Текст книги "Сыновья профессора"
Автор книги: Бруно Саулит
сообщить о нарушении
Текущая страница: 5 (всего у книги 12 страниц)
10
B первых числах июня у Виктора начались экзамены, и ему пришлось поднатужиться.
Правда, младший Вецапинь был не из тех, кто во время сессии день-деньской корпит над книгами, а по ночам пьет натуральный кофе, чтобы бороться со сном. Виктор по-прежнему ходил в университет когда вздумается, по-прежнему не отказывался заглянуть в кафе, по-прежнему перелистывал свою новую повесть и даже приписывал иногда по страничке, по две. Однако хорошо знавшие юношу люди могли заметить в нем некоторую перемену. Ни на чем, даже на своей повести, он не задерживался подолгу; в словах и жестах его появилась известная напряженность, никогда, впрочем, не переходившая в нервозность.
Нет, Виктор Вецапинь не нервничал и не волновался. Как физически, так и духовно он в эти дли был само здоровье, образец уравновешенности и собранности.
Некоторые студенты перед экзаменами не спят, снова и снова вылавливал ускользающую премудрость из книг и конспектов, другие вовсю стараются раздобыть балеты с вопросами. Многие приходят в университет за час до экзамена. воодушевляют или запугивают друг друга, пытаются выведать, какое настроение у экзаменатора, как проходит экзамен.
Виктор отлично спад по ночам и являлся на факультет точно в назначенное время. Его, как обычно, тотчас обступали однокурсники, засыпая вопросами, как выучил материал, не болит ли голова, на какую отметку надеется? Виктор улыбался, и эта спокойная улыбка победителя была ответом на все вопросы. Кто посмел бы сомневаться в нем, Вецапине!
Эрик Пинне где-то достал истрепанную бумажку и уверял, что это правильный список билетов. Все столпились вокруг него и, наваливаясь друг на друга, читала вопросы. Виктор, конечно, даже нс взглянул в ту сторону – ему нужды не было в подобных списках.
Издавна было заведено, что первым всегда экзаменуется Вецапинь. Характер не позволял ему торчать в коридоре или подпирать дверь в ожидании, пока выйдут другие. Несомненно, Виктор не замешкается и сегодня. Правда, экзаменатор вызывает по четыре человека сразу – пока одни отвечает, другие могут готовиться.
Вальтер Орум тоже всегда шел экзаменоваться впервой четверке. Как товарищи по школе, они с Виктором на семинарах и экзаменах постоянно держались вместе, нередко поддразнивая третьего своего однокашника, Эрика Пинне, за его нерешительность и выжидание.
Сейчас Оруму казалось, что в голове сплошная путаница, но он по опыту знал, что так бывает всякий раз и все станет по местам, когда очутишься с глазу на глаз с экзаменатором.
Взявшись за ручку двери, Виктор подмигнул Вальтеру, как бы приглашая его следовать за собой, потом улыбнулся остальным однокурсникам. Благодаря своему чертовскому спокойствию и самообладанию Виктор считался почти легендарной фигурой среди студентов.
Вальтер, конечно, пошел вместе с ним. А уже в аудитории Виктор заметил и Граву – студента, который в начале года перешел к ним на курс с заочного отделения. Возможно, Грава немножко боялся, но виду не подавал – Виктору он показался таким же спокойным и уравновешенным, как обычно.
– Посмотрим, какие билеты они вытянут, – обратился к оставшимся Эрик Пинне – Когда мы экзаменовались на первом курсе, с лестницы соседнего дома видно было все как на ладошке. Кто вытащит билет, показывает на пальцах номер. А тут ничего не узнаешь, пока не выйдут.
– Интересно, долго сегодня держать будет? – проговорил кто-то.
– Еще пяти минут не прошло, – ответил Эрик и опять уткнулся в своп бумажки. Со школьных времен у него сохранилась скверная привычка читать и повторять буквально в последние секунды перед экзаменом.
– Эрик, что, Артур не в нашей группе? – спросила Вита.
– Был в нашей.
– Почему я его сегодня не вяжу?
– И вряд ли увидишь, – неохотно произнес Эрик. – Артура не допустили к испытаниям. Он, вероятно, вообще вылетит.
