Текст книги "Том 30. Письма 1855-1870"

Автор книги: Чарльз Диккенс

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 25 страниц)

103
МИСС КУТС

Тэвисток-хаус,

понедельник, 30 января 1860 г.

…Я сейчас очень много работаю – убедившись, что не смогу помешать другим инсценировать свою последнюю повесть, решил потратить две недели на попытку влить в условности театра нечто совершенно ему несвойственное в смысле Жизни и Правды. Удалось ли мне это, выяснится сегодня. Питаю некоторую надежду, что французская чернь будет отплясывать карманьолу, а это сильно отличается от скучных неестественных сцен подобного рода…

104
ГЕНРИ Ф. ЧОРЛИ [127]127
  Чорли Генри Фозергил (1808–1872) – английский журналист и музыкальный критик, друг Диккенса, сотрудничавший в его журналах.


[Закрыть]

Тэвисток-хаус, Тэвисток-сквер,

пятница вечером, 3 февраля 1860 г.

Дорогой Чорли,

Могу совершенно чистосердечно уверить Вас в том, что считаю «Роккабеллу» замечательной книгой. Независимо – совершенно независимо от моей симпатии к Вам, я убежден, что, если бы взял ее при обычных благоприятных обстоятельствах, просто как книгу, мне совершенно неизвестную, я не отложил бы – не смог бы отложить ее, – не дочитав до конца. Я перелистал всего несколько страниц и, когда дошел до тени на ярко освещенной кушетке в ногах кровати, сразу же понял, что попал в руки настоящего художника. Это на редкость приятное ощущение ни на минуту не покидало меня до самого конца второго тома. Я «хороший читатель» – когда дело того стоит, – и, если нужно, мои девочки могли бы засвидетельствовать, что я искренне плакал над книгой. По-моему, Ваша повесть сделана необычайно искусно. Я не имел ни малейшего представления о том, для чего нужен запечатанный пакет, пока Вы меня не просветили, и тогда я почувствовал, что это вполне естественно и совершенно соответствует характеру ливерпульца. Обстоятельства семьи Белл описаны особенно естественно и правдиво. Они для меня совершенно новы и изложены настолько умело и тонко, что глухая дочь кажется мне не менее реальной и характерной, чем жена священника. Часть повести, связанную с отвратительной Принцессой, я читал с наслаждением, которое испытываю лишь при чтении вещей действительно интересных, и должен Вам сказать, что если бы мне предложили назвать что-нибудь более удачное, чем сцена смерти Роккабеллы, мне пришлось бы долго и тщетно оглядывать свои книжные полки. Ваши герои также меня поразили. Готов поклясться, что все они – от адвоката до Принцессы – совершенно достоверны, а Ваше проникновение в характер Розамонд свидетельствует о столь глубокой проницательности, что восхищение мое трудно выразить словами.

Я не совсем согласен с Вами по поводу итальянцев. Ваше знание итальянского характера кажется мне поразительно тонким и верным; однако, я думаю, мы должны быть снисходительными и спросить себя: разве недостатки и политическое ничтожество этих несчастнейших людей не естественны для народа, который так долго порабощен и стонет под игом духовенства? Что же до их склонности к тайнам и заговорам, то не следует ли считать, что у многих поколений их предков эту склонность породили шпионы во всевозможных обличьях – начиная от папы римского и кончая вшивым бродягой? Подобно Вам, я содрогаюсь от ужасов, которые проистекают из этих бесполезных восстаний; у меня, как и у Вас, кипит кровь при мысли, что вожаки остаются невредимыми, в то время как исполнители их воли гибнут сотнями, но что поделаешь? Бедствия этих людей настолько велики, что время от времени они непременно должны восставать. Сомневаться в том, что в конце концов их восстания увенчаются успехом, значило бы сомневаться в вечной справедливости Провидения. Победа над тиранией дается ценою многих поражений. И не будет ли слишком жестоко, если мы, англичане, чьи предки восставали так часто и боролись против столь многих зол, примемся, сидя в безопасности, выискивать под микроскопом сучок в глазу доведенных до безумия людей? Представьте себе, что мы с Вами итальянцы и что нам с детских лет ежедневно угрожает эта дьявольская исповедальня, эти тюрьмы и сбиры. Разве могли бы мы быть лучше этих людей? Разве мы были бы такими добрыми, как они? Боюсь, что я бы не был, насколько я себя знаю. Такое положение сделало бы меня угрюмым, кровожадным, безжалостным человеком, готовым на все ради мести; а если бы я грешил против истины – пусть не всегда, но хотя бы по большей части, – где мне было ее познать? В старом иезуитском колледже в Генуе или в Чиайа в Неаполе, в церквах Рима или в университете в Падуе, на площади св. Марка в Венеции или еще где-нибудь? А правительство находится во всех этих местах и во всей Италии. Я видел кое-кого из этих людей. Я знавал Мадзини и Галленга; Манин был воспитателем моих дочерей в Париже; я часто говорил о многих из них с покойным Ари Шеффером [128]128
  Шеффер Ари (1795–1853) – французский художник, написал портрет Диккенса в зрелом возрасте, наиболее реалистичный из всех портретов писателя.


