Текст книги "Сыновья профессора"
Автор книги: Бруно Саулит
сообщить о нарушении
Текущая страница: 9 (всего у книги 12 страниц)
20
Виктор хотел попасть в редакцию часам к одиннадцати, но из-за отвратительного настроения полдня просидел дома.
«Может быть, лучше завтра», – пытался он оправдать проволочку. Наконец все же собрался с духом и надел плащ. «Идти так идти. Неужели я боюсь?»
Прямой и самоуверенным, он прошел по аллеям Кировского парка, неторопливо отворил украшенную деревянной резьбой массивную дверь и спокойно поднялся на второй этаж.
Нередко помещения журнальных редакции во второй половине дня пустуют, у телефона сидит один-единственный сотрудник. На сей раз, наоборот, в комнате было полно народу. Люди, как рыбы, набившиеся в вершу, метались и сталкивались, а наружу выбраться не могли,
– А! Товарищ Вецапинь! – Секретарь редакции, сухощавый, черноусый мужчина средних лет в черных роговых очках, поднял руку с исписанными листами бумаги, делая Виктору знак подойти ближе.
Наклонившись над большим, сплошь заваленным рукописями столом, редактор и члены редколлегии, оживленно жестикулируя, обсуждали какую-то предложенную к печати поэму. В углу комнаты два известных писателя шумно играли в шахматы, вокруг толпилось с полдюжины, не менее, шумных зрителей.
Свободных стульев поблизости не оказалось. Виктор стал перед секретарем и пожал протянутую ему черед стол сильную руку.
– Отлично, отлично! – сказал секретарь, откладывая рукопись, которую читал, и принялся рыться в столе. – Повестушка неплохая, м-да.
Виктор внимательно разглядывал этого человека, пытаясь предугадать его суждение. Лицо секретаря, точно высеченное из камня, ни малейшим движением мускулов не выдавало его мыслей.
Рукопись была, наконец, найдена.
– М-да, – повторил секретарь, сдвигая очки на лоб. – Вот она. Мы хотим дать в декабрьском номере отрывок о метели и размышления вашего главного героя. У человека несчастье, но какие чувства, какая сила и упорство пробуждаются в нем, когда он одиноко бредет по снежной пустыне! М-да. Это у вас неплохо вышло. На мой взгляд, из вас со временем выкуется писатель. Мы думаем напечатать с пол-листа, может быть чуть побольше. Так ведь, товарищ редактор?
Редактор обернулся, подошел поздороваться и подтвердил, что действительно можно опубликовать пол-листа.
– А остальное? – спросил Виктор, почувствован, как дрогнули щеки и лицо залилось румянцем.
– С остальным, видимо, ничего не выйдет. – Редактор задумчиво посмотрел в потолок. – Читается с некоторым интересом, но литературным произведением это еще нельзя назвать.
– Возможно, товарищ Вецапинь захочет переработать спою повесть, – заметил секретарь. – В таком случае можно, конечно, не публиковать отрывок, а подождать, что у него получится.
– Возможно, – редактор пожал плечами. – Хоть я лично сомневаюсь. Лучше написать заново.
– Xе-xe-xеl – от души расхохотался один из шахматистов, тогда как другой смущенно встал и махнул рукой. – Уже третья партия. В шахматишки надо играть умеючи!
– Эдгар опять продул? – не утерпев, поинтересовался редактор.
– Готово дело! – потирая руки, воскликнул победитель.
Секретарь передал рукопись темноволосому коренастому парню, только что проигравшему третью партию.
– Эдгар, иди потолкуй с товарищем Вецапинем. – Это про метель?
– Да. Ты же читал?
– Читал, – ответил Эдгар Кулис.
Виктор знал его как автора хороших рассказов и как простого, симпатичного человека, который никогда не откажется помочь добрым советом младшим собратьям по перу.
– Здравствуйте! – Он помахал рукой Виктору. – Может, спустимся в кафе? Здесь сейчас негде уединиться.
– Можно, – согласился Виктор.
– А как будет с отрывком? – спросил секретарь, заметив, что Кулис с Вецапинем собираются исчезнуть. – Послезавтра надо сдавать материал в типографию.
