Текст книги "Больше, чем мы можем сказать (ЛП)"

Автор книги: Бриджит Кеммерер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 17 страниц)

– Вас не было гораздо дольше, чем я предполагала.

– Дек уснул в машине. Я немного поездил по округе. – Я делаю паузу. – А затем

встречался с Эммой.

– Эмма. – Мамино выражение лица теплеет. – Я надеялась услышать больше об

Эмме.

Мое собственное лицо мрачнеет.

– Правда?

– Конечно. – Она делает паузу. – Приятно видеть, как ты немного выбираешься из

своей раковины.

Интересно. Это немного сбавляет мое раздражение.

– Думаешь, я прячусь?

– Я бы не назвала это прятаньем. Но я в самом деле думаю, что ты держишь все

свое окружение под строгим контролем. Вы с Декланом оба это делаете. – Она немного

медлит. – Честно говоря, я надеялась, что то, что он начал встречаться с девушкой, откроет

и тебе небольшую дверцу.

Это довольно откровенное заявление, и я не уверен, что был готов к этому. Я

выбираю мармелад из хлопьев в своей ладони.

– Угу.

Мама ждет.

Мои мысли настолько хаотичны, что мне нужно время, чтобы их рассортировать.

– Можно мы сейчас не будем говорить об Эмме?

Она преподнимает брови, лишь чуть – чуть, но кивает.

– Конечно.

Я бросаю взгляд в коридор.

– Как дела у Мэтью сегодня?

– Хорошо. Они с папой ходили гулять после ужина.

Я потрясен. Уверен, мое выражение лица выдает меня.

Мама улыбается.

– У него был выбор пойти гулять или вымыть посуду.

Если бы делали ставки, я бы поставил на то, что Мэтью будет стоять в кухне с

полотенцем, надежно спрятав свои мысли в своей голове.

Но затем я вспоминаю, как он сидел в школьной столовой за одним столом со мной

и Декланом, после того, как выкинул такой номер за день до того. Папа сказал, что иногда

мы толкаем, чтобы посмотреть, станет ли кто-то толкать в ответ.

Я гадаю, дал ли я отпор в правильном направлении.

Мама все еще наблюдает за мной.

– Не прерывай чтение, – говорю я. – Не думаю, что хочу разговаривать.

Она долго смотрит на меня, затем раскрывает книгу. Я выуживаю хлопья из

коробки и прислушиваюсь к тихому шелесту страниц. Этот звук впечатался мне в память.

Она читала мне, сидя рядом с моей кроватью, когда я был маленьким, напрягая зрение под

светом ночника, ожидая, когда я засну. Она делает это с каждым ребенком, который бывает

в этом доме. Она хочет, чтобы они знали, что она рядом.

– Почему вы меня усыновили? – спрашиваю я.

Кристин мягко закрывает книгу.

– Потому что мы любим тебя и хотели, чтобы ты был нашим сыном.

Она говорит совершенно искренне, но я не хочу слышать банальности.

– Нет. Почему меня?

– Кажется, я не понимаю, о чем ты меня спрашиваешь, Рев.

– Вы брали к себе не один десяток приемных детей. Почему вы выбрали меня?

Она долгое время молчит, пока я не начинаю думать, было ли неправильно задавать

этот вопрос.

– Ты знаешь, что мы любим детей, – говорит Кристин. – Когда мы поженились, мы

даже не стали ждать. Мы так сильно хотели детей. Но потом... у меня случился выкидыш.

Это часто случается, особенно при первой беременности, но тем не менее это было

ужасно. Но затем это случилось снова. И снова. А затем в четвертый раз. Я помню, как

сидела в кабинете врача, читая какой-то дурацкий журнал, и он раскрылся на статье, где у

женщины было восемь детей, и она шутила, что ходила беременная целую вечность. Я

помню, как прочла статью и возненавидела ее. Я ушла. И плакала всю ночь. – Она делает

паузу. – Мы говорили об усыновлении. Другая семья по соседству усыновила малыша, и

мы говорили с адвокатом о наших возможностях. Джефф готов был выписать чек

агентству по опеке, но это только... это казалось мне неправильным. Впрочем, я была так

подавлена тем, что потеряла стольких детей, что не хотела его огорчать, так что мы

поехали за кофе, и я согласилась на любые его действия.

Кристин снова замолкает. Я знаю, что ей еще многое нужно сказать, так что жду.

Мое усыновление во всех смыслах не было традиционным.