[Закрыть], который был их лучшим другом. После десяти лет отсутствия я возвратился в Италию и узнал, что лучшие из известных мне там людей томятся в тюрьме или в ссылке. Я верю, что у них есть те недостатки, которые Вы им приписываете (недостатки национальные, а не личные), но, вспоминая об их бедствиях, я не нашел в себе душевных сил, чтобы выставить напоказ эти недостатки, не объясняя причин, которые их породили. Простите меня за то, что я это пишу, ибо это столь же искренне, сколь признание высоких достоинств Вашей книги. Если бы она не была для меня живой реальностью, я бы пренебрег этим расхождением во взглядах, но Вы – человек слишком серьезный и слишком способный, чтобы бояться упреков восхищенного читателя. Вы пишете слишком хорошо, чтобы не оказать влияния на многих людей. Если бы Вы сказали мне, что у Вашей книги было всего двадцать читателей, я бы ответил, что такая хорошая книга через посредство этих двадцати человек окажет влияние на умы большего количества людей, чем негодная книга через посредство двадцати тысяч; и я пишу это с полной уверенностью, ибо в моей душе эта книга навсегда заняла вполне определенное и почетное место.

Примите мою благодарность за удовольствие, которое Вы мне доставили. Я буду по мере своих скромных сил выражать это удовольствие всюду, где бы я ни был. Итак, дорогой Чорли, доброй ночи, и да благословит Вас бог.

Всегда преданный Вам.

105
МИСС КУТС

Гэдсхилл, 10 апреля 1860 г.

…Что касается моего искусства, то я наслаждаюсь им так же, как самый восторженный из моих читателей; и чувство ответственности овладевает мною всякий раз, когда я беру в руки перо…

106
ДЖОНУ ФОРСТЕРУ

Веллингтон-стрит, 11, Норд, Стрэнд, Лондон,

среда, 2 мая 1860 г.

Дорогой Форстер,

Когда я читал Вашу превосходную, интересную и замечательную книгу [129]129
  …Вашу… интересную и замечательную книгу… – Речь идет о книге Дж. Форстера «Арест четырех членов парламента», посвященной начальному периоду английской революции 1649 года.


[Закрыть], мне не приходило в голову, что ее можно назвать тенденциозной. Если бы Кларендон [130]130
  Кларендон Эдвард Хайд (1609–1674) – английский государственный деятель, сторонник Карла I, историк английской революции.


[Закрыть] не написал своей «Истории восстания», тогда я бы еще мог это допустить. Однако невозможно отвечать адвокату, который в своих собственных целях неправильно изложил существо дела, вместо того чтобы в интересах истины (а не только противной стороны) изложить это дело правильно и показать его таким, каково оно в действительности. Равным образом, я не вижу смысла говорить то, что Вы должны были сказать, не защищая каким-то образом представленную в ложном свете сторону, и я считаю, что Вы делаете это не как адвокат, а как судья.

Свидетельские показания были утаены или искажены; теперь судья их разбирает и приводит в порядок. Не его вина, если все они бьют в одну точку и подсказывают один простой вывод. И не его вина, если приведенные в порядок, все эти свидетельства позволяют (по крайней мере, на первый взгляд) сделать и дальнейшие заключения, тогда как прежде они были исковерканы и запутаны.