– С четвертого курса?
– Паршиво, конечно. На сей раз дело не шуточное. Да, по правде говоря, какой из Нейланда филолог!
Громко хлопнула дверь. Эрик кинулся к Виктору.
– Который билет?
– Седьмой.
– Про Руставели? – Эрик заглянул о свой список. – Нет, про Низами, – усмехнулся Виктор. – Тебе, Амфимакр, опять подсунули неправильную бумажку.
– Как же так? Эйдук из второй группы уверял, что все точно!
Виктор пожал плечами. Он отделался, а Эрик пускай выкручивается, как умеет.
– Ну как? – спросила Вита, коснувшись его плеча. Вопрос был излишним.
– Так, – Виктор равнодушно махнул рукой, – Потолковали.
– «Отлично»? А что, Подник очень придирается?
Виктор снова пожал плечами.
– Я почем знаю? Ко мне не придирался.
Вита очень хорошо знала, что он не любит рассказывать о подробностях экзаменов – как сошло, что спрашивали и как удалось ответить. И все таки ей хотелось расспрашивать и расспрашивать, лишь бы хоть минутку побыть возле Виктора, слышать его голос, видеть, как oн улыбается, как хмурится.
– А я все-таки очень, очень боюсь, – созналась она.
– Чего? – перебил он с невольной резкостью. – К чему прибедняться!
– Не сердясь!
Она поглядела на Виктора, и в ее взгляде была мольба, может быть и упрек. Ну и пусть! Он уже не мог разговаривать с ней другим тоном.
– Когда ты мне дашь что-нибудь на перепечатку? – спросила девушка.
– Да нет ничего полого. Все некогда. А если бывает, отдаю машинистке из канцелярии. У тебя же замены…
– А после?
– И после надо учиться, а не стучать на машинке, – поучал он, чувствуя себя все более неловко. Интересно, по какому праву Вита его допрашивает?
– А я очень, очень жду, – сказала она совсем тихо и опять прикоснулась к плечу Виктора.
Он не ответил. Опять начинается ее вечное смирение и попрошайничество! Если бы Вита сейчас рассердилась, закусила губу к гордо удалилась по коридору, он наверняка последовал бы за ней, может быть даже попросил прощения. Но Вита никогда не умела быть гордой, постоянно оказывалась слабее, постоянно страдала, а порой утирала слезы.
– Знаешь, – остановившись, сказал Виктор, – давай лучше после поговорим, а теперь иди на экзамен. Или ты собираешься разгуливать по коридору до вечера?
– Хорошо, я пойду, только ты держи за меня кулак. И обожди, пока я выйду. Обещаешь?
И Виктор обещал – ему не оставалось ничего другого. Настроение совсем испортилось. Полуденное солнце палило вовсю, отбрасывая на пол ромбовидные блики. «Как в клетке», – сморщился Виктор и отошел в тень. Его раздражал этот беззастенчиво-яркий, назойливый свет, залила суетливость и возбуждение товарищей. Где бы пойти домой и сесть за письменный стад – так нет, торчи здесь, пока Вита не сдаст экзамен!
«Сам виноват, – бранил он себя. – Зачем обещал ждать?»
Просто уйти? Нет, это не в характере Виктора. Дав слово, он умел его держать.
«Самое отвратительное, если человек за что-нибудь берется и не исполняет», – когда-то внушил сыновьям профессор Вецапинь, и это замечание стало для Виктора непреложным законом независимо от того, выгодно это ему или нет.
Значит, нужно ждать. Он подошел к доске объявлений и стал читать развешанные приказы.
Да, Артура Нейланда не допустили до экзаменов. Эрик считает, что ему придется вообще распрощаться с университетом,
Виктор нахмурился. Если так – что это за мелочность! Что за буквоедство! Ну, пусть Нейланд нарушил нормы общественного поведения. Предположим, он вел себя недопустимо; зачем же сразу применять самую суровую меру? Можно предупредить, можно даже написать в университетскую газету. А выгонять человека – нет, это неправильно, это бесчеловечно! Пусть Нейланд действительно не создан для филологии; грозным судьям надо было смотреть раньше! Куда теперь денется человек, выброшенный с предпоследнего курса? Кто пёрнет ему четыре напрасно потерянных года?
