Текст книги "Сыновья профессора"
Автор книги: Бруно Саулит
сообщить о нарушении
Текущая страница: 10 (всего у книги 12 страниц)
22
В то утро осенний ветер выл на бульварах, ночная стужа затянула коричневатые воды канала легкой, прозрачной корочкой, а днем над домами поднялось солнце и своим прохладным блеском растопило тонкий ледок. Еще не свыкнувшись с мыслью о близости зимы, люди невольно прибавляли шагу – холод пробирал сквозь пальто, подгоняя даже самых медлительных пешеходов.
Лишь Виктору Вецапиню было некуда спешить. Он хотел заглянуть на семинар, потом решил там не показываться. Около половины десятого звонил Эрик Пинне, спрашивал, правда ли, что в журнале зарезала повесть? Что тут ответишь! Виктор просто положил трубку – пусть Эрик думает что угодно. Наверно, сейчас уже весь факультет знает о его неудаче – не только однокурсники, но и мальчишки с младших курсив зубоскалят о провале Виктора Вецапиня.
«Да, Рига мала! – Виктор в ярости колесил по парку. – Тут ничего не скроешь, не утаишь…»
Низко над крышами прожужжал пассажирский самолет, Виктор проводил его безразлично-усталым взглядом. Что-то гнетущее легло на его широкие плечи, изгонял тоску, не давай покоя.
Видно, права старинная поговорка: беда не приходит одна.
«Гм… – Он попытался вымучить упрямую усмешку. – Беда…»
В чем же заключается это беда? В том, что некоторый сотрудником редакции не понравилась его повесть? Все люди ошибаются, разве не могли ошибаться и они? Ну, а если они не ошиблись?…
Раньше Виктор непоколебимо верил о себя, в свою счастливую звезду. Разве что-нибудь изменилось? Возможно…
Кулис поил его кофе и с помощью аллегорий внушал, что писателю необходимо знать жизнь и больше работать. Он прочет Виктору нотацию, как школьнику: нельзя лениться, надо трудиться!
Виктор поморщился. Ничто так не претило ему, как это вечное корпенье, именуемое упорным, настойчивым трудом. Петер просиживает за чертежами ночи напролет, помрачнел, пожелтел и высох, а какая от этого польза ему и обществу? Как был, так и остался он средним, чтоб не сказать слабым, инженером, незначительным, крохотным винтиком в огромной машине жизни. У Петера явно ничего не получается, но можно ли его упрекнуть в лености или безделье?
Нет, значит важна не только работа! Виктор сел на скамейку и сдвинул шляпу на затылок. Голуби, наверно, решили. что их будут кормить: слетевшись вокруг, они принялись расхаживать по асфальту и, воркуя, глядели на одиноко сидевшего человека.
Опять Виктору вспомнился брат. Петер уже четвертый месяц в Ленинграде. Наверно, и там у него не остается времени на развлечения и отдых. Он, конечно, обогатится множеством теоретических познаний. познакомится с опытом старших товарищей, а вернувшись и Ригу, останется все на той же точке замерзания.
«Эх, товарищ Кулис! – тряхнул головой Виктор. – Ну, откуда у тебя право на этот отеческий тон, на этот совет – не спешить с опубликованием отрывка? Тебе посчастливилось родиться на десять лет раньше меня и доработаться уже до такого уровня, при котором не очень страшны неудачи; вот и вся твоя заслуга! И ты воображаешь, что я сдамся? Значит, плохо ты меня знаешь! Вецапини вообще не сдаются, они борются и добиваются своего. Пусть моя совесть отвергнута, зато следующая пойдет…»
Виктором Победителем называл его Делвер, этот невзрачный человек, для которого весь мир кончается у операционного стола. Раньше Делвер был для Виктора своего рода образцом. Виктору нравилось, как свободно, развязно держался он в обществе, нравились его острые суждения и замечания. Иной раз они вместе заходили и посидеть в ресторан, и Делвер учил его выбирать блюда на ужин, познакомил с сухими винами.