– Отвяжись! – Кулис шутя показал ему кулак. – Успеем!
В кафе, занимавшем две небольшие комнаты в полуподвале, было еще пусто. Лишь официантка неторопливо расставляла по столам бокалы и рюмки.
– Кофейничек! – заказал Кулис.
Виктор не отказался от предложенной папиросы – нервы были натянуты до последней возможности. В соседнем помещении тихо пела радиола.
Кулис закурил и начал.
– Идея вашей повести весьма привлекательна: нельзя вешать голову, даже когда все кажется потерянным, потому что в нашей стране не дадут пропасть честному человеку. Герои немного странные – дикари не дикари, – впрочем, на свете бывают разные люди; надо только убедительно мотивировать их поступки. Докажите мне, что иначе они действовать не могут, и все будет в порядке!
Официантка принесла никелированный кофейник я две чашечки с наперсток величиной.
– Настоящий? – Кулис наклонялся над кофейником.
– А как же!
– Чудесно. – Он налил Виктору, потом себе. – Что может быть проще черного кофе?
Виктор не ответил. Он думал о другом, мысли кружились и мчались с бешеной быстротой.
– А сколько усилии, сколько труда понадобилось, чтобы у нас на столе появился этот божественный черный напиток! – Кулис прищурился от удовольствия и посмотрел на Виктора. – Даже такой пустяк, как размол зерна. Раздробишь слишком крупно – не будет вкуса, истолчешь в порошок – получится гуща. Подержишь немного в открытой посуде – пропадет аромат. А варка! Нет ничего легче, чем сварить кофе! – Он поднял чашечку и отпил первый глоток. – А попробуйте-ка сварить его по всем правилам искусства! Десять раз вы потерпите неудачу, и хорошо, если на одиннадцатый вам это удастся. Любое простейшее и легчайшее дело требует умения, труда. А как по-вашему, для того чтобы писать рассказы, труда не нужно, умение не обязательно? Нет, друг мой, одного лишь желания тут недостаточно! Это первая ваша бела…
Кулис поднес к губам миниатюрную чашечку и принялся потягивать ароматную черную жидкость.
– А вторая? – нахмурился Виктор.
– А вторая заключается в том. что вы, молодые, еще слишком мало пережили, слишком мало повидали на свете. Есть некая порода литераторов, именующих себя критиками. Кстати и некстати они упрекают нас в том, что мы не знаем жизни, и, как ни прискорбно, эти бедные черти отчасти правы! Помню, еще мальчишкой смотрел я американские кинофильмы и удивлялся: как могут все эти герои раскатывать на автомобилях, танцевать в барах и покупать себе разные драгоценные побрякушки, если никто из них не работает? Только потом я уразумел, что этих бездельников выдумывают люди, которые сами имеют весьма отдаленное отношение к какой бы то ни было работе… Скажите-ка, друг мой, вот вы своими руками заработали когда-нибудь хоть десять рублей? Не считая, конечно, гонорара…
Музыка в соседней комнате оборвалась, умолкли на мгновение болтавшие между собой вполголоса официантки. Казалось, все стихло лишь затем, чтобы лучше расслышать ответ Виктора.
– Я же учился, – сказал Виктор, окинув собеседника подозрительным взглядом.
– Ну вот! Совершенно незачем быть ясновидящим. чтобы заранее предугадать ваш ответ. Вы учились, вас содержало государство и родителя. Ну, а что же вы повидали, с чем познакомились вне университетских коридоров и аудиторий? Очень приятно, что нашим студентам теперь не приходится думать о куске хлеба, но малость потрудиться было бы им, ей-ей, не вредно! Где-нибудь на заводе, а то в колхозе.
Кровь бросилась Виктору в лицо.
– Ну, знаете… – начал он.
Но писатель прервал его.
– Вы, студенты, в наше время действительно, как выражаются критики, далеки от жизни! А герой вашей повести, к сожалению, еще дальше. Он должен вернуться к людям, которые своим трудом создают материальные ценности, да и вы тоже. Рано или поздно вы должны вернуться к ним – разве вы этого не чувствуете?
Виктор не успел ответить. Дверь распахнулась, и в помещение ввалилась жизнерадостная компания.