– Читаешь? – спросил, подойдя к доске, Вальтер Орум.
Виктор обернулся.
– Читаю и наслаждаюсь.
– Чем же?
– Вашим остроумием! Вышвырнуть Нейланда на улицу. – До этого додумается не каждый, тут нужен талант.
Вальтер в недоумении уставился на Виктора, на лице которого сквозь загар проступил густой румянец.
– По-твоему, я заведую приемом и исключением студентов? – повысил голос Вальтер.
– К счастью, пока еще нет. Ты только поддерживаешь подобные решения!
Вальтер все не сводил глаз с Виктора, однако во взгляде его не было злости, предвещающей ссору или слишком горячий спор. Стоит ли связываться? у Виктора просто скверное настроение. За окном лето и солнце, а в коридорах, по выражению Эрика Пинне, царит академическая атмосфера экзаменов, и незачем нарушать ее бесплодными разговорами о человеке, оказавшемся недостойным этих коридоров и этого лета.
– Как по-вашему, Нейланд – советский молодой человек или нет? – спросил Виктор, не удовлетворившись миролюбивым молчанием Вальтера.
– Предположим, что да.
– Ах, предположим? Может быть, ты считаешь, что он пережиток капитализма?
– Этого я пока не сказал. – Вальтер принял вызов. – Хотя его художества заставляют предполагать, что этих пережитков у него более чем достаточно.
– Да? – притворно удивился Виктор. – А что же он совершил такого ужасного? Съездил в Таллин за плащами и в Вильнюс за ботинками. Не так ли?
– Об этом спроси милицию.
– А ты спрашивал?
Разговор обострялся вопреки намерениям Вальтера. Что ж, значит придется драться! Теперь уж нельзя смолчать и уйти, это была бы капитуляция. Хорошо, что не слышат остальные, не то завязалась бы настоящая дискуссия: у Нейланда, возможно, нашлись бы еще защитники.
– Видишь ли, – начал Вальтер, стараясь говорить совершенно спокойно. – Вот, скажем, Эрик живет на одну стипендию. Никаких заработков у него нет. Два стишка в год – это пустяки. Разве ему легко? Наверно, нет! Но Эрик выдержит! Еще год, и у него будет диплом, будет свое место в жизни. А Нейланд? Этому уже сейчас нужно «развернуться», ему нужны деньги, нажитые на чужой счет. Государство тратит средства на его образование; а что приобретет общество, когда такой филолог выйдет из университета? Спекулянта с дипломом, циника, паразита…
– Понятно, – криво усмехнулся Виктор. – Ну, а что Нейланду теперь делать? Мы все окончим университет. А он, выброшенный за борт, станет искать для себя иные возможности…
Вальтер не отвечал. Что-то чуждое прозвучало в словах Виктора Вецапиня. Они стояли в нескольких шагах друг от друга, а Вальтеру казалось, будто это расстояние возрастает на глазах и между ними разверзается пропасть, становящаяся все глубже и шире. Может быть, следовало продолжить разговор, доказывать, апеллировать к их многолетней дружбе. А может быть, именно молчание окажется наилучшим лекарством?
И Виктор угрюмо смотрел куда-то в конец коридора. Ему тоже не хотелось ругаться, но, распалившись, он не мог так быстро остыть, и каждый мускул его лица еще выражал напряжение. Потом взгляд его приковался к одной точке: в испещренном солнечными бликами коридоре замерцали рассыпавшиеся по плечам светлые волосы Виты.
Виктор пошел ей навстречу. Еще полчаса назад его бесила покорность и кротость, а теперь, после ссоры с товарищем, ему неодолимо хотелось взять Виту за руку, заговорить с ней по-хорошему, может быть даже погладить эти знакомые золотистые волны, о которых он когда-то так мечтал.
– Идем! – сказал ей Виктор.
– Да, – кивнула девушка. – Ты пойдешь со мной?
Лишь на миг ее слова всколыхнули в нем прежнее раздражение. Он взглянул на Виту – она покраснела и казалась такой беспомощной…
– Да? – склонив голову набок, она посмотрела Виктору в глаза.