– Когда мы подошли к кафе, там была женщина, у которой пробило колесо. Она

спросила, можем ли мы вызвать ей эвакуатор. Джефф предложил помять ей колесо, и она

согласилась. Она опаздывала забрать ребенка.

– Бонни, – говорю я изумленно. Мамина подруга. Я знаю, как они познакомились.

Но никогда не знал всех подробностей этого знакомства.

Мама улыбается.

– Бонни. Да. Пока Джефф менял ей колесо, мы с ней разговорились. Она первый

человек, который упомянул опеку. Я тут же пригласила ее на обед на следующий же день.

Мы тут же все решили. Этому суждено было сбыться. Я знаю это. Гораздо больше

времени у меня ушло на то, чтобы убедить Джеффа. Теперь я знаю, что он больше

беспокоился за меня. Он видел, как я потеряла стольких детей и волновался, как я

перенесу то, что мне придется с ними расстаться.

Мы прошли все круги ада. Интервью, посещение приютов, все это. Мы

подготовили комнату. И стали ждать звонка. Я думала, что это будет что-то срочное. Но не

было. Спустя пару дней, я начала сомневаться. Джефф был в панике. Комната стояла

пустая. Я начала гадать, не допустила ли я ошибку. Однажды ночью, ложась спать, я не

смогла заснуть. Я до сих пор помню, как каждый час смотрела на часы. Я была так

измучена. К пяти утра я не сомкнула глаз. Я помню, как думала: «Пожалуйста. Я знаю, что

есть ребенок, который нуждается во мне. Пожалуйста».

Кристин промокает глаза, затем тянется за платочками на краю стола.

– О боже, я не была готова к этому разговору. Я думала, мы будет говорить о

Деклане. – Она вытирает лицо, затем улыбается мне сквозь слезы. – Но в тот самый

момент... Рев, в тот самый момент, как я подумала об этом – раздался звонок. И это была

Бонни. По поводу тебя.

Я совершенно точно не помню этого с ее стороны, но отчетливо помню со своей.

После того, как полиция забрала меня от моего отца, меня отправили в больницу. Многие

из тех моментов засели у меня в памяти – хотя некоторые из них совершенно стерлись.

Иногда я гадаю, может быть мне просто не хватало сил осмыслить их все. Я никогда до

этого не видел врача. Ни рентгена, ни физического обследования, ничего. Если бы я был

здоров, возможно, мне бы дали день или два смириться со своим положением, но персонал

скорой помощи не мог игнорировать сломанную руку. Они также не могли

проигнорировать шрамы и отметины. Я так отчаянно хотел покинуть больницу, что готов

был пойти куда угодно и с кем угодно.

Но когда Бонни привела меня сюда, я думал, что умер. Я думал, что попал в ад. Я

думал, что так меня наказывают.

– Ты был так напуган, – говорит мама мягко. – Я прочитала так много историй о

приемных детях. Я представляла столько различных сценариев, но ничего похожего на

тебя. Я думала, что самым нашим тяжким испытанием будет младенец, которому нужен

будет уход, или малыш с отклонениями в развитии. Но ты... ты отказывался говорить. Ты

никому не позволял прикасаться к себе. Бонни рассказала мне позже – значительно позже

– что социальный работник в больнице настаивал на том, чтобы тебя отправили в

спецучереждение. Она даже угрожала получить постановление суда, но Бонни встала

перед ней и сказала ей прямо в лицо, чтобы та попыталась.

Я сижу совершенно неподвижно. Я ничего этого не знал.

Я мысленно стираю все, что знаю о своей жизни, и пытаюсь представить себе

жизнь в приюте.

И не могу. Все, что я вижу перед собой – это тюрьма, где мы расстались с Джимом

Мерфи, и, думаю, разница была бы невелика.

Я сглатываю.

– Мне жаль.

– За что ты извиняешься?

Кристин поднимается из кресла и садится рядом со мной на диван. Она берет меня

за руку и держит между своими ладонями.

– Когда ты убежал в дом к Деклану в тот первый день... ох, мы так перепугались.

Джефф думал, что мы совершили ошибку. Я так боялась позвонить Бонни, потому что

была уверена, что тебя заберут и пошлют куда-нибудь еще. А когда мы нашли тебя у

Деклана, и обнаружили, что вы играете в Лего... – Ее голос обрывается. Одна рука

прижата к груди, а глаза закрыты.

– Что? – спрашиваю я мягко.