– Художники, – пояснил Кулис. – Неспокойный народ!
За столик уселись трое молодых людей и стройная смуглая женщина. Виктор всмотрелся назвать ее просто красавицей было бы слишком мало. Во всем ее существе чувствовалось нечто необыкновенно тонкое, властное и в то же время беспомощное, на фиолетово-красных губах застыло надменное и немного развязное выражение.
– Вы ее знаете? – спросил вполголоса Кулис, заметив направление взгляда Виктора. – Это Войновская. Она художница, притом довольно интересная.
– Хельма Войновская? – Виктор вспомнил имя художницы.
Спутники Хельмы вели себя довольно шумно.
– Неужели нам ничего не дадут? – волновался одни из них.
– Анс закажет, – отвечал другой.
– Так вот, – продолжал Кулис прерванную беседу. – Писать вы, бесспорно, можете. Но литература требует знания жизни, труда. Страшного, порой нечеловеческого напряжения. Без этого ничего не выйдет.
– Значит, вы считаете, что моя повесть не удалась? – спросил Виктор, болезненно сморщив лоб и еще не веря в такой оборот дела.
– Откровенно сказать, повесть слабая, – безо какой пощады объявил Кулис. – Говорят, каждый нормальный человек может написать один роман – о самом себе. Это вы уже сделали, но на дальнейшее у вас не хватило пороху! Вы пока еще не умеете или же не хотите работать. В молодости это бывает. Со временем научитесь.
– Спасибо! – Виктор встал. Голос прозвучал резко, и его «спасибо» отнюдь не походило на благодарность.
– Стоп, стоп! – Кулис схватил его за руку и посадил обратно на стул. – Нельзя так откровенно высказывать свои чувства! В жизни часто приходится выслушивать неприятные вещи. Настоящий мужчина в подобных случаях не вскакивает со стула, а пьет кофе.
Он налил Виктору и улыбнулся.
В эту минуту опять отворилась дверь, и вошел не кто другой, как Делвер.
Виктор знал, что круг знакомых ассистента его отца неимоверно широк, и все же никак не ожидал встретить здесь хирурга.
– О! – Делвер расплылся в счастливейшей улыбке. – Виктор. Победитель!
– Слушайте, доктор! – Смуглая женщина посмотрела на Делвера своими влажными глазами. – Дождемся мы здесь чего-нибудь?
– Через три минуты.
– Блестяще! Говорят, вы только что из Москвы?
– Прилетел утром.
– Видели выставку французской живописи? Правда, чудесно?
– Не пришлось, – с поклоном ответил Делвер. – Я видел, как московские хирурги оперируют сердце. Это чудесное зрелище…
– Ни малейшей фантазии? – Хельма презрительно повернулась к нему спиной. – Скажите, Кулис, что вы там пьете?
– Кофе.
– Это по крайней мере оригинально. Я перехожу за ваш столик. Здесь ужасно скучные люди. Доктор, позаботьтесь, чтобы мне принесли чашку.
Желание художницы было мгновенно исполнено.
– Познакомьте нас! – продолжала она распоряжаться, указывал рукой в кольцах на Виктора.
– Это Виктор Вецапинь, – спокойно произнес Кулис. – Что касается вас, то я уже снабдил юного друга необходимой информацией.
– Да? – Она откинула со лба иссиня-черный локон. – Я так и знала, что вы нe утерпите. Прозаики вечно болтают лишнее. Зато вы уж, наверное, пишете стихи? – Она повернулась к Виктору в полупрофиль.
– К сожалению, нет.
За соседним столом раздавались уже громкие речи. Вошедшая официантка подала Кулису записку. Он прочел и сунул ее в карман.
– Тайна, которую нельзя знать женщинам?
Художница прищурилась, подперев ладонями подбородок.
– Отнюдь! Всего-навсего вызывают в Министерство культуры. К сожалению, я лишен возможности находиться долее в вашем обществе. Разрешите проститься. Что же касается вас, Виктор, то на вашем месте я не спешил бы с печатанием отрывка. Между вами говоря, это не большая честь. Молодой человек может обойтись некоторое время без денег.
