Текст книги "Олдорандо (СИ)"

Автор книги: Брайан Уилсон Олдисс

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 13 страниц)

   Зерно вдруг поползло к нему, огромные кучи стали пересыпаться вверх по ступеням золотистой волной, словно живые. Из-под зерна показались два трупа, два мертвеца, которые, широко раскрыв слепые глаза, жадно потянулись к нему, к их убийце...

   Юли с криком вскочил на ноги и бросился к дверям камеры. Он не мог понять, кто наслал на него эти страшные видения. Ведь быть не может, чтобы они оказались порождением его собственной души!..

   «Тебе ли, бесчувственной твари, говорить о снах! – подумал он, немного успокоившись. – Ты только сейчас вспомнил о своей матери. Ты ведь ни разу не сказал ей ласкового слова, но зато не раз, вслед за отцом, называл её никчемной сукой. Кстати, ты действительно ненавидел своего жестокого отца и был даже рад, когда фагоры увели его в рабство, дав тебе свободу...»

   О мой Акха! – подумалось ему – каким циничным негодяем он стал за свою короткую жизнь! Он бросил свою мать. Он убил и ограбил двух торговцев. Немудрено, что ему являются такие страшные сны. В самом деле, Бог карает его, если даже в одиночке ему являются такие мысли и видения! Иначе... Что делается с ним?.. Неужели он такой законченный мерзавец?

   «Я не слишком-то виноват во всём этом, – наконец решил он. – Просто меня ожесточила жизнь среди подлецов. Я сам стал жестоким и подлым – чтобы выжить. Я убил двух господ, которые сами покушались на мою жизнь – чтобы выжить. Но что же тогда может получиться из такого страшного человека?..»

   Юли понял, что ему нужно сознаться в убийстве и положиться на милость божью. Лучше честно умереть, чем жить мерзавцем.

   «Ты ещё так мало знаешь о жизни, – печально сказал он сам себе, – но ты хочешь постичь весь мир. А Акха должен знать всё. Его глаза видят всё. Ему всё известно. Всё открыто его божественному взору. А ты настолько ничтожен, что вся твоя жизнь в его глазах – не более, чем то странное ощущение, которое возникает у тебя, когда над головой пролетает челдрим».

   Юли удивился собственным мыслям. Мне ли говорить об Акха, с горечью подумал он. Моя жизнь для него – не более, чем пыль.

   Когда Юли подумал о величии бога, он особенно остро ощутил ничтожество собственной запятнанной злом души. Он снова испытал чувство смятения, страха и беспомощности, словно призрачное крыло челдрима вновь мерно проплыло над его головой...

   Очнувшись, Юли недовольно помотал ей. Он сам удивился своим собственным мыслям. Что из него получится? Ничего, если он умрет от голода в этом смрадном подземелье. Ему лучше и впрямь сознаться в убийстве и положиться на волю Божию.

   Юли вздохнул, собираясь с силами. Он понимал, что скорее всего его ждет казнь – но здесь он всё равно умрет. Наконец он решился и стал бить кулаком в дверь.

   Когда его вывели из камеры, он узнал, что пробыл в заточении всего три дня. Потом он сознался в убийстве. К его удивлению, наказания не последовало.

* * *

   Юли приняли в послушники. Согласно обычаю, он должен был служить в этом звании в течение одного года и одного дня. Ему выделили жесткую койку в холодной монастырской спальне и под страхом смерти запретили покидать пределы Святилища, хотя он и сам никуда не стремился. Он не знал и его не интересовало, вместе или порознь плыли по небу Фреир и Баталикс. Желание вновь увидеть белое безмолвие Равнины постепенно покидало его, вытесняемое величественным полумраком Святилища.

   Худой седой священник с постоянно мигающими глазами, отец Сифанс, был главным наставником Юли и других послушников, часто накоротке общаясь с ними.

   – Так как ