Текст книги "Сыновья профессора"

Автор книги: Бруно Саулит

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 12 страниц)

18

В конце сентября к Виктору совершенно неожиданно зашли его однокурсники Эрик Пинне и Вальтер Орум.

– Извини за вторжение, – начал Вальтер. – Хотели с тобой поговорить. Ты не работал?

– Нет, просто смотрел картинки.

Виктор поднялся с тахты и отложил «Огонек», – он читал там приключенческую повесть.

– Интересно? – спросил Эрик.

– Ничего. Под конец выдыхается немного.

Он зевнул и предложил приятелям садиться. Эрик развалился на тахте и тотчас впился близоруки глазами в журнал. Вальтер сел к письменному столу.

«Всегда официален: настоящий начальник! – усмехнувшись, подумал Виктор. – Интересно, зачем они пожаловали?»

Эрик вынул из кармана измятую пачку папирос и закурил.

– A ты не хочешь? – спохватившись, спросил он Виктора.

– Нет, спасибо. Ну, Вальтер, что стряслось?

– Да ничего не стряслось! Просто хотели поболтать с тобой насчет литературного кружка. В университете тебя совсем не видно.

– Никак не выбраться, – кивнул Виктор. – Дома хлопот по горло.

– С повестью?

– Ну, ясно. Теперь разделался. Отнес в редакцию.

– Сколько листов получилось? – спросил Эрик. – Десять будет?

– Семь. Надоело размазывать.

– Значит, тысчонок двадцать отхватишь. Это деньги! Мне за поэму полторы дали.

– В молодежной газете? – спросил Виктор.

– Да. Ты читал? Ну как?

– Честно говоря, не нравится. Все время писал официальные стихи, совал в них трактора и знамена, а теперь ударился в другую крайность. Герои только и делают, что гуляют пол луной и целуются. Я ожидал большего.

– А форма? – не сдавался раскритикованный автор.

– Что форма! От твоих амфимакров мне ни холодно ни жарко. Рифмовать ты умеешь, амуры у тебя на месте Но я хочу видеть любовь, о которой ты пишешь.

– Ну, что касается любви, – не утерпел Вальтер, – каждый любит по-своему. Некоторые только требуют от других, а сами…

– Ты бы мог выражаться яснее. Договаривай, если имеешь в виду меня. Я бросил Виту, да? Такое поведение недостойно советского молодого человека?

– Приблизительно так.

Вальтер не сводил глаз с Виктора. Видно, опять не миновать спора.

– Если непонятно, то могу повторить. – Виктор повысил голос. – Это мое личное дело!

– Ты думаешь?

– Да, я так думаю.

Виктор взял со стола журчал и с шумом бросил на полку.

– Вита ушла из университета, – неуверенно заметил Эрик. – Уехала в Цесис.

– Вы, наверное, хотите, чтобы я привез ее обратно? И всю жизнь водил бы за ручку? В таком случае ваш визит бесполезен, могли бы не утруждаться.

В передней хлопнула дверь, тяжелые, ровные шаги раздались по всей квартире.

– Отец? – спросил Эрик.

– Да. Побежите ему жаловаться? Боюсь, что у профессора Вецапиня не найдется времени для разговора с вами.

Вальтер встал.

– Ты, наверное, считаешь, что сейчас опять проявил незаурядное остроумие и смелость? А по-моему, тебе бы стоило посмотреть на себя более практически. Весьма возможно, что твои дела далеко не в таком уж блестящем порядке! Ну, да если тебя сегодня опять одолело самомнение – ладно, поговорим в другой раз.

– Нет, почему же? – Виктор с невозмутимым видом указал однокурснику на стул. – Выкладывай заодно уж!

Эрик хотел вмешаться и закашлялся. Тут только Виктор заметил, что долговязый, худой парень не не только не отдохнул за лето, а, наоборот, ослабел и похудел еще больше. В тумбочке письменного стола у Виктора стояла початая бутылка нарзана. Он налил в стакан и протянул Эрику.

– Выпей! Пройдет.

Эрик действительно перестал кашлять.

– Черт знает, першит что-то в горле, – улыбнулся он через силу. – Наверное, от табака…

Виктор немного смягчился.

– Давайте поговорим, как люди, – предложил он. – Зачем вечно цапаться? Ты мне хотел что-то сказать, Вальтер.

– Ничего особенного. Через неделю у нас собрание литкружка. Там теперь полно молодых, с первого курса. Эрик согласен рассказать им про свою поэму, может быть, ты расскажешь, как работал над повестью?