Виктор покраснел. Охотнее всего он бы встал и успел вслед за Кулисом. Но как же оставить за столиком женщину одну? Это против самых элементарных приличии!
– Вы что-нибудь написали? Интересное, да? – спросила художница.
Полуприкрытые, улыбающиеся глаза разглядывали юношу.
– Совсем наоборот. Неинтересное. Никуда не годную вещь, которую не будут печатать, – отрапортовал он сердито и одним глотком допил тепловатый кофе.
– Поздравляю!
Хельма поджала губы к опять пристально посмотрела на Виктора.
– Любую неудачу всегда можно компенсировать успехом на каком-либо другом поприще, – пустился философствовать за соседним столиком Делвер. – Как выразился наш мудрый Кенцис, «разве в тот год, когда от дождей погнила рожь, раки не лезли сами на берег?».
Художники фыркнули, а у Виктора пальцы сжались в кулаки. Доктор явно напрашивался на ссору. Почему?
– Вы огорчаетесь из-за этого пустомели? – Хельма коснулась руки Виктора. – Разве вы его не знаете?
– О нет, сударыня, мы хорошо знакомы. – Делвер подошел к ним и сел на стул Кулиса. – Можно сказать, задушевные прилете, не так ли?
– Доктор, мы здоровы! – Хельма опять прищурилась.
– Неужели? – удивился Делвер, потом заговорил совершенно профессиональным тоном. – Люди часто заблуждаются, плохо зная собственный оргазм. Здоровье порой только видимость. Мы живем, веселимся, работаем и надеемся, а в сущности, дело идет к концу. Попадешь в руки специалиста, он тебя выслушает, осмотрит и…
– Надеюсь, вы не собираетесь нас осматривать?
– Нет, потому что правда часто нежелательна. У самого здорового на вид человека иной раз находят такие хворобы, что просто жутко. Стоит пациенту узнать об этом, и он уже больше никуда не годится. Поэтому врачам иногда разрешается молчать.
Художница засмеялась.
– Уважаемый специалист, не желаете ли вы сейчас использовать эту привилегию? Ваша лекция была весьма содержательна, но нам, дилетантам, она все-таки надоела. Не правда ли, товарищ Вецапинь?
– И даже очень, – подтвердил Виктор, со злобой взглянув на Делвера. – Хотя я очень ценю старания доктора доставить нам приятное развлечение.
– Развлекаться вы будете потом. – Делвер с подчеркнуто скучающей миной закурил сигарету, пожелал им доброй ночи и вернулся к своей компании; без него там совсем иссякли разговоры.
Виктор взглянул на стенные часы было десять минут восьмого. Значит, занятие литкружка должно сейчас начаться, «академические» пятнадцать минут иссякают. Они, наверно, уже нервничают, ждут…
«Пусть ждут», – стиснул зубы Виктор. Пусть говорит кто угодно и что угодно! Не идти же ему разглагольствовать там о своей работе над произведением. которое оказалось неудачным. До этого Виктор Вецапинь не опускался и не опустится никогда!
– О чем вы мечтаете? – Художница слегка коснулась его руки.
– Просто так, – опомнился Виктор.
В кафе звучала тихая, немного печальная музыка, а Делвер, развалившись на стуле, глядел на них и загадочно улыбался. Трудно было понять – грустит ли он или радуется чему-то.
21
Осенью рано темнеет, и, когда филологи около девяти вышли из парадной факультета, над Ригой давно сияли светлые вечерние огни. На бульваре Райниса ветер теребил провода, фонари шевелились, и сквозь ветви оголенных деревьев падал свет, раскачивались тени деревьев из асфальте.
– Совсем как на корабле! – Эрик Пинне прищурился. – В такую осень колышется весь мир, того а гляди голова закружится, как у мухи. С тобой, Вальтер, этого не бывает?
Вальтер Орум неопределенно пожал плечами. Вопрос друга он даже толком не расслышал, зная, впрочем, что слышать его и не обязательно, потому что Эрик иногда говорит просто для того, чтобы что-нибудь сказать: тягостное молчание после сорванного занятия литкружка стало совершенно невыносимым.