В тот вечер, когда они встретились в кафе, Делвер искал ссоры. Зачем? Физически Виктор во много раз сильнее его, да и в словесной битве не уступил бы этому маленькому Парацельсу. Значит, только сознание собственной слабости заставляло Делвера злорадствовать, глумиться над несчастьем другого человека! – Виктор встал и снова пустился мерить шагами аллеи.
Ветер, казалось, усилился, он гнул ветви лип и с силой хлестал по лицу. Серые тучи, как кони с распущенной гривой, мчались над городом.
Навстречу шла девушка в сером осеннем пальто, и Виктор отвернулся. Ему хотелось отступить па боковую дорожку, но было уже поздно. Ясные темно-синие глаза, словно о чем-то спрашивая, посмотрели на него. Нет, к счастью, не она. Просто удивительно: всюду ему теперь мерещится Айна – на улице, в ресторане, в парке. У многих девушек такая же фигура, походка, смех, как у той, единственной, с темными, ласковыми волосами.
Если бы он мог, если бы он осмелился пойти сейчас к ней! Не говорить ни слова, только прижаться лицом к ее маленькому, сильному плечу…
«Рига ужасно мала», – снова мелькнуло у него, но теперь он думал уже не о своем поражении и редакции журнала. Нет! Он не стал бы разыскивать Айну, даже если бы девушка ничего не знала о том вечере в кафе и о художнице, к которой пошел потом Виктор. Может быть, когда-нибудь… А может быть, никогда. И, значит, он безвозвратно разрушил, осквернил все лучшее, настоящее, самое дорогое.
Как хорошо, что осенью дует такой неукротимый, порывистый ветер! Он бушует и воет без умолку, чтобы человек, оставшийся без друзей, не чувствовал всего ужаса тишины и одиночества…
И все же какой смысл бродить часами по улицам а дорожкам парка? С тем же успехом можно валяться на тахте и глядеть в потолок, слушая тиканье часов.
Виктор побрел домой медленно, неторопливо.
В передней он увидел чемодан, а на вешалке пальто Петера. Брат приехал! Скинув пальто. Виктор устремился в комнаты. Его все-таки тянуло к Петеру: хотя в их отношениях не было особой сердечности, старший брат всегда оставался для Виктора близким человеком, с которым можно поделиться своими мыслями, найти сочувствие.
В столовой хлопотала Марта. Взглянув на Виктора, она отвернулась, и этот мимолетный взгляд неприятно задел его. Что случилось? Наверно, она пожаловалась Петеру, что Виктор поздно возвращается домой, намекнула, что с ним творится что-то неладное.
«Наплевать!» Виктор откинул волосы со лба и постучался. Знакомый, несколько месяцев не слышанный голос отозвался, приглашая войти.
– Здравствуй! Значит, ты дома, – сказал Виктор, и братья пожали друг другу руки.
– Да, дома. – Петер внимательно посмотрел на младшего брата. – Присаживайся.
– Ну, я как оно там?
– Ничего, – уклонился от ответа Петер.
За эти месяцы он стал еще сухощавее и жилистее, и Виктору подумалось, что вот он впервые видит в лице брата приметы, свидетельствующие о том, что его молодость кончилась.
– Отца еще нет, – промолвил Виктор, не зная, что сказать. Четыре месяца разлуки породили между братьями некоторое отчуждение.
– Да, отца еще нет, – повторил Петер, садясь рядом. – Он, как всегда, много работает. Всю жизнь. Пожалуй, хорошо, что его еще нет. Я хотел с тобой поговорить.
– Да? Значит, на меня нажаловались?
– Почему нажаловались? Люди, которые живут вместе, иногда отвечают друг за друга.
– Ну, Марте за меня отвечать не нужно.
– Ты думаешь? А может, и нужно. Мне по крайней мере кажется, что ты вовсе не сверхчеловек, а такой же, как все люди. Разве только с немного повышенным самомнением.
– Ты, видно, не в духе, – сказал Виктор, вставая. – Поговорим в другой раз.
– Нет, нет, останься! – Петер явно заволновался. – Зачем откладывать неприятные вещи? Ты сам однажды сказал, что это не по-мужски.
– Что же, давай говори!
Виктор опять со скучающе-безразличным видом развалился на тахте.
– Окончил ты свою повесть?
– А что?
– Так просто.
– Ах, вот оно что! – Виктор порылся по карманам. – Прости, Пич, я же тебе должен. Полторы сотни, да? Вот, пожалуйста. – И он подал брату три новенькие пятидесятирублевые бумажки.
– Получил гонорар?
– Не все ли равно? Это твои деньги, и все.
– Нет, не все. – Петер отвел руку брата. – Хочешь от меня откупиться?
– Да ты что?…
– Ничего! Положи деньги в карман. Никто на тебя не жаловался! Марта просто хотела, чтобы мы побеседовали. Что-то тут не в порядке… По ночам ты гуляешь, днем не выходишь из комнаты. Когда же ты бываешь в университете?
– Это что, допрос?
– Нет, разговор старшего брата с младшим.
– Спасибо за пояснение! Ответ будет совсем простой. Я на последнем курсе, и не обязан каждый день являться в университет.
– Значит, ты утверждаешь. что у тебя все в порядке?
– А кому это интересно? Бывают такие неудачи, когда никто не может помочь.
– С повестью?
– Почему именно с повестью? – Виктор прикрыл глаза.
– Да потому, что ты ко всему слишком легко относишься. Пишешь, словно играя, и ждешь немедленного успеха. А в жизни так не бывает. Успех завоевывают упорным, длительным трудом.
– Да что это с вами со всеми! – Виктор уставился на брата. – Заладили одну и ту же песню!
– Значит, eщe кто-нибудь?
– Так точно, господин проповедник! – Виктор не удержался от издевательского тона. – Первым миссионером был писатель Кулис, второй – ты. А я бедный негр, который не хочет обратиться в истинную веру.
– Значит, твою повесть не напечатают?
– Да, не напечатают, если тебе это так интересно! – процедил сквозь зубы Виктор. – Ты бы еще спросил, как мои любовные дела. Не бросил ли я опять какую-нибудь девушку? Просто так, из-за своего самомнения…
Петер посмотрел на брата и нахмурился.
– Так слушай же, старший брат: девушки у меня уже нет. – Виктор встал и слегка поклонился. – Отвечать перед тобой и за это?
– Ты не шути! – выкрикнул Петер.
– Я не шучу. Каждый может на миг потерять голову и наделать глупостей… – вздохнул Виктор.
– Виктор! – Подавшись вперед. Петер схватил брата за рубашку. – Ты ее бросил?
Виктор не отвечал.
– Мерзавец! – Пальцы Петера стали железными. – Кто дал тебе право играть людьми?
– Пусти! – Виктор рванулся назад, но небольшая фигурка Петера словно вросла в землю. – Не твое дело, ты, чурбан!
– Нет, мое! – Петер не двигался с места. – Как ты посмел ее обмануть!
Затрещал воротник, а пальцы Петера не разжимались.
– Я тебе говорю: пусти, – произнес Виктор совсем медленно, и голос его задрожал. Лицо побагровело, кулаки сжались.
Петер и вправду обезумел: физическое превосходство Виктора было подавляющим. Достаточно одного удара, одного рывка…
– Мерзавец! – повторил Петер. – Сверхчеловек! – Он разжал пальцы и указал на дверь. – Уйди, и чтобы я больше не видел тебя в этой комнате. Понял?
Виктор круто повернулся и вышел. Глухо хлопнула дверь, Петер остался одни. Он стоял, точно изготовившись к бою, только бой этот уже окончился. Окончился без победителя.
К горлу подкатил комок, теснило дыхание.
– И ее тоже? – повторил про себя Петер. Казалось, вот-вот он завоет, как пес, которому жаль другого пса, а самого себя еще больше.
Стенные часы в столовой пробили четыре. Петер постоял, склонив голову, схватил портфель и выбежал в переднюю. Еще можно было съездить на завод: лишь работа даст забвенье в тяжелые минуты.
23
А в это время Виктор сидел у стола, зажал между колен корзину для бумаги. Он брал одни за другим исписанные листы и, перервал пополам, опускал в корзину.
Ему не было жаль своего труда, в голове не вникало никаких связных мыслей, было только тревожное, бредовое состояние, когда единственным выходом кажется уничтожить, выбросить вон все прошлое.
– Ничего мне не надо, – твердил он. – Ничего, ничего.
Стало темнеть. Повесть была изорвана и выброшена, друзья потеряны, Айна исчезла так же быстро, как этот осенний день.
«Мерзавец!» – звучал в ушах гневный голос брата. Виктор сел на тахту и уставился взглядом в стену. Неужели действительно все потеряно? Неужели он уже не тот удачливый, непобедимый Виктор Вецапинь, которым восхищались, о котором говорили все окружающие?
Что делать, куда идти? Виктор стиснул ладонями виски. В комнате была тишина, а за окном ненастный осенний вечер. В такой вечер нужен друг, все равно, что бы он ни говорил, как бы ни относился к тебе. Тяжелой походкой Виктор вышел из комнаты и направился к телефону. Он хотел позвонить Эрику Пинне – из всех однокурсников это был самый близкий ему, самый простой парень. Эрик ни на кого не обижался, даже когда задевали его самолюбие.
Замелькали цифры в телефонном диске, в трубке послышались прерывистые гудки, и незнакомый мужской голос ответил:
– Эрика Пинне из тридцать седьмой? Его нет. Позавчера отправили в туберкулезный санаторий.
Виктор положил трубку я обернулся – а гостиную вошел отец. Как обычно, он двигался не спеша, Виктор отлично знал, что это кажущаяся медлительность и тяжеловесность – признак не бездеятельности, и, наоборот, большой нагрузки и прожитых лет, медленно и верно сгибающих книзу плечи профессора.
И вдруг Виктор решился поговорить с этим единственно близким человеком, которого он уважал по-настоящему. Это уважение никогда не выказывалось открыто, ведь мужчины не терпят чувствительных излишеств.
– Ты дома? – спросил мимоходом Мартин Вецапинь, кладя на стол портфель.
– Да, папа. У тебя найдется немного времени? Мне нужно с тобой поговорить.
– Да? – профессор взглянул на сына воспаленными от усталости глазами. – Некогда мне сегодня. Другой раз. – Он взял портфель и направился в кабинет. – Если тебе нужно денег, возьми у Марты.
И дверь захлопнулась.
«Что это за проклятый дом?!» – Виктор перевел дух и кинулся в переднюю. Схватив пальто и шляпу, он сбежал вниз по лестнице и выскочил на улицу.
Большими мягкими хлопьями падал первый снег. Прохожие, весь день спешившие как на пожар, к вечеру, казалось, замедлили шаги, и на их воротники и шапки устало ложились белые, чистые снежинки. Даже троллейбусы совсем тихо скользили по заснеженному асфальту, оставляя широкие зубчатые следы.
Снегопад подействовал и на Виктора. Изменился весь город, – мудрено ли, что меняется и настроение человека?
– Здорово, старина! – кто-то схватил его за локоть. – Значит, филологи не узнают прежних друзей?
Виктор остановился: перед ним стоял Артур Нейланд, бывший студент, исключенный накануне весенней сессии.
– Как жизнь? – широко улыбался Артур.
– Так себе.
– Да ну? О чем же вам горевать: последний курс, и диплом в кармане!
– Так-то так… – буркнул Виктор. Разговор завязывался с трудом: слишком давно они не встречались.
– Никуда не торопишься? – спросил бывший однокурсник.
– Да в общем нет.
– Блестяще! – Артур шлепнул по ладони желтыми кожаными перчатками. – Значит, можем зайти посидеть! Хотя бы в «Лиру». Побалакать кое о чем по старой памяти.
– Можно, – произнес Виктор как бы нерешительно, хотя предложение Артура его явно обрадовало. Все-таки быстрее пройдет вечер и начнется новый день.
На углу Мельничной они остановились. В светофоре зажегся красный свет, пешеходы пропускали поток машин.
– Может, ты сейчас не при деньгах? – деликатно осведомился Артур. – У меня есть, не беспокойся.
За эти месяцы он заметно возмужал, держался гораздо увереннее. Элегантное зимнее пальто, шляпа, тонкий, воздушный шарф – все это свидетельствовало о том, что вопреки предсказанию Виктора исключенный из университета Артур живет припеваючи.
– Прошу! – Артур широким жестом указал на подъезд ресторана.
Швейцар за стеклом. заметив гостей, услужливо распахнул дверь.
– Моя ниша свободна? – надменно спросил Артур.
– Так точно. – Черная ливрея почтительно склонилась перед ним.
24
В этот же самый вечер хирург Делвер, закончил операции, откинулся в кресле, чтобы поскорее успокоить взвинченные нервы.
Никто его не тревожил, возбуждение вскоре упало. лишь в голове и во всем теле осталась тяжелая усталость. Делвер прикрыл глаза, и тотчас перед ним вспыхнул красный свет, зазвенело о ушах. Кто-то глухо стонал, рука в резиновой перчатке протягивала один за другим блестящие металлические инструменты. Потом лицо его уткнулось в колени, и Делвер очнулся.
– Усталость, – буркнул он, убедившись, что никто не видел, как он заснул. Неудивительно, что его так клонит ко сну: днем – у операционного стола, по ночам – с профессором за рукописью.
И вот всегда так: пока нет свободной минуты – можно держаться, а стоит отпустить вожжи, и уже нет сил противиться утомлению.
Он встал, подошел к зеркалу и поглядел на свое обрюзгшее, невыразительное лицо. Утомление было столь велико, что даже обычно тугие мускулы щек опали, расплывшись, как расплываются в тумане очертания предметов.
«Ничего, теперь немножко дух переведу, отосплюсь», – утешал себя Делвер. Книга уже закончена, остается обычная работа в операционной.
Делвер подошел к окну. На больничный сад спускались сумерки. Кружились снежинки, по дорожкам шли люди – служащие больницы, посетители, навещающие своих близких. «Все они хорошие люди, и все они иногда страдают», – подумал Делвер; ему стало жаль самого себя.
Он работал, специалисты ценили его. Большое начальство на праздники вручило почетную грамоту. Многие оперированные им больные, вернувшись к жизни слали письма, полные благодарности. Но разве это все, что требуется человеку?
«Тридцать шесть лет…» Он тяжко вздохнул и вышел из кабинета.
В десятом отделении был больной, которому три часа назад резецировали желудок. Делвер отправился туда. Медленно шел он по длинному коридору, словно прислушиваясь к своим шагам.
И тут произошла встреча.
– Добрый вечер, – сказала ему Айна Сарма, девушка, о которой он так много думал и просто боялся думать еще больше.
– Добрый вечер.
Он поклонился и хотел продолжать путь, но Aйнa остановилась. Необычно серьезный, усталый вид Делвера заставил ее задать вопрос:
– Какие-нибудь неприятности, доктор?
– Нет, – покачал он головой. – Никаких неприятностей!
Случилось невероятное: она повернула и пошла радом с Делвером.
– Вам, наверное, много приходится заниматься? – спросил он, глядя на девушку своими воспаленными глазами.
– Да. И все-таки тянет на старое место.
– Зайдемте, – Делвер отворил дверь в десятое отделение. – Если не скучно, посмотрите интересный случай.
Айна молча вошла. Дежурная сестра накинула ей на плечи белый халат.
– Спит? – спросил Делвер.
– Все нормально, – доложила сестра, указывая на дверь палаты.
Они приблизились к койке. Делвер пристально поглядел на желтое лицо больного и, наморщив лоб, сказал:
– Выживет.
Потом неторопливо направился к выходу.
– Минуточку, доктор! – окликнула сестра. – Вы не посмотрите его историю болезни?
Делвер кивнул. В комнате дежурного врача он перечел мелко исписанный листок я положил его на стол. Сестра вышла, ее позвали к больному.
– Видно, вы очень иного работаете, – сказала Айна.
– Как все, – ответил он, глядя на девушку, которая за эти месяцы стала, кажется, еще более хрупкой.
«Какие у нее хорошие, сильные руки, – подумал Делвер и вспомнил, как тогда, весной, в сторожке, его опьянил аромат цветов и ее темных волос. – Теперь-то они, наверное, пахнут лизолом и хлороформом…»
– Я не искал вас, но мне бы хотелось сказать вам многое, – проговорил он, удивляясь собственной смелости. – Люди встречаются и расходятся, часто проходят друг мимо друга, так и не узнав того, что им следует знать.
Айна понурила голову.
– Мне тридцать шесть лет, – вслух высказал Делвер свою давешнюю мысль и умолк. – Есть ли смысл в этом разговоре?
– Да, – подняв голову, отозвалась Айна. – А через несколько лет мы опять встретимся и будем еще старше. Может быть, я приду к вам за советом, а может быть, жизнь разбросает нас в разные стороны, я мы только изредка услышим или прочтем и газетах друг о друге. И я вспомню те времена, когда мы работали в одной клинике и вы мне выдумывали разные задания.
– Айна, – почта простонал Делвер, – не надо так!
– Ничего! – Она пристально посмотрела хирургу в глаза. – Часто мы ошибаемся, часто сами не знаем, что нам нужно и страдаем от этого. Жизнь рано или поздно исправляет все ошибки!
Делвер медленно поднялся, глубоко вздохнул и посмотрел на девушку; сегодня она была серьезнее, чем когда-либо. Aйнa подала ему руку. Склонившись, Делвер поцеловал ее пальцы и вышел из дежурки.
– Метузал! Пальто! Живо! – крикнул он, появляясь на пороге.
– Куда это? – удивился санитар.
– Туда! – Делвер ткнул пальцем в неопределенном направлении. Белый халат полетел в угол.
– Сейчас! – Метузал помог Делверу. Не успев застегнуть пальто, Делвер выскочил за дверь.
По улице с грохотом катил грузовик. Делвер сбежал на мостовую и поднял руку. Шофер затормозил.
– Прошу прошения. – Делвер приоткрыл дверцу кабины. – Вы через мост?
– Ага.
– Захватите меня.
Через мгновение он уже сидел рядом с шофером, наблюдая, как «дворник» очищает переднее стекло от густо валившего снега.
– Спасибо! – сказал Делвер, когда они проезжали мимо Бастионной горки.
Машина остановилась, он соскочил, оставив па сиденье десятку.
– Да не нужно, – попробовал было отказаться шофер.
Пассажир только усмехнулся.
– Кто знает, что нужно и что не нужно? – сказал он, ни к кому не обращаясь: грузовик был уже далеко, а прохожие думали каждый о своем и шли своей дорогой.
Снег хрустел под ногами, голые сучья деревьев были облеплены пухлыми белыми хлопьями. Словно впервые увидя их. Делвер медленно-медленно побрел по бульвару.