Ее голос звучит так тихо.

– Я никогда не забуду выражения твоего лица. То, как ты отбросил Лего и

попятился от них. Я никогда не видела такого выражения лица ни у одного ребенка, и, надеюсь, никогда больше не увижу.

Я помню те моменты. Тот первый день, когда мой мир перевернулся, когда ожоги от

газовой конфорки все еще были горячими и розовыми под бинтами. Я отбросил те

детальки Лего, потому что боялся, что со мной сделают что-то похуже того, что делал мой

отец, например отрубят мне руки. Я ничего не знал об играх, но слишком много о

последствиях.

Меня не наказали. Меня даже не заставили тут же покинуть комнату Деклана.

Кристин просто села рядом с нами и тоже начала строить.

Я думаю о Мэтью и его истории о Ниле, о его приемном отце. Смотрю на маму. У

нее такие добрые глаза. Она всем желает только лучшего.

– Возможно, увидишь.

– Знаю. – Она сжимает мою руку. – Возможно, еще увижу. И я сделаю все

возможное, чтобы помочь им справиться с этим.

– Ты все еще не ответила на мой вопрос.

– Рев, я не уверена, что могу. Почему не ты? В тот момент, когда зазвонил телефон, я знала, что ты должен быть здесь. Я все еще помню первый раз, когда ты засмеялся. – Она

снова прижимает руку к груди, но затем прижимает ладонь к моей щеке. – Ох, это заняло

так много времени. И ты вырос таким щедрым, добрым молодым человеком...

Я убираю ее руку, но не грубо.

– Ладно, ладно.

– Ох, Рев, но это так. Я помню, когда тебе было десять, ты спросил, почему мы не

можем помочь другим детям тоже, если у нас есть другая комната. Я не могла в это

поверить. Из всех детей, ты заслужил мир и покой больше всех, но ты спрашивал, почему

мы не можем сделать больше. Так что мы взяли маленькую милую Роуз. Ты помнишь ее, верно?

– Да.

Роуз была первым приемным ребенком после меня. Ей было два года. Сейчас, должно быть, десять. Маме лучше знать. Она, вероятно, ведется с ней. Она делает все

возможное, чтобы оставаться на связи со всеми детьми, которые когда – Либо у нас жили.

– Конечно, помнишь. Ее бедная мать так старалась снова стать «чистой». Помню, как Джефф так беспокоился о том, что мне будет так сложно снова отдавать Роуз, и так оно

и было. Это всегда сложно. Но мне нравится помогать другим матерям. – Кристин делает

паузу. – После того, как Роуз вернулась домой, ты спросил меня...

– Я спросил, когда мне тоже придется вернуться домой. – У меня хриплый голос. Я

это помню.

– Да. – Она берет еще один платочек и промакивает глаза. – Твой голос... я никогда

не забуду твой голос. Бедный ребенок. Я сказала Джеффу в тот вечер, что хочу тебя

усыновить... а он уже успел поговорить с нашим адвокатом. Это длилось вечность. Я так

беспокоилась, что этот человек найдет какую– То лазейку, какой-нибудь способ забрать

тебя у нас. – Еще один платочек. – Я никогда не чувствовала такого облегчения, чем в тот

момент, когда судья озвучил приговор.

– Я тоже, – говорю я честно. Тот день такой ясный в моих воспоминаниях. Новый

костюм, который я надел для суда. Как адвокат похлопал меня по плечу. Осознание того, что мой отец не мог сделать ничего – ничего – чтобы разлучить меня с новой семьей.

Ничего, кроме как послать сообщение после моего восемнадцатого дня рождения.

Я хмурюсь.

– Папа что-нибудь выяснил о нем?

Кристин медлит. Это на нее не похоже.

– Скажи мне, – говорю я.

– Он живет в Эйджвотер, – говорит она. – Это все, что наш адвокат смог пока

узнать.

Эйджвотер. Юго-запад Аннаполиса. Совсем недалеко. Мы ездили дальше, чтобы

встретиться с отцом Деклана.

И все же... Я знал, что он должен быть близко. Я видел марку на его первом письме.

Я жду, что эта новость поразит меня, словно пуля, так же, как и куча других вещей

совсем недавно поразила меня. Но нет. Это просто факт. Он живет в Эйджвотер.

Нет, это больше, чем просто факт. Это перчатка, брошенная к моим ногам.