Я вполне могу понять, что любой человек, а особенно Карлейль, может питать уважение к тем (в лучшем смысле слова) лояльным джентльменам, которые ушли вместе с королем и были так ему верны. Однако, мне кажется, Карлейль недостаточно принимает во внимание, что большая часть этих джентльменов не знала правды и именно лояльность заставляла их верить тому, что им говорили от имени короля. Кроме того, король, несомненно, был слишком хитер, чтобы раскрыть перед ними (особенно после поражения) планы, столь соблазнительные для отчаянных авантюристов, окружавших Уайтхолл. При чтении Вашей книги мне, между прочим, пришла в голову следующая любопытная мысль: возможно, что они не подозревали истинных планов Карла – совершенно так же, как не подозревают о них и по сей день их последователи и потомки, – и я с жалостью и восхищением подумал о том, что они считали свое дело намного более правым, чем оно было в действительности. Именно эти соображения я стремился выразить в помещенной в нашем журнале рецензии на книгу. Ибо я не могу представить себе, чтобы Кларендон – или кто-либо ему подобный – сообщил потомству о том, чего он в свое время «не испытал на себе». А Вы разве можете?

Во всем повествовании я не нашел ничего, что бы мне не понравилось. Я всем восхищался, со всем соглашался и гордился тем, что все это написал мой друг. Я чувствовал, что все это верно, разумно, справедливо и в нынешние времена чрезвычайно важно. Во-первых, для людей, которым (подобно мне) до того надоели недостатки парламентского правительства, что они утратили к нему всякий интерес. Во-вторых, для шарлатанов из Вестминстера, которые, как Вам известно, – весьма и весьма отдаленные потомки тех мужей. Когда вышла «Великая Ремонстрация» [131]131
  «Великая Ремонстрация» (полное название этой исторической монографии Джона Форстера «Дебаты по поводу Великой Ремонстрации») – была опубликована в 1858 году в серии критических очерков на незадолго перед тем вышедшую «Историю Англии» Гизо. В 1860 году Форстер выпустил переработанное издание монографии под заглавием «Дебаты по поводу Великой Ремонстрации (ноябрь – декабрь 1641 г.) с вводным очерком об английских свободах».


[Закрыть], я был погружен в свою книгу и был все время занят ею, но я очень рад, что не прочел ее тогда, так как теперь прочитаю ее с гораздо большею пользой. Все время, что я работал над «Повестью о двух городах», я читал только книги, проникнутые духом той эпохи.

В заключение я хотел бы сказать, что подзаголовки на полях «Ареста пяти членов парламента» чересчур подробны. Поэтому они показались мне смешными и напомнили о спектаклях и пьесах, все содержание которых изложено в афишах.

Наконец, я бы написал Вам – я очень хотел и должен был это сделать сразу же после прочтения книги, если бы не одно ничтожное обстоятельство: я уже невесть сколько времени не могу заставить себя писать письма.

Всегда, дорогой Форстер, искренне Ваш.

107
ЧАРЛЬЗУ ЛЕВЕРУ [132]132
  Левер Чарльз (1806–1872) – ирландский писатель, автор многочисленных романов, сотрудник журнала «Круглый год». Письма Диккенса к нему опубликованы отдельным изданием.


[Закрыть]

Гэдсхилл, Хайхем близ Рочестера, Кент,

четверг, 21 июня 1860 г.

Дорогой Левер,

Получив Ваши корректуры из типографии, я их прочитал. Спешу уверить Вас в том, что у Вас не было никаких оснований для недовольства своим трудом и что он полон жизни, задора, оригинальности и юмора. У меня есть только одно предложение (оно вытекает лишь из условий публикации в журнале), а именно, что уже в первом номере следует перейти к действию. Поэтому я бы кое-что сократил и, расширив эту порцию по сравнению с той, которая была напечатана в первую неделю, Закончил бы первую часть приглашением на обед. Вспышка изобретательности у пьяного молодого человека кажется мне невероятно смешной, она заставила меня хохотать до такой степени и так весело, что я желал бы, чтобы Вы это видели и слышали. Продолжайте в том же духе. Вы напали на превосходную жилу и, мне кажется, можете успешно ее разрабатывать.