– Слушай, Вальтер, – начал было оправдываться маленький Mиттay. – Я же сделал все, что мог! Вступительное слово на полчаса, прения пятнадцать минут. А младшекурсники перешептываются и косятся на дверь.
– Теоретиков никто не любит, старик! Это профессиональное несчастье ораторов, – сказал Эрик Пинне, судорожно разыскивал по карманам сличай. – В наше время на одних речах далеко не уедешь.
– Да ладно уж, Эрик! – заговорил, наконец, Орум. – Mиттay на этот раз не виноват.
– Может, я виноват? – После множества безуспешных попыток Эрик закурил. – Я, да?
Никто ему не ответил. Виноватого знали все трое; да разве все, что знаешь, нужно сейчас же называть по имени? И кому это поможет! Узел затянулся, все равно не распутаешь его разом.
– Ну, я домой поехал! – На углу Советского бульвара Mиттay протянул товарищам руку. – Четвертый номер идет. Вы тоже к себе, на верхотуру?
Он показал пальцем на четырехэтажный дом по другую сторону бульвара. Светлые окна в студенческом общежитии чередовались с темными как бы в шахматном порядке.
– А что ж останется?! – Орум снова надел перчатку и взял Пинне под локоть. – Пошли, Эрик!
Обождав, пока Mиттay втиснется в переполненный вагон, друзья молча пересекли улицу. Эрик плечам распахнул дверь, кивнул дежурному и двинулся наверх. Орум, расстегнув пальто, следовал за ним как тень.
– Может, чаю поставить? – предложил Эрик. – Прохладно…
– Можно. – Вальтер прилег на кровать и, сцепив над головой руки, уставился в потолок. – Вообще-то есть неохота.
– Зря ты расстраиваешься, псе уладится.
– Уладится, – повторил Вальтер, нахмурясь.
В соседней комнате пели.
– Первый курс веселится, – кивнул Эрик. – Слушай, мы бы успели сыграть партийку в шахматы, пока вода закипит!
– Неохота.
– Да что с тобой, старина?
– Со мной ничего, – Вальтер сел на кровати. – Как по-твоему, он действительно не мог прийти?
– Кто?
– Да ну Виктор, конечно! Все младшекурсники в него чуть не влюблены. Сын знаменитого профессора, молодой одаренный студент, никогда не нервничает на экзаменах, ни в чем не ведает неудач… Как тут не восхищаться, как не стремиться к этому идеалу!
– Ну, и что тут плохого? – спросил Эрик.
– Нет, плохо только то, что этот герой, этот идеал больше не выполняет своих обязательств, не думает о других людях…
Вальтер Орум сжал кулаки. Наверняка он опять сгоряча не нашел, не высказал настоящих слов! Не каждому человеку даны ораторские таланты, не каждый способен двумя-тремя фразами или просто жестом убедить людей в своей правоте. Но ведь правота, даже не доказанная, все разно остается правотой?
Вальтер Орум совершенно отчетливо помнил, как Виктор, приглашенный на собрание кружка, долго перелистывал записную книжку и, нахмурив лоб, соображал, когда он свободен. В ту минуту это была, казалось, сама олицетворенная сознательность. «Надо подумать, – сказал он, – не занят ли я в среду…»
А Вальтеру почему-то хотелось тогда еще крикнуть ему: «Брось притворяться, Виктор? Сам отлично знаешь, что не придешь. К чему же эта комедия?»
И все-таки он ничего не сказал, не сказал просто потому, что боялся обидеть Виктора. К младшему Вецапиню все старались относиться деликатно, его баловали, никогда не упрекали ни в чем, не требовали объяснений. А Виктор? Он действовал всегда под влиянием первой пришедшей в голову мысли, не считался ни с кем! Вот Эрика Пинне он взял и продал Амфимакром, нисколько не думая о том, что подобное прозвище могло быть неприятно человеку. А Эрик? Затаил ли он против Виктора хоть малейшее недовольство? Да если понадобится, этот сутуловатый, близорукий парень очертя голову прыгнет ради Виктора прямо в огонь, возьмет на себя любые проступки и провинности Вецапиня! Наверно, это и есть настоящая дружба – правда, немного односторонняя. – И вообще дружба ли это?
Песня за стенкой окончилась. Теперь кто-то тихо заигрывал на аккордеоне.