Я думаю о Деклане, охваченном ужасом, сидящем в тюремном зале ожидания. Если

он смог это сделать, то и я смогу.

– Я хочу с ним увидеться, – говорю я.

Кристин всхлипывает и мнет платок в кулаке.

– Я боялась, что ты это скажешь.

Я пытаюсь понять ее выражение лица, эмоции в ее голосе.

– Ты не хочешь, чтобы я это делал.

– Нет, Рев. Нет. Не хочу. – Новые слезы выступают на ее лице и она достает еще

стопку платочков.

– Ты боишься... ты думаешь... – Я не знаю, как закончить предложение.

– Я боюсь, что он может причинить тебе вред. Я боюсь, что он заставит тебя

сомневаться в себе. Когда Джефф рассказал мне о том, что происходит, я почувствовала

себя такой глупой, что не осознала этого раньше. Я видела сообщения, которые он

посылал тебе раньше, о том, чтобы наказать непослушного ребенка до смерти. Какой же

жестокий, пропитанный ненавистью...

Пол скрипит в глубине коридора, и она прерывается. Я думаю, что сейчас из

спальни выйдет Джефф и прервет ее тираду, но никто не появляется.

– Нет, – говорит она еще тише. – Я не хочу, чтобы ты с ним виделся.

Я сижу и думаю о каждом моменте за последнюю неделю, каждом сообщении от

своего отца, каждом слове, сказанном мной Эмме, Деклану, Мэтью. Я думаю о своем

разговоре с папой и о том, что все происходит по определенной причине, но есть причины, стоящие за причинами, и события, над которыми мы не властны, вызывая рябь, которую

мы можем так и не увидеть.

Когда я снова заговариваю, мой голос звучит очень тихо.

– После того, как Деклан увиделся со своим отцом, он сказал: «Он всего лишь

человек». Мой отец тоже. Думаю, я никогда этого не осознавал. Он всегда был главой

своего прихода. Он всегда был больше, чем сама жизнь. Но... это не так. И, думаю, мне

нужно самому в этом убедиться.

Кристин долгий момент молчит, а когда заговаривает, это не то слово, которое я

ожидал услышать.

– Хорошо, – шепчет она.

Затем она целует меня в лоб, идет по коридору и исчезает в своей комнате.

* * *

Мэтью не спит.

Молчаливая темнота льется из его комнаты, но в воздухе висит нервное

напряжение, давая мне знать, что он все еще не спит.

Его дверь почти прикрыта, но не защелкнута на замок, так что я мягко стучу, от

этого движения дверь приоткрывается на пару сантиметров.

Можно подумать, я крадусь с дробовиком в руках. Мэтью садится прямо в кровати.

– Прости, – говорю я.

Он ничего не говорит.

– Просто хотел поздороваться. Прости, что бросили тебя сегодня днем и сбежали.

Все еще никакого ответа.

– Ладно, – говорю я, берясь за ручку двери и собираясь снова закрыть ее.

– Я кое-что слышал из вашего разговора с Кристин, – говорит он.

Я замираю с рукой на ручке двери. Я не знаю, как реагировать на это сообщение.

– Я не подслушивал, – быстро добавляет он. – Просто шел в ванную.

– Да? – Я гадаю, что он слышал.

– Твой отец тебя и драться научил? – спрашивает он.

Вопрос застает меня врасплох.

– Нет. Я позже научился.

– Просто было интересно.

Он снова замолкает. Я убираю руку с ручки двери.

Моя комната – гостеприимное убежище. Я падаю на кровать и прикладываю руку к

глазам, чтобы не слепил свет.

Затем я сажусь прямо и скидываю свитер, оставаясь в одной футболке. Я снова хочу

почувствовать воздух на своей коже. Я снова падаю на подушку и накрываю рукой глаза.

Моя рука у моих глаз. Хотел бы я запечатлеть этот момент. Это все равно, что

впервые увидеть океан. Или впервые почувствовать, как снег тает на языке.

Таким же было и чувство, когда мы с Эммой кувыркались в траве. Все это, такое

совершенно незнакомое, прекрасное и неожиданное. Были моменты, когда мои руки

смыкались вокруг ее талии и мне хотелось сказать «Стой. Подожди. Дай мне просто так

подержать тебя».

А затем все распалось на части.

Я беру телефон и посылаю ей сообщение.

Рев: Ты в порядке?

Я жду вечность, пока не начинает казаться, что она вовсе не напишет ответ.

С порога раздается голос.

– Охренеть.