– Да, – ответил он слегка охрипшим голосом и тотчас подумал, что поступает неправильно, обманывает и ее и себя.
11
Как бы поздно не возвращался домой профессор Вецапинь, Марта всегда дожидалась его прихода. Работа в больнице и Академии наук отнимала столько сил, что, добравшись до дома, профессор иной раз не мог даже сесть поужинать. Марта старалась создать великому труженику уют в редкие часы его досуга, заботилась о том, чтобы он хорошенько отдохнул.
А дожидаться профессора Вецапиня было нелегкое дело. Он возвращался то под утро, то среди ночи, а случалось, не показывался дома и по два дня кряду. Тогда Марта собирала ему кое-что поесть и ехала в больницу. Ей почти никогда не удавалось увидеть профессора, да это было не так и важно. Лишь бы он не остался там голодный, заброшенный и даже в горячке работы чувствовал бы, что на свете есть человек, который о нем думает и заботится.
Вечный насмешник Делвер сказал Марте однажды, что принесенным ею обедом можно накормить целую палату, а потом с самым серьезным видом стал объяснять, что профессор здесь ни в чем не нуждается, так как а больнице есть кухня и пол-дюжины поваров. Пусть так: разве Марта не знала, как привык старший Вецапинь к домашнему столу, даже к своей ложке и глиняной кружке?
Нет, куда и когда бы ни приходилось ей ехать, как долго ни приходилось бы ждать по ночам – Марта была всем довольна, она даже в мыслях никогда не жаловалась на свою жизнь, которая вся заключалась о заботах о профессоре Вецапине и его доме.
Профессор запаздывал и в этот вечер. Марта слышала, как около одиннадцати вернулся и заперся в своем комнате Виктор. Петер опять корпел дома над своими бумагами. В квартире парила тишина, стенные часы в столовой пробили половину первого, за окном утих уличный шум. а профессора все еще не было.
Марта очнулась от короткой, тревожной дремы: ей показалось, что в кабинете бродит кто-то чужой, воровато шнырит по углам, может быть лаже роется в столе и шкафу.
Марта открыла дверь и прислушалась. Было совсем тихо, лотом она расслышала. что там все-таки кто-то есть. Только не профессор – у него не было привычки ходить на цыпочках даже ночью; погруженный в свои мысли, он шагал всегда ровной, тяжелой поступью, которую она узнала бы сразу.
Помешкав в нерешительности. Марта подошла к выключателю и зажгла в кабинете свет. У стола, ссутулясь, сидел профессор Вецапинь.
– Марта? – Он поднял голову и поглядел на нее заплывшими, воспаленными глазами.
– Я, – сказала она и тотчас заметила, что усталость профессора какая-то необычная. – Вы, наверно, кушать хотите. Я сию минуту…
– Спасибо, не нужно. – Он снова опустил тяжелую голову на ладони, и Марта ясно расслышала, как тяжело дышит Мартин Вецапинь.
– Вы заболели. Ложитесь скорее, – сказала она и почувствовала, что голос ее почему-то слегка дрожит. – Может, Делвера позвать? Он ведь дежурит, да?
– Не нужно. Я посижу. Просто устал. – как бы оправдывался Вецапинь. Потом он выпрямился, сжал кулаки и проговорил со злостью: – Некогда мне болеть, некогда, понимаешь?
– Да разве болезнь спрашивает про это? – Марта присела рядом с профессором.
– А! – Он опять выпрямился. – Не спрашивает, так спросит! Я заставлю! Иначе не стоит жить… Погаси свет, глазам больно. Не больно, а так…
Марта повиновалась. Кабинет опять погрузился в темноту, лишь со двора в окно пробивался отсвет, позволяя различить очертания предметов и фигуру профессора.
– Устали вы очень, – сказала Марта.
– Устал? – переспросил он, точно сквозь сон. – Устал, говоришь. Вот и в больнице болтают то же самое. Глупости! Человек устает только от безделья. Давеча, когда я пошел в квартиру, мне показалось, что жизнь только-только начинается. Ты понимаешь? Хотя ист… Вог Делвер меня бы понял. Правда, у него есть голова на плечах. Мне бы сейчас его годы!..