Теперь два деловых вопроса.

1. Как, когда и куда перевести гонорар на Ваш счет?

2. Принимая во внимание Уилсовы «Объявления на суше и на море», было бы лучше сократить заголовок так:

«Поездка на один день.

Роман всей жизни».

Вы не возражаете?

Ваш искренний друг.

108
ЧАРЛЬЗУ ЛЕВЕРУ

Редакция журнала «Круглый год»,

среда, 25 июля 1860 г.

Дорогой Левер,

Из письма Уилса, датированного 16-м числом (оно разминулось с Вашим письмом от 15-го), Вы увидите, что, к сожалению, уже слишком поздно задержать опубликование Вашей повести, как Вы просите. Я чрезвычайно огорчен этим обстоятельством, ибо это можно было легко сделать, если бы Вы предупредили немного раньше. Но теперь это невозможно. Если бы мы могли, поверьте, мы бы это сделали.

В первой части, которая кончается уходом гостей, приглашенных на обед, я сделал несколько небольших сокращений. Это всего лишь одна-две фразы в тех местах, которые, как мне кажется, задерживают развитие действия. За исключением того места, где герой представляет себе свой приезд в гостиницу. Здесь я вычеркнул несколько фраз, так как содержание их предвосхищается общим замыслом начала. Я также изъял короткое упоминание о бедном Джеймсе, который взял да умер после того, как Вы это написали. Пусть Вас не беспокоят эти изменения: как видите, они совершенно незначительны.

Что касается размеров еженедельной порции, то Вы совершенно правы. Около восьми колонок – это как раз то, что нужно.

Здесь, в Англии, было так сыро и холодно, что за все 48 лет, что я живу на этом свете, я ничего подобного не видел.

Не буду поздравлять Вас с 31 августа, ибо надеюсь с божьей помощью написать Вам еще до этого.

Искренне Ваш.

109
У. Г. УИЛСУ

Редакция журнала «Круглый год»,

вторник, 4 сентября 1860 г.

Мой дорогой Уилс,

Вы так описываете свой волшебный дворец, что Ваша здешняя комната кажется мне сегодня еще более пыльной, чем обычно. И какой-то очень уж земной, я бы сказал «сухопутный», вид имеют стоящие на улице разносчики и тот единственный посетитель кафе «Корона» (расположенного через дорогу от нас на Йорк-стрит), что сидит там, уронив на стол свою хмельную голову. Если Вас интересует мое мнение, Мыс Горн находится где-то за тридевять земель и между этим мрачным местом и нашей редакцией вмещается больше кирпичей и капустных листьев, чем Вы можете себе представить.

Еще до того как я допишу это письмо, какой-нибудь нечистый дух, очевидно, уже известит Вас о том, что мистер Симпсон отравился. Фредерик Чепмен вчера вечером сообщил мне, что он сделал это «в доме своего отца». Некий угрюмый и чумазый субъект, которого Джонсон представил мне нынче в лавке в качестве «того самого молодого человека, что всегда находится в Уайтфрайерс», в половине двенадцатого сегодняшнего утра выражал готовность присягнуть в том, что это «приключилось с ними через бутылку с содовой водой. Сами мистер Симпсон ему очень даже хорошо известны, и приключилось это с ними там в прошлое воскресенье». Не знаю, которое из этих двух утверждений соответствует истине – быть может, ни одно и ни другое, – но то, что этот несчастный мертв, несомненно. И когда я только что, возвращаясь из Хэверсток-хилла, проезжал мимо его дома, он поразил меня своим угрюмым и неприветливым видом; все занавески на его окнах опущены, и он стоял в ряду бесчувственных соседей, пыльный, душный, оцепеневший в своей невыплаканной печали. Газеты молчат. Мне кажется, что на них было оказано немалое давление, прежде чем они согласились не поднимать шума вокруг этой печальной истории. Голдсуорт утверждает (голос у него при этом скрипучий, а количество волос на голове намного превышает тот минимум, с которым он мог бы справиться), что его, то есть покойника, «толкнуло на это не что иное, как замужество мисс…». Возникал ли среди его пьяных видений смутный облик этой малопривлекательной особы с оловянными глазами, известно одному только богу. Фредерик Чепмен, судя по всему, считает, что Симпсон поступил весьма неучтиво, «зная о предстоящей женитьбе брата» и не отложив своего самоубийства до завтрашнего дня. Вот и все, что мне известно об этой кошмарной истории.