Мэтью. Я натягиваю свитер, даже не задумываясь над этим.

Нет, я определенно не готов пойти в школу вот так.

Осознание этого удручает. Я не могу скрыть это.

– В чем дело?

Мэтью не отошел от двери. Его темные глаза ничего не выражают.

– Тебе не нужно снова надевать свитер из-за меня. Мне плевать. Я просто...

удивился.

Я тереблю край рукава, но не могу заставить себя снова снять свитер. Почва между

нами еще слишком неустойчива.

Я смотрю на него.

– Не хочешь зайти?

Мэтью входит. Он садится на край кушетки, стоящей у двери, и подтягивает ноги, чтобы сесть по-турецки. Синяки на его лице значительно поблекли, отек спал полностью.

– Джефф тебя научил? – спрашивает он.

Он снова спрашивает об умении драться.

– Нет. Я хожу в секцию.

– О.

Я не могу распознать тон его голоса. Не разочарование, но близко к этому.

– Хочешь научиться? – спрашиваю я. – Есть занятия для начинающих по

вторникам. Мы могли бы пойти.

Он пренебрежительно фыркает.

– Они не станут платить за что-то подобное ради меня.

– Ну. Может быть, и станут. Но, так или иначе, пару недель ты можешь заниматься

бесплатно. – Я делаю паузу. – И я тоже могу тебя научить.

– Может быть.

Он больше ничего не говорит. И не двигается с кушетки.

Я бросаю взгляд на часы, потом снова на него.

– Хочешь поговорить о чем-нибудь еще?

– Нет.

Но он все еще не двигается.

Хотелось бы мне заглянуть ему в голову. Хотел бы я его понять. Я размышляю о

том, как он присоединился к нашему столу за ланчем, прячась почти на краю стола. Я

задумываюсь о его прошлом и гадаю, является ли пустая комната для него источником

страха, а не убежищем. Я знаю, что это такое – бояться неизвестности.

Я хватаю одну из дополнительных подушек и бросаю в сторону кушетки. Затем

тянусь к выключателю и выключаю свет.

– Оставайся, если хочешь. Но я собираюсь спать.

Затем я поворачиваюсь к нему спиной.

Но затем мой телефон вспыхивает. Эмма.

Эмма: Я в порядке. Все так запутано.

Я медлю, не уверенный по поводу того, как мы расстались. Медленно я обхватываю

пальцами экран.

Рев: Я здесь, если хочешь поговорить.

Эмма: Я не должна была говорить того, что сказала. Прости.

Некоторое напряжение, сковавшее мою грудь, спадает.

Рев: Я не должен был давить на тебя.

Эмма: Я просто хочу разобраться с этим сама. Для меня это важно.

Рев: Знаю. Но тебе не обязательно быть одной, Эмма.

Эмма: Спасибо, Рев.

Рев: Думаешь, сможешь исправить свою игру? Хотел бы я тебе помочь.

Эмма: Хотела бы я, чтобы ты мог показать пару приемчиков из джиу-джитсу

этому кошмарному типу.

Рев: Хочешь, чтобы я и ему назначил свидание?

Как только я печатаю эти слова, я краснею. Затем вспоминаю, что я в комнате не

один.

Я бросаю взгляд на кушетку. Голова Мэтью покоится на подушке. Глаза закрыты.

Если он не спит, то очень хорошо притворяется. Не думаю, что он когда – Либо

сомкнул глаза в моем присутствии.

Приходит еще одно сообщение.

Эмма: Нет, можешь сохранить эти уроки джиу-джитсу для меня.

Мое сердце начинает подпрыгивать и кружиться, пока я не начинаю чувствовать

себя, как в свободном полете.

Затем приходит еще одно сообщение.

Эмма: Мне нужно перезагрузить сервер и переписать пару кодов. Мы можем

поговорить утром?

Рев: Конечно.

Эмма: ♡

Мое сердце пропускает удар. Я краснею, прежде чем осознаю это.

У меня уходит целая вечность, прежде чем я засыпаю.

Но впервые за долгое время я вовсе не против.

Глава 35

Эмма

Итан: Я его нашел.

Сообщение будит меня в 5:30 утра. Я сажусь в кровати, протирая глаза.

Я ничего не хочу помнить, но помню.

То, что сделал Nightmare.

То, что сделал Рев.

То, что сделала я.

У меня уходит три попытки, чтобы понять, о чем говорит Итан.

Эмма: Ты его нашел???

Итан: У меня вся ночь на это ушла.

Эмма: Ты всю ночь над этим работал?

Итан: Ну, после того, как ты закрыла игру, мне больше нечем было заняться...

Мне пришлось закрыть игру. Это первое, что я сделала. Ущерб был огромным.

Везде. Должно быть, Nightmare потратил целый день, продираясь через мой код.

У меня есть резервные файлы, так что будет достаточно просто вернуть все так, как

было, но я не смогу так же легко стряхнуть чувство насилия.

Слава Богу, что я так и не рассказала отцу об игре. Представляю его комментарии.

«Отличная игра, милая. Особенно понравился тот порно – снимок из таверны.

Вот что значит безопасность».

Я морщусь и возвращаюсь к переписке.

Эмма: КАК?

Итан: Я тебе говорил, что знаю нужных людей.

Эмма: Кто он?

На моем телефоне появляется изображение. Это удостоверение студента. Его имя

Уильям Ролл. Я совсем его не знаю. Я смотрю на год выпуска.

Эмма: Он второкурсник? В Южном Арунделе?

Итан: Да. Я послал его маме все снимки.

Я кашляю, подавившись воздухом, и перечитываю эту строчку.

Эмма: Ты сделал ЧТО?

Итан: И его директору тоже. Этот псих совершенно свихнулся.

Я таращусь на его сообщения, разрываясь между облегчением и разочарованием.

Единственная по – настоящему важная проблема в моей жизни, а я даже не смогла

решить ее сама.

Итан: Не волнуйся. Я отсортировал всю информацию о тебе.

Эмма: Спасибо.

Итан: НП. (нет проблем)

Я не знаю, что еще сказать.

Итан: Прости. Я должен был с тобой посоветоваться. Но я ненавижу, когда эти

придурки достают хороших людей. Ты хорошо поработала над этой игрой.

Эмма: Нет. Спасибо ТЕБЕ. Я бы никогда не смогла его найти.

Итан: Пожалуйста. А теперь мне нужно придумать, как убедить свою маму, что я был болен всю ночь, так что могу сегодня пропустить занятия.

Эмма: Иди, поспи немного. Ты мой герой.

Итан: ☺ ♡

Я таращусь на сердечко целую минуту. Это просто смайлик. Это ничего не значит.

Мне стоит написать Реву. Мое сердечко, посланное ему, кое-что да значило.

Теперь я краснею. Может быть, лучше сперва позавтракать.

Мама на кухне, когда я спускаюсь вниз по лестнице, что оказывается большой

неожиданностью. Ни тебе йоги, ни музыки кантри. Вместо этого по всей кухне

разбросаны бумаги, и они похожи на счета или финансовые отчеты. В ее руке зажата

ручка, зависшая над блокнотом. Рядом с ней дымится кружка, но, должно быть, она уже

выпила целую колбу, потому что кофеварка сухо щелкает на стойке.

Мой мать? Выпила целый кофейник кофе?

Она поднимает взгляд, когда я вхожу. У нее мешки под глазами, но не похоже, чтобы она плакала. Она выглядит усталой.

– Привет, – говорю я осторожно.

– Привет, Эмма.

Я не могу понять тон ее голоса. Кажется, она подавлена, а моя мама никогда не

бывает подавлена.

В любое другое утро я бы ее проигнорировала, схватила бы самую большую

кружку кофе, и направилась бы обратно в свою комнату. Но я продолжаю думать о папе за

завтраком, о том, что его внимание было сосредоточено исключительно на его смартфоне

и выпуске новой игры.

Впервые я задумываюсь над тем, одинока ли моя мама.

Я сажусь за стол.

– Чем ты занимаешься?

Она снова смотрит в блокнот.

– Пытаюсь собрать общую картину нашего финансового положения для адвоката.

Не хочу ничего упускать.

– О.

Мама бросает взгляд на часы над плитой.

– Ты сегодня рано встала.

– Мне нужно в школу.

– Я знаю это, Эмма. Но до автобуса еще сорок пять минут.

Оттенок ее привычного поведения проскочил в ее голосе, и мне приходится

заставить себя не реагировать на это. Впервые я задумываюсь над тем, является ли ее

раздражение реакцией на мое.

– Я подумала, что могла бы приготовить завтрак. – Я делаю паузу. – Для нас обеих.

Ты что-нибудь хочешь?

На короткое мгновение в кухне повисает тишина, которая кажется бесконечной.