Марта молчала. Редко, очень редко Мартин Вецапинь разговаривал с ней так, как в эту ночь.
– Все люди должны умереть. – Говорил он. – Почему? Или, вернее, почему так рано? Однажды в университете нам рассказывали про Парацельса. Он хотел победить эту человеческую слабость. И умер. Ведь и меня ждет то же самое? Нет, ты скажи: ждет, да?
– Не надо так говорить, – умоляла Марта.
– Вот видишь, это самое ужасное. В одно прекрасное утро меня не станет, а жизнь пойдет своим чередом. Как же так? Почему без меня?
Опять наступила тишина. Где-то тикали часы, а рядом дышала два человека. Один спокойно и тихо, другой с храпом, неравномерно.
– Глаза – это пустяка. Тут дело в сердце. Я знаю такие случаи, сам сколько раз видел – у других. Теперь, видно, пришел мой черед.
– Прилечь вам надо скорее…
– Работать мне надо. Много, много работать, – упрямился профессор Вецапинь. – Завтра, послезавтра, долго работать. Теперь мы почти у цели. Когда-то хирурга резали только руки к ноги, мы будем резать сердца. Просто и безошибочно. Если не я, так Делвер будет. Человек должен прожить жизнь так, чтобы оставить что-нибудь после себя. Если будущее поколение скажет, что Вецапинь расширял его кругозор, изучал тому, чего до него не умели, тогда хорошо. Тогда я могу быть спокоен. Вот как.
Большой и трудный, он встал из-за письменного стола. Было уже половина второго. Мартин Вецапинь пошел спать, а Марта бодрствовала до утра.
12
Никто в больнице не представлял себе, кан можно обойтись без профессора Вецапиня. Поступили и увольнялись врачи, сменялся прочий персонал, лишь профессор стоял как дуб, вросший корнями в землю, а ветвями упершийся в небо. Он бывал там в самое различное время, всякий мог попросить у него совета и помощи, поговорить с ним как с отцом или старшим братом. Каждый человек, соприкасавшийся с этим могучим, седовласым тружеником, чувствовал себя выздоровевшим, обновленным, спасенным от всех напастей.
К профессору Вецапиню ехали больные из других республик, и многие потом гордились тем, что их оперировал и лечил именно этот хирург. Операционная много лет не знала неудач и ошибок – все протекало благополучно, потому что за все отвечал он.
И вдруг в больнице не стало Вецапиня. Профессор лежал дома, расхворавшись не на шутку: дерево, которое не скрипит, обычно ломается в одно мгновение или, в лучшем случае, даст трещину до самой сердцевины. Казалось, злая болезнь со свирепою радостью мстила теперь человеку, вырвавшему за десятки лет из ее когтей тысячи жертв.
Врачи обнаружили у профессора Вецапиня серьезное сердечное заболевание. Однако жизнь больницы от этого не замерла, число операций не сократилось.
Кто-то должен был взять скальпель Вецапиня о свои руки. Эта трудная обязанность выпала на долю Делвера, и он не испугался, ему ни на минуту не пришло о голову отойти в сторону и сказать «нет».
В первый день болезни профессора Анс Делвер как ни в чем не бывало сидел в кабинете и курил свою традиционную утреннюю сигарету. Через четверть часа должны были начаться операции, за стеной встревоженно суетились люди, а он был такой же, как всегда, совершенно спокойный и немножко вялый.
Без стука вошла сестра Прэделит. Делвер поднял голову и посмотрел на все.
– Доктор, вы знаете, что профессор заболел?
– Знаю, – Делвер равнодушно выпустил кольцо дыма и глядел, как оно медленно рассеивается, теряя свою форму и плотность. – Ночью мне позвонили.
– Через пятнадцать минут должны начаться операции.
– Через тринадцать, – уточнил Делвер, взглянув на ручные часы.
Прэделит заглянула в блокнот.
– Два желудка.
– А потом?
В эту минуту вошел директор больницы. До сих пор Делвер знал его больше по фотографиям в газетах и журналах. Худощавый, ниже среднего роста директор как в словах, так и а жестах умел сохранять степенное достоинство, придающее человеку авторитет в глазах подчиненных.
