ужине, произнес множество тостов, отправился домой, четыре часа проворочался в постели, затем крепко уснул, а на следующий день был так же свеж, как бывали Вы в далекие дни своей буйной юности.

Всегда Ваш.