– Да. Спасибо.

Так что я делаю яичницу. В этот час обычно тихо, но дребезжание венчика в миске

никогда не казалось мне таким громким. Я стою к ней спиной, пока выливаю взбитые яйца

на сковородку, но больше не чувствую себя неуютно. У меня больше нет чувства, что мама

наблюдает за мной. Мне кажется, будто она плывет по течению, будто ее стул – это лодка

без весел, а я стою на дальнем от нее берегу.

Я выкладываю яичницу на тарелки, выливаю сверху немного сальсы и ставлю

тарелки на стол.

– Еще кофе? – спрашиваю я.

– Нет, ты приготовила завтрак. Я сделаю кофе.

Как только мы садимся за стол, звон вилок становится еще громче, чем до того

казался звук венчика.

Осилив половину, мама опускает вилку и смотрит на меня.

– Я знаю, что ты ненавидишь меня за это, Эмма. Прости. Но я не могла больше это

выносить.

Я замираю с вилкой на полпути ко рту.

– Я не... – Мой голос срывается и мне приходится откашляться. – Я тебя не

ненавижу.

– Я тоже заслуживаю счастья.

– Я не знала, что ты несчастна.

Но нет, знала. Как только слова срываются у меня с языка, я чувствую, насколько

неискренне они звучат. Мама тоже это знает, потому что ее взгляд задерживается на мне.

– Я знала, – говорю я. Эмоции поднимаются у меня в груди. – Прости.

– Нет, – говорит она. – Ты не должна извиняться. Это не твоя обязанность делать

меня счастливой.

– Это была обязанность папы.

Мама качает головой.

– Нет, и не его тоже. Это была моя обязанность. – Она оглядывается вокруг. – Ты

знаешь поговорку, что счастье за деньги не купишь? Я уж точно пыталась.

Я не знаю, что на это сказать, так что проглатываю еще кусок яичницы. Так же, как

и она. Мы снова погружаемся в молчание.

Наконец она снова опускает вилку.

– Уверена, завтрак с твоим отцом прошел более весело. В данный момент я не

самая лучшая компания, Эмма.

– С ним было хуже, – говорю я.

Она приподнимает брови.

– Что?

– С ним было хуже. – Я делаю паузу. Я не могу на нее смотреть. – Он ни разу не

оторвал глаз от телефона. Мне пришлось позвонить маме Кейт, чтобы она приехала и

забрала меня, чтобы не опоздать в школу.

– Эмма. – Мама кладет руку поверх моей. – Ты могла позвонить мне.

Я смотрю на ее руку, на идеально ровные ногти, и осознаю, что не помню, когда в

последний раз мама прикасалась ко мне.

– Я не... ты уже и так на него злилась. Я думала, ты и на меня злишься.

– Я не злюсь на тебя, Эмма. – Она делает паузу. – И мне жаль, что завтрак стал

таким разочарованием. Ты всегда идеализировала своего отца.

Мне приходится протереть глаза, и мечтаю о том, чтобы они оставались сухими.

– Я никогда не думала, что он такой.

Потому что всегда была поглощена собственной техникой и собственными

проектами. Я просто хотела быть на него похожей. Я никогда не отводила взгляд от экрана, чтобы посмотреть, что творится вокруг меня.

– Прости, – говорю я.

– Нет, – говорит мама. – Ты меня прости. Я не должна была позволять этому

тянуться так долго. – Она снова осматривается в кухне. – Я даже не знаю, что мы будем

делать с этим домом. Мне не нужно столько места. Нам не нужны все эти вещи. Я помню, когда мы осматривали окрестности, твой отец сказал: «Какое-то время придется туго. Я не

хочу иметь большой дом и несчастную семью». И вот чем все закончилось.

– Я не несчастна, – шепчу я.

– В самом деле? – фыркает она. – А я – да.

Я вздрагиваю.

Мама снова осматривается вокруг.

– Я всегда хотела только лучшего для нашей семьи, Эмма. Меня воспитали, чтобы

усердно работать. Я усердно работала в медицинской школе, и на своей работе. Я думала, что твой отец – так называемая свободная душа, что он будет поддерживать меня. Я не

осознавала, что это будет значить, что я одна буду тяжело работать.

Я напрягаюсь.

– Папа тоже усердно работает.

Мама смотрит на меня.

– Ты правда так думаешь, Эмма?

– Я... я это знаю, мам. Он всегда работает...