– Здорово! – Эрик Пинне уже забыл про чай. – Слушай, а может, мы сходим с тобой к малышам? Заниматься сегодня уж все равно как-то не с руки…
– Иди, иди! – Вальтер поднял голову. – Знаешь, у каждого человека бывает минута, когда ему хочется кое о чем поразмыслить. Вот и у меня сейчас. Конечно, лучше бы нам было сложить наши два ума вместе, да только ты ведь про Виктора никогда плохого слова не скажешь, никогда не придаешь его ошибок. Иди уж!
– Старик! – Эрик протянул к нему руки. – Да брось ты! В крайнем случае поговорим на комсомольском бюро. Только не сейчас!
– В крайнем случае… Все время, вот уже три или четыре года, мы ждем этого крайнего случая и стараемся, чтобы он никогда не наступил! Вечно подворачиваются смягчающие обстоятельства, не хочется досаждать другу, а когда больше нет никаких других отговорок, кто-нибудь заявляет: «Подумайте о профессоре Вецапине! Неужели не заслужил этот великий труженик и ученый, чтобы его покой не нарушался из-за каких-то проступков, вернее, из-за обычных, чисто мальчишеских выходок его младшего сына?…» С каждым днем Виктор все отдаляется я от вас, и разве мы сами не виноваты в этом…
По улице мимо общежития громыхали трамваи, и тогда в такт им начинали дрожать стекла. На электрической плитке в углу забурлил чайник.
– Ой, кипит! – Эрик кинулся к штепселю. – До того договорились, что полило через край!
Вальтер Орум опять растянулся на кровати. Эрик повозился с посудой и выскользнул из комнаты. Видно, и ему в этот вечер было как-то не по себе. В соседней комнате, наверно, рассказывали смешную историю – временами там раздавались взрывы дружного хохота.
«На комсомольском бюро…» Вальтер прикрыл глаза. Может, оно и правильно, только нередко случалось, что на этих хорошо задуманных официальных собраниях кто-нибудь перегибал палку, вместо товарищеской помощи сбиваясь на дидактическую проработку. Если и с Виктором поступить так, он заартачится, а пользы не будет. Нельзя баловать человека, но с его характером нужно считаться; не до такой степени, как до сих пор, но немножко все-таки нужно. Что, если Вецапинь выкинет сгоряча какую-нибудь непоправимую глупость? Уйдет совсем – уйдет из-за двух-трех не к месту сказанные слов?
«Нет, не уйдет! – решил Вальтер. – Виктор, может быть, избалован, много воображает о себе, а все-таки парень он не плохой. И притом невозможно жить на свете в одиночку!.»
В соседней комнате молодые, сильные голоса затянули народную песню: Вальтер и Виктор когда-то вместе пели ее на школьном выпускном вечере.
Нет. Виктор никуда не уйдет! Поблуждает еще немного и снова отыщет дорогу к своим друзьям. Может быть, сегодня вечером и у него на душе неспокойно, может. и он лежит с открытыми глазами точно так же, как Вальтер, и думает о своих товарищах, о том, как паршиво это получилось, что он не пошел на литературный кружок, где его ждало столько народу.
Вальтер вскочил с кровати, пригладил рукой волосы и вышел в коридор. Человека нельзя оставлять одного, а друга – тем более. В диске телефона-автомата палец сам находил знакомые цифры. В квартире Вецапиней к аппарату подошла Марта.
– Простите, мне нужен Виктор, – сказал Вальтер Орум.
– Сейчас посмотрю! – ответил женский голос.
Вальтер ждал.
– Вы слушаете? Виктора еще нет дома.
– Благодарю! – Вальтер положил трубку.
За окном мерцали городские огни – у домов, на улицах, в окнах. И за каждым из этих окон находилась люди – веселые и унылые, счастливые и несчастные. Если бы Вальтер Орум знал, где сейчас Виктор, он бы пошел к нему. Но Вальтер не знал.
«Завтра поговорю с ним. – Юноша выпрямился. – Завтра же. И все опять уладится».
К сожалению, наши самые добрые намерения, самые прекрасные замыслы нередко отстают от происходящих событий.