Делвер положил сигарету и встал. Директор молча подал ему руку. От пепельницы вилась кверху одинокая струйка дыма.
– Товарищ Делвер, – опершись о край стола, начал директор, – вам придется замещать профессора Вецапиня. Неделю, две, месяц или больше – не имеет значения. Вы ведь работали вместе с профессором, не правда ли?
– Как будто бы так, – Делвер снова взглянул на часы. – Без девяти минут десять. Извините, товарищ директор, я должен идти в операционную. – Он наклонился и вышел своей обычной, вялой походкой.
Директор посмотрел на сестру Прэделит.
– Выдержит ли? – спросил он, больше обращаясь к самому себе.
– Выдержит, – ответила она так же тихо. Ее ответ показался директору не слишком уверенным и не очень убедительным.
Персонал операционной, возможно, и волновался, лишь у Делвера не было времени для сомнений. Все шло по заведенному порядку. Делвер и без того часто оперировал сам, на сей раз разница заключалась в том, что за его спиной не стоял Вецапинь. И за его скальпелем на сей раз, помимо ассистента и сестер, тревожно следил директор из своего кабинета. Делверу это было безразлично – так по крайней мере казалось людям, видевшим его уравновешенные, несколько даже медлительные, но, безусловно, уверенные движения.
Две операции были окончены. Делвер старательно умылся и, откинувшись в профессорском кресле, с наслаждением курил уже четвертую сигарету.
– Вы пойдете домой? – спросила Прэделит.
– Нет, – отрубил он.
Из кухни ему принесли обед. Метузал, зашедший справиться о самочувствии доктора, с кем-то поспорил в коридоре, что после такой бани Делвер съест самое меньшее две порции борща и пяток котлет.
Точно наперекор Метузалу, Делвер суп только попробовал и отодвинул тарелку.
– Свекольник, – улыбнулся он сестре Прэделит. – Знаете, точно такой суп я хлебал в детстве. Что там еще? Котлеты? Можно попробовать, хотя, между нами говоря, настоящие котлеты можно получить только в ресторане аэропорта. Повар там первоклассный.
Прэделит вздохнула: Делвер ни капельки не изменился!
– Эти котлеты дают диетикам, да? – спроси он.
– Нет, всем больным.
– Но я же здоров! – Делвер горестно развел руками. – Знаете, я все-таки сбегаю на полчасика. Если кто спросит, пусть подождет. Надо перекусить. Да, между прочим, налейте-ка мне немножко, скажем сто граммов, спирту…
Не дожидаясь, пока спирт и вода перемешаются, Делвер зажмурился и поднес стакан к губам. Глоток – и по телу пробежал огонь. Казалось, горло и грудь оцарапали сотни иголочек.
– Спасибо! – галантно поклонившись, хирург вышел в коридор.
Почтительно поздоровался санитар, с уважением и изумлением смотрела няня, возившаяся с обеденной посудой. На человека свалилась вся тяжесть ответственности, почти непосильный груз, а он несет его и в ус не дует. Веревки у него вместо нервов…
В саду Делвера охватил ласковый июньский ветерок. На улице ветра не было: день показался невыносимо жарким, в летнем зное трудно было дышать. Расстегнув верхнюю пуговку сорочки, Делвер спустил пониже узел галстука и пошел, широко размахивая руками, чтоб создать вокруг хоть какое-то движение воздуха, освежиться после четырех часов неимоверного напряжения.
За углом показался знакомый буфет, и Делвер, недолго думая, завернул туда, В лицо ударило кислым запахом. У стойки двое мужчин о спецовках тянули из кружек пиво, закусывая колбасой.
Делвер опустился на стул и, поморщившись, смахнул со столика объедки. Буфетчик заметил госта и подошел.
– Что дашь закусать, старик? – спросил Делвер.
– Пожалуйста, что гражданин желает!
Буфетчик был очень любезен, однако выбор не отличался разнообразием: бутерброды с сыром, засохшее пирожки да какое-то печенье.
– И только? – спросил Делвер надменно. – А это у тебя что за кругляшки? – Он перегнулся через стойку и показал на тарелку в самом углу.