– Не знаю, будет ли время. – Виктор неопределенно развел руками. – Наверное, редакция заставит еще повозиться…

– Мы можем перенести собрание, – предложил Эрик. – До пятницы ты и правда не успеешь.

Виктор задумался. Ему было совершенно безразлично, когда состоится собрание, но отказывать напрямик не хотелось: товарищи обидятся, опять завяжется спор с ненужными резкостями.

– Да чего там переносить!

Виктор взял записную книжку и притворился, будто просматривает свое расписание.

– Значит, договорились?

Вальтер протянул руку, и Виктор пожал ее в знак подписи. Часы в столовой пробили половину седьмого.

– Надо идти, – сказал Эрик. – Немножко подготовится к семинару. Ты завтра будешь?

– Не знаю, удастся ли, – пожал плечами Виктор. – Возможно, зайду.

В дверь постучали. Марта позвала Виктора и его гостей обедать.

– Нет, нет, спасибо, – отказался Вальтер и, взяв Эрика под локоть, подтолкнул к выходу. – Мы только на минутку. Не беспокойтесь, пожалуйста.

Если бы Виктор стал уговаривать гостей, возможно они и остались бы пообедать. Но у младшего Вецапиня были другие планы: в семь кончаются занятия на медицинском…

– Ты тоже уходишь? – спросила Марта.

– Я их провожу. Делвер сегодня будет?

– Наверно, придет попозже. Они же теперь каждый вечер работают с отцом.

– Пишут? – заинтересовался Эрик.

– Об операциях на сердце, – ответил Виктор, надевая плащ. – Ну, двинулись?

Они вышли вместе, но Марта знала, что пути их разойдутся на первом же перекрестке. У Виктора была свои дела. Он почти не обедал дома, возвращался поздней ночью, сам отыскивал что-нибудь в буфете, закусывал наспех и ложился спать.

Виктор никому ничего не рассказывал. Да и кому? Петер на практике в Ленинграде, у профессора нет свободной минутки. Ведь не Марте же!

И действительно – кто она в этом доме? Посторонний человек, которого не касаются семейные отношения Вецапиней? Вецапини встают и ложатся спать, уходят и возвращаются, они думают, решают и действуют, а она только молча следит из своего угла, не нужно ли чего-нибудь отцу или сыновьям.

И все-таки, прожив в этом доме много лет, Марта научилась по самым ничтожным приметам, по обрывкам слов, по малейшим жестам распознавать, каково настроение этих трех мужчин, какие заботы навалились на их плечи, какие замыслы не дают им спать по ночам.

Марта знала и видела многое, но, лишь когда Петер уехал в Ленинград, она поняла, что этот простой молчаливый парень является поистине душой семейства Вецапиней. У Виктора с отцом не было никаких точек соприкосновения, не говоря уж о близости. Виктор то ли стыдился, то ли был слишком горд, чтобы обращаться к отцу за каким-нибудь советом. Марта отлично знала, что у Виктора не держатся деньги в кармане. Стипендии у него быстро таяла, и он страдал от безденежья, но никогда не просил денег у отца – выручал старший брат Петер.

Петеру же Виктор рассказывал о своих успехах и огорчениях – братья доверяли друг другу. Притом и Петера находилось о чем поговорить и с отцом. Таким образом старший сын представлял собой как бы мост между двумя вершинами семьи Вецапиней.

Теперь, когда этот мост отсутствовал, горные вершины оказались не только разобщены, но и отдалились друг от друга.

Виктор почти не жил дома, а значит, не работал и не учился. Довольно часто звонили его однокурсники, даже иногда заходили, разыскивая Виктора, – очевидно, беспокоились о нем и хотели в чем-то помочь. Но он уперся, не слушал никого и все больше отрывался от них. Зато Мартин Вецапинь накинулся на работу и на свои исследования с всепоглощающей страстью, свойственной лишь людям, постигшим, что им суждено прожить недолго.

Марта видела, что распад семья Вецапиней заходит все дальше – есть общая фамилия и квартира, в отношениях, связывающих отца с сыновьями и брата с братом, уже нет. Более чем когда-либо, она сознавала свою незначительность и бессилие; лишь та красивая, грустная женщина, что глядит с портрета в кабинете профессора, могла и умела объединять всех своих трех мужчин. Марта для этого стишком слаба, ей не дано таких прав.

Тяжкой походкой усталого человека к столу подошел Мартин Вецапинь. Годы и перенесенная болезнь согнули его плечи и спину, но огромная, массивная фигура все еще выражала могучую, почти несокрушимую силу. Глаза чуть-чуть сузились, и все-таки под его прямым взглядом каждый чувствовал, что профессор видит все, даже то, что таится в глубине.