– Он все время играет. – Ее голос звучит очень тихо. – Это большая разница.

– Я знаю, что разница огромная. – Я отодвигаю стул.

– Эмма. – Ее голос очень тихий. – Позволь мне кое-что тебе сказать.

Я не хочу ждать, но и не хочу убегать. Я глубоко вздыхаю.

– Ладно. Что?

Она встречается со мной взглядом.

– Твоего отца уволили. Снова.

Слова бьют меня, словно две отдельные пули, и я не могу решить, которая ранит

больнее.

– Снова? – шепчу я.

– У него всегда были проблемы с тем, чтобы продержаться на работе долгий срок.

Но как только он завершит выпуск своей игры на следующей неделе, его компания с ним

распрощается.

– Но... у папы всегда была работа.

– Нет. Эмма. Не всегда. У него всегда были игры, но не всегда была работа. – Мама

делает паузу. – Отчасти такова специфика его работы. Он много работает по контракту. Но

большей частью все зависит от него. Вот почему я иногда пытаюсь тебя одергивать. – Еще

одна пауза. – Поэтому я хочу, чтобы ты построила карьеру, которая даст тебе стабильность.

Я сглатываю.

Она снова кладет ладонь поверх моей.

– Мы справимся. Мы всегда справлялись.

Я не знаю, что сказать. Мы так сильно отдалились друг от друга, что я не уверена, что существует карта, которая смогла бы снова свести нас вместе.

Она указывает на тарелки.

– Я имею в виду, только посмотри. Ты приготовила нам завтрак.

– Это всего лишь яичница.

– Это завтрак. – Она делает паузу. Ее глаза прикованы к моим, и я ошеломлена тем

фактом, что едва ли помню, когда в последний раз мама уделяла мне внимание – или когда

я уделяла внимание ей. – Мне жаль, Эмма. Мне жаль, что нам приходится проходить через

это.

Я снова смотрю на нее.

– Мне жаль, что я не была хорошей дочерью.

– Ох, Эмма. – Ее голос срывается, и впервые мне кажется, что это искренне. – Мне

жаль, что я заставила тебя так думать. Я так сильно тебя люблю.

Эмоции в ее голосе поднимают мои собственные на поверхность. Мне приходится

приложить руку к глазам.

– Я тоже тебя люблю.

– Я просто желаю тебе самого лучшего.

– Я могу быть лучше, мам.

Она улыбается.

– Я тоже.

* * *

Я веду наблюдение за шкафчиком Рева. Сегодня утром я подвела глаза и нанесла

немного румян. Когда Кейт увидела меня в автобусе, у нее чуть глаза на лоб не вылезли.

А затем она одолжила мне свой блеск для губ.

Рева не трудно вычислить. На нем снова темная толстовка с капюшоном. Он снова

прячется. Я думаю о том, как прогнала его и гадаю, имею ли я к этому какое-то

отношение.

Но опять же, он отправил мне сегодня утром сообщение, в котором спрашивал, хочу ли я все еще встретиться с ним до начала уроков.

Нервное напряжение взрывается у меня в желудке.

Он останавливается передо мной и улыбается, хотя и чуть натянуто.

– Эмма.

Я краснею. Я могла бы сделать сальто от того, как он произносит мое имя.

– Привет.

Рев протягивает руку, чтобы убрать прядь волос с моих глаз. Его пальцы касаются

моей щеки, и я вздрагиваю.

Я хочу запрыгнуть на него прямо здесь, посреди школьного коридора.

– Все в порядке с твоей игрой? – спрашивает он.

– Ох! Ага. Да. – Я не могу перестать думать о наших поцелуях, и выпаливаю: –

Итан нашел парня, который это делал. Он послал снимки его директору.

Рев замирает.

– Он это сделал?

– Да. Он сказал, что знает людей, которые могут зайти на 5Core и...

– Я думал, ты сказала, что хочешь сама с этим разобраться.

– Я пыталась. Но я не знаю, как взломать систему, чтобы узнать чьи – либо данные.

Я не настолько продвинутый хакер.

– О. – Рев молчит короткое мгновение, но, кажется, что оно длится час. – Эй, мне

нужно поменять учебники.

Я отодвигаюсь в сторону и наблюдаю, как он вынимает то, что ему нужно. Его

движения быстрые и четкие, и он совсем на меня не смотрит. С его капюшоном, скрывающим почти все его лицо, трудно угадать его настроение – хотя, кажется, мы