– Котлеты, – пояснил буфетчик. – Рубль десять.
– Ладно. Дай мне три кругляшки и парочку бутербродов с сыром.
– Пивца не нужно?
– Нет, – мотнул головой Делвер. – Дай мне нарзан или лучше «Ессентуки».
Оказалось» что столь изысканных напитков в буфете нет. Был только «Театральный», совсем приторный на вкус.
– Сахарин, – вздохнул Делвер и одним духом осушал стакан. Потом взялся за поданные закуски я съел их с аппетитом лесоруба, присевшего на пенек среди поваленных деревьев.
Вероятно, утоленный голод возвращает человеку чувство собственного достоинства. Во всяком случае, Делвер появился в больнице прежним, хладнокровно-небрежным и вместе с тем взыскательным начальником.
Он позвонил в настольный колокольчик. Вошла сестра Прэделит.
– Послали профессору цветы? – спросил он, выдержав паузу.
Оказалось, что не послали. Никому не пришло в голову.
– Послушайте. – Делвер забарабанил пальцами по столу, – так культурные люди не поступают. Позовите Метузала. Или нет, не надо. Вагоны разгружать он еще мог бы, а в цветах этот верзила ничего не смыслит. Вызовите сестру Сарму. Вы ее знаете?
– Из десятого отделения?
– Да. Пусть скажет заведующей, что я вызываю.
Прэделит вышла. Делвер остался один. И зачем ему понадобилась эта игра? Он ведь знал, что у Айны с Петером Вецапинем что-то расстроилось, а сам же опять посылал ее в этот дом.
– А, не все ли равно! – Делвер глубоко затянулся и безжалостно затушил недокуренную сигарету. Иначе он не умеет! Когда нужно быть естественным и простым, сам дьявол заставляет его ломаться и фокусничать; вместо того чтобы пожалеть себя и других, он растравляет раны, стремясь изведать всю глубину мучительных переживаний. Что за проклятый характер!..
Aйнa вошла без стука. Она торопилась, темные локоны выбились из-под белой шапочки, щеки разрумянились, а взгляд был почти сердитый.
– Вы меня звали? – спросила она, своим тоном давая понять, что не намерена задерживаться здесь надолго.
– Очевидно, так. – Делвер был сама неторопливость.
– Можно узнать зачем? Я работаю!
– А вы думаете, я бездельничаю? Все мы работаем. товарищ Сарма. Вы сказали заведующей, что вас вызвал я? – продолжал Делвер все так же спокойно.
– Ну и что?
– Вам придется съездить к профессору Вецапиню. Адрес вам, надеюсь, известен?
– Ну, знаете! – вспыхнула Айна.
– Знаю.
– И вы полагаете, что я подчинюсь вашему капризу?
– Товарищ Сарма! – Делвер посмотрел на нее серьезно и строго. – Это у вас капризы, а не у меня. Впрочем, об этом в другой раз. Вы отлично понимаете, что профессора нам нельзя оставлять одного, а я сейчас не могу поехать. Кто еще бывал у профессора Вецапиня? Вы. Значит, можем же мы соблюсти приличия? Кроме того… ну ладно, я напишу профессору записку…
Он набросал на листке своим корявым почерком несколько строк.
– Вот, пожалуйста, – Делвер протянул ей конверт и сторублевку. – Надеюсь, нам удастся достать мало-мальски подходящие цветы.
Айна Сарма строптиво кивнула и вышла. На мгновение Делверу показалось, что необходимо окликнуть, вернуть девушку, сказать ей нечто совсем другое… Да, конечно, необходимо – только он-то, к сожалению, не способен на это!
Летнее солнце било в окна кабинета. Он подошел опустил штору и увидел, как Айна идет по двору быстрой, легкой походкой. И Ансу Делверу показалось, будто от него уходит не она, а нечто неизмеримо большее. Уходит частица его самого, лучшая частица, которую не вернешь уже никакими силами, так нельзя вернуть минувшие дни.
– Доктор, – произнесла за его спиной сестра Прэделит, – только что привезли пострадавшего при катастрофе. Ранение головы.
– Готовьте больного, – не оборачиваясь, ответил Делвер. – Я иду.