– Виктора нет? – спросил он низким, хрипловатым голосом.

– Ушел. Какие-то дела у него.

Марта тоже села за стол, зная, что профессор не любит обедать в одиночестве.

Они долго молчали. Вецапинь налил ceбe вторую тарелку щей, но ел без аппетита.

– Вон как устали опять, – с упреком сказала Марта. – Хоть сегодня-то отдохнули бы.

– Ерунда, – буркнул профессор и отодвинул тарелку. – Через десять минут Делвер будет здесь.

– И опять до двенадцати?

– Сегодня подольше. В больницу пришло много писем. Не мы единственные кромсаем сердца.

– Вам нужно выспаться. Утром опять на работу!

Марта стала убирать со стола.

– Высплюсь в могиле. – Вецапинь медленно встал. – Пусть тогда работают сыновья.

– Сыновья, – повторила Марта, взглянув на профессора. – Не знаю, может, это не мое дела. Надо бы вам поговорить с Виктором.

– Да? – Вецапинь поднял брови. – А что случилось?

– Пока ничего, а может и случиться. Виктор так поздно возвращается. – Разве вы знаете, где он проводит вечера?

– Нет, не знаю. Мне и не надо знать.

– А может, все-таки надо? Ему только двадцать четыре года, и он ваш сын.

– Он Вецапинь! – повысил голос профессор. – Сроду не бывало, чтобы кто-нибудь из Вецапиней сделался негодяем или любителем легкой жизни. С Виктором я потолкую, это можно. – сказал он, как бы успокаивал себя. – Когда придет Делвер, свари нам кофе. Только не ячменного. Сердце у меня в порядке!

Делвера не пришлось долго ждать. Вскоре после половины восьмого раздался его короткий звонок. Слегка разрумянившийся (на сей раз всего лишь от быстрой ходьбы), ассистент профессора, не дожидаясь особого приглашения, уселся в глубокое кресло и шваркнул на cтол портфель.

– Из больницы? – спросил Вецапинь.

Делвер кивнул.

– Что там нового?

– Профессор, да вы же сами вышли из операционной всего два часа назад! За это время в мире не могло свершиться больших перемен.

– Значит, не резал?

– Чуть-чуть. Один гражданин сунулся под троллейбус. Теперь лежит и обдумывает свое поведение.

Профессор нахмурил лоб.

– Что он себе поломал?

– Ничего особенного, – сказал Делвер с ласковой улыбкой. – Несколько ребер и голову.

– Ты с ума сошел. – Вецапинь встал и оперся ладонями об стол. – Почему не звонил? Ты же был один.

– Ну и что ж? Взял и заштопал.

– Я вижу, ты без резни дня прожить не можешь!

– Правильно, – вздохнул Делвер. – Надо же чем-то заняться. Ведь вы мне запретили бороться с зеленым змием.

Вецапинь взглянул на своего ассистента и расхохотался. Если есть люди, чей смех поэты сравнивают с серебряными колокольчиками или соловьиной третью, то смех профессора, в лучшем случае, вызывал представление о раскатах грома.

– Тебе, черту, запретишь! – наконец выговорил он. – Помню, когда я еще учился, нам один доцент говорил, что каждому человеку отмерена определенная норма спиртного. Выпил ее – и крышка. Тебе, видать, отпустили несколько бочек сверх нормы! Как же я тебе запрещу?

– Приказания начальства – закон. – Делвер сидя поклонился. – Я свое еще наверстаю!

– Ладно. – Профессор сел и принялся рыться в столе. – Вот гляди-ка!

Он достал с полдюжины писем. Делвер взял один и конвертов и стал разглядывать штемпель.

– Из Таганрога?

– Есть из Москвы, из Праги. Много интересного. Все-таки видишь, что люди пробовали и что им не удавалось.

– Тот, кому удалось, небось не напишет! – усмехнулся Делвер.

Профессор нахмурился.

– Не напишет? Это почему же? Разве у нас частная лавочка?

– Да нет, не для того, чтоб скрывать. Просто у людей, которые делают дело, нет времени на писанину!

– А у меня есть время? – Профессор хлопнул ладонью по столу. – Профессору Гриценко я уже ответил. У старика колоссальный опыт, надо бы встретиться.

– Он приедет?

– В восемьдесят два года не путешествуют. Магомет сам пойдет к горе.

– Когда же вы уезжаете? – вдруг оживился Делвер.

– Это тебе было бы на руку! – заулыбался Вецапинь, но до громовых раскатов не дошло. – Нет, голубчик, я никуда не поеду! Иначе ты тут перережешь не только больных, а и весь персонал. Ехать придется тебе!..