Сегодня утром, по дороге с вокзала, я повстречал толпу любопытных, возвращавшихся после казни Уолтуортского убийцы. Виселица – единственное место, откуда может хлынуть подобный поток негодяев. Я без всяких преувеличений считаю, что один только их вид способен довести человека до дурноты.

В Тэвисток-хаусе сегодня идет уборка, после чего он поступит в распоряжение нового владельца. Должен сказать, что этот последний ведет себя во всех отношениях безупречно и что я не могу припомнить другого случая, когда я вел бы денежные дела со столь разумным, приятным и сговорчивым человеком.

В настоящее время я весь изукрашен одной из своих нелепейших, не поддающихся никакому описанию простуд. Если бы Вам пришлось внезапно перенестись с Мыса Горн на Веллингтон-стрит, то, обнаружив здесь некое жалкое существо, скрюченное, со слезящимися глазами, шмыгающее распухшим и красным носом, Вы едва ли узнали бы в нем некогда веселого и блистательного и проч. и проч.

Все остальное здесь вполне благополучно. Отчеты о делах Вам посылает Голдсуорт. Сегодня заходил Уилки, он на неделю едет в Глочестершир. В редакции не повернуться от старых гардин и чехлов, привезенных из Тэвисток-хауса; вечером сюда зайдет Джорджина, чтобы разобрать их и большую часть подвергнуть изгнанию. Мэри в восторге от красот Дункельда, но чувствует себя неважно. Адмирал [133]133
  Адмирал – так Диккенс называет в своих письмах пятого сына, Сиднея Смита Холдимэнда Диккенса, служившего в военном флоте и умершего в возрасте 25 лет в море в 1872 году.


[Закрыть] (Сиднем) завтра отправляется сдавать экзамен. Если он сдаст его без отличия, то я уже ни в кого больше не буду верить, и тогда берегитесь, как бы и Вам не утратить свое доброе имя. Вот, право же, и все мои новости, если не считать того, что я разленился и что Уилки будет здесь обедать в следующий вторник для того, чтобы потолковать со мной о рождественском номере.

Передайте мой сердечный привет миссис Уилс и спросите ее, одобряет ли она ношение шляп, на что она, разумеется, ответит утвердительно.

Вчера на лужайке в Гэдсхилле я сжег все письма и бумаги, скопившиеся у меня за двадцать лет. От них повалил густой дым, словно от того джина, что вылез из ларчика на морском берегу; и поскольку я начал это занятие при чудесной погоде, а заканчивал под проливным дождем, у меня возникло подозрение, что моя корреспонденция омрачила лик небесный.

Преданный Вам.

Засвидетельствуйте мое почтение мистеру и миссис Новелли. Только что послал за «Глобусом» [134]134
  «Глобус» – двухнедельный иллюстрированный научно-популярный географический и антропологический журнал, издававшийся с 1861 по 1910 год в Брауншвейге (Германия).


[Закрыть]. Никаких известий.

110
ДЖОНУ ФОРСТЕРУ

Гэдсхилл,

6 октября 1860 г.

…То обстоятельство, что я пожертвовал «Большими надеждами», отразится только на мне [135]135
  То обстоятельство, что я пожертвовал «Большими надеждами», отразится только на мне. – Решение Диккенса начать опубликование своего очередного романа «Большие надежды» в журнале «Круглый год», чтобы приостановить падение спроса на журнал вследствие недовольства читателей романом Левера, было связано для него с финансовыми потерями. Роман Диккенса печатался и журнале с декабря 1860 по август 1861 года.