– Мне? – Делвер ле верил своим ушам.

– А что ты удивляешься? Пора, наконец, выходить в люди. Ты же еще нигде не бывал дальше нашей операционной. Отправляйся и действуй!

– Когда же?

– Дни через два-три. Позвони в аэропорт, закажи билет и лети на здоровье!

– Так, – протянул Делвер.

По этому единственному словечку профессор не понял, доволен его ассистент или нет. Да это и не играло роли. Хирург должен служить людям независимо от того, удобно это ему или нет, остается ли у него свободное время, или он вечно должен мчаться, как на пожар.

Делвер не любил торопиться, хотя и в медлительности его нельзя было упрекнуть. Недаром профессор еще несколько лет назад увидел, что из этого довольно неуравновешенного парня выйдет толк, и вскоре Делвер сделался его правой рукой. Он был хладнокровен, как подобает истому хирургу: если нужно, мог поспешить, а если для достижения наилучших результатов требовалось ожидание, Делвер сидел и курил. Из молодых хирургов он был самым одаренным, а его работоспособность особенно пришлась профессору по душе.

– Что ж, ехать так ехать, – сказал Делвер после долгого молчания. – Не мешает, конечно, посмотреть, как режут в других городах.

– А теперь возьми третью главу, – приказал профессор, прекращая тем самым разговоры о командировке и обращаясь к своей рукописи.

19

Виктор Вецапинь не принадлежал к числу тех авторов, которые ежедневно наведываются в союз писателей в две-три редакции, лишь бы постоянно быть в курсе настроения редакторов, напоминать своим присутствием, что на свете есть такой-то молодой литератор, активный и правильный товарищ.

Сдав свою повесть в редакцию, Виктор долго не показывался там. В повести семь листов, за одни день не прочтешь, притом у работников редакции могут быть и более важные дела. Не кинутся же они сразу читать твое произведение!

Он терпеливо и спокойно ждал, пока позвонят из редакции и пригласят для переговоров. Никаких тревог и сомнений! Виктор Вецапинь сказал свое слово, очередь за теми, кто должен прочесть и оценить его труд.

За день до занятия литкружка Виктор краем уха услыхал в университетском коридоре разговор каких-то первокурсников; один уверял, будто новая повесть Вецапиня оказалась совершенной дрянью.

Виктор приостановился и чуть не спросил, откуда у них такие сведения. Но раздумал: что могут знать эти молокососы? Наверно, прочли на доске объявлений, что Вецапинь сделает доклад о своей работе над повестью, ну и болтают себе кто во что горазд. Мало ли и в наши дни завистников и недоброжелателей!

Начался семинар. Виктор сидел в аудитории, слушал и выступал сам, а мысль точила, точила неотвязно… Чем черт не шутит? Молокососы пишут стишки и, наверно, шляются по редакциям; мог же один из них зайти туда именно в ту минуту, когда редактор или какой-нибудь писатель высказывал свое мнение о поэзии Вецапиня? Конечно, не всегда мнениям авторитетов придается решающее значение, и все-таки…

«Это просто смешно, – бранил себя Виктор. – Какие-то слухи, случайно услышанная фраза, и пожалуйста – душевное равновесие потеряно!»

Он силился думать о другом, углубился в обсуждаемый на семинаре вопрос, выступил сам с разборам творчества Блдумана и Эвериня, а когда семинар закончился, первым выскочил за дверь и кинулся в канцелярию.

Номер телефона редакции Виктор знал на память. Ответил невыразительный, немного усталый голос.

– Говорит Вецапинь, – представился Виктор. – Дней десять назад я оставил вам рукопись.

– Да, да. – Сотрудник, видимо, был в курсе дела. – Мы ее прочли. Редактора сейчас нет, а вообще вам следовало бы зайти. Мы уже собирались звонить. Всего хорошего!

Виктор положил трубку а вышел из помещения, где уже начали собираться преподаватели.

Что ему дал этот разговор? Пойми тут, одобрена его рукопись или отправлена в корзину. Виктору было известно, что в редакциях принято беседовать с авторами как принятых, так и отвергнутых произведений.

«Вам следовало бы зайти», – вспоминал он услышанные по телефону слева. «Ладно, зайду», – решил Виктор я поспешил в гардероб.

У выхода ему попался Эрик.

– Будешь завтра на литкружке?

– Да, да! – небрежно бросил Виктор.

Он взглянул на большие часы у почтамта – половина четвертого, идти в редакцию уже не стоило. Редактора нет, наверно дежурит какой-нибудь сотрудник, чье мнение лишено всякого веса. Ладно, можно и завтра. А что делать сегодня вечером?

День был темный и хмурый, людям казалось, будто бегущие над Ригой тучи тяжело давят на грудь. Прохожие ежились, отворачиваясь от пронизывающего осеннего ветра, от крупных капель дождя, без устали барабанившего по асфальту и оголенным деревьям бульвара.

Виктор поднял воротник плаща. Хотел было остановить такси, да вовремя вспомнил, что в кармане не наберется и трех рублей. Проклятье! Даже в дождь нельзя съездить за Даугаву на такси, нужно трястись за автобусе до Лагерной и дальше шлепать по окраинным лужам.

Напротив Совета Министров есть автобусная остановка. Виктор прибавил шагу и подоспел как раз вместе с большой желто-красной машиной.

– За шестьдесят! – Он подал кондукторше деньги и стал в проходе. Сдашься нет смысла, все равно через две-три остановки автобус набьется битком и придется вскакивать, чтобы уступить место какой-нибудь тетке, везущей с базара капусту или картошку.

Автобус ехал медленно, остановок было много.

Виктор начал нервничать. В пять у Айны лекция – вдруг ее уже не окажется дома?

Задаугавские улочки и вправду были в сплошных лужах. Кончался асфальт, и Виктору пришлось лавировать по проложенным кое-где дощатым мосткам. Второпях он не раз угодил в воду. Ботинки промокли, и без того скверное его настроение еще ухудшилось.

– Чертова погода! – бранился он, прибавляя шагу, чтобы быстрее попасть под крышу.

Из-за угла показалась молодая женщина с зонтиком. Это была она.

– Ты? – Айна остановилась.

– Удивлена? – Виктор сделал попытку улыбнуться.

– Ты же знаешь, что мне пора в институт.

Она взяла зонтик а другую руку, прикрыв от дождя и Виктора.

– Знаю. Еще есть время.

– Осталось сорок минут. Я спешу. Пойдем к автобусу?

Она шли рядом. Виктор вел Ляпу по мосткам, а сам шлепал по лужам, не разбирая дороги.

– Айна, – сказал он, взяв девушку за локоть, – ты же можешь одни раз не пойти.

– Почему?

– Да хотя бы просто потому, что я тебя прошу.

Девушка помотала головой.

– Не могу, Виктор.

– Убийственная сознательность! – попытался съязвить он.

– Возможно.

– А что ты делаешь после этих лекций, которые никак нельзя пропустить? – спросил он, немного смягчившись.

– В девять мне надо в анатомичку…

– В одиннадцать в морг и в час ночи в крематорий, – перебил Виктор.

– Я вижу, ты хорошо осведомлен о моем расписании.

– Айна! – произнес он с нежностью в голосе, что обычно действовало на нее.

– Встретимся в другой вечер. Скажем, в воскресенье. Хорошо?

Айна сложила зонтик и вошла в автобус. Виктор молча последовал за ней.

– Два по шестьдесят! – Он сердито протянул кондукторше деньги. Автобус оказался тот же самый, на котором он двадцать минут назад приехал из центра, только народу набилось еще больше.

– Ты не сердишься? – Aйнa обернулась и посмотрела Виктору в глаза.

Он отвернулся. Нельзя же объясняться с девушкой а переполненном автобусе. Каждое слово, каждый жест выглядит как на сцене.

Вскоре Виктору показалось, что Aйнa нарочно упирается ему в грудь. Девушка была близко и в то же время недосягаемо далеко.

– Комсомольская набережная, – раздался голос кондукторши.

Через две остановки Виктор и Айна снова были на улице. Казалось, весь город окутан туманом – он не покрывал людей и предметы, а только делал их одинаково бесцветными, сливающимися.

– Айна! – еще раз попытал счастья Виктор.

– Ну?

– Значит, тебе обязательно нужно идти на эту идиотскую лекцию?

– Обязательно.

– Ладно, – отрезал Виктор. – Иди.

– И пойду.

Она улыбнулась, сверкнув своими карими глазами.

– Ты не знаешь, ты многого еще не знаешь, – сказал он, понизив голос.

– A, что я должна знать?

– Ничего…

Мимо проезжал автобус. Виктор попятился, чтобы его не обрызгало грязью, а когда опять подошел к краю тротуара, Айна уже была на той стороне улицы и как раз входила в огромный освещенный подъезд.

Стиснув зубы, он выждал, пока за нею захлопнется дверь, круто повернулся и зашагал к дому, не разбирая, асфальт под ногами или лужи. В груди бушевали темные, злые волны.