[Закрыть]. Положение «Круглого года» во всех отношениях достаточно прочно, чтобы ему угрожала большая опасность. Падение нашего тиража невелико, но мы уже достаточно увязли, публикуя повесть, лишенную всякой жизненности, и нет никакой надежды, что сокращение подписки приостановится; напротив, оно скорее увеличится. Если бы я взялся написать повесть на двадцать выпусков, я бы лишил себя возможности в течение добрых двух лет писать что-нибудь для «Круглого года», а это было бы чрезвычайно опасно. С другой стороны, начиная печатать ее в журнале сейчас, я явлюсь именно в тот момент, когда я больше всего нужен, и, если за мною последуют Рид [136]136
  Рид Чарльз (1814–1884) – английский писатель, получивший известность благодаря своему роману «Исправиться никогда не поздно» о перевоспитании бывших преступников.


[Закрыть] и Уилки, наш курс весьма прекрасным и обнадеживающим образом определится на два-три года…

111
ЧАРЛЬЗУ ЛЕВЕРУ

Редакция журнала «Круглый год»,

суббота, 6 октября 1860 г.

Дорогой Левер,

Должен сделать Вам одно деловое сообщение, которое, боюсь, едва ли будет для Вас приятным. Лучшее, что я могу сказать с самого начала, это следующее: оно неприятно мне лишь потому, что вынуждает меня писать это письмо. Других неудобств или сожалений оно мне не доставляет.

Публикация «Поездки на один день» быстро и неуклонно приводит к падению спроса на наш журнал. Я не могу положительно утверждать, что для читателей и для публикации в журнале Ваша повесть слишком бесстрастна и логически последовательна, но она не захватывает. Вследствие этого тираж падает, а подписчики жалуются. Три или четыре недели подряд я ожидал, не появится ли какой-нибудь признак одобрения. Самого малейшего признака было бы достаточно. Но все отзывы имеют прямо противоположный смысл, и поэтому я вынужден был задуматься над тем, что делать, и написать Вам.

Сделать можно только одно. Я начал книгу, которую хотел издать двадцатью выпусками. Я должен оставить этот план, отказаться от прибыли (поверьте, что это весьма серьезное соображение) и приспособить свою повесть для «Круглого года». Она должна появиться на страницах журнала как можно скорее, и, следовательно, публикация ее должна начаться в номере от 1 декабря. Таким образом, пока Ваша повесть не будет окончена, мы должны будем печататься вместе.

В этом и состоит суть дела. Если допустить в течение слишком долгого времени неуклонное падение тиража, то будет очень, очень, очень трудно поднять его снова. Эти трудности нам не грозят, если я теперь же приму меры. Однако без этого положение, несомненно, станет серьезным.

Умоляю Вас, поверьте, что это могло бы случиться с любым писателем. Я шел на большой риск, оставляя Уилки Коллинза в одиночестве, когда он начал свою повесть. Но он вызвал к ней необходимый интерес и добился большого успеха. Трудности и разочарования, связанные с нашим делом, огромны, и человек, который преодолевает их сегодня, завтра может пасть под их бременем.

Если б только я мог повидаться с Вами и без стеснения высказать все, о чем так тягостно писать, мне было бы гораздо легче выполнить эту задачу. Если бы, сидя рядом с Вами у камина, я мог подробно разобрать особенности этого случая и объяснить Вам, как мало в нем настоящих причин для разочарования и обиды, я бы задумывался об этой трудной задаче не больше, чем отправляясь на одну из своих обычных прогулок. Но я так ценю Вашу дружбу и такого высокого мнения о Вашем великодушии и деликатности, что мне тяжело, трудно, невыносимо писать это письмо! Более того, я несу его на своих плечах, как бремя Христиана [137]137
  Христиан – герой аллегорической поэмы Джона Беньяна (1622–1688) «Странствия паломника», проходящий через ряд испытаний на пути к истинному совершенствованию.


[Закрыть], и не сниму до тех пор, пока не получу от Вас бодрого ответа. И поэтому даже то обстоятельство, что я его уже написал, не может служить облегчением.

Если бы я сейчас попытался отклониться от этой темы, я бы все равно невольно вернулся к ней. Поэтому не буду пытаться и не добавлю больше ни слова.

Поверьте, дорогой Левер, что я всегда остаюсь

Вашим искренним и верным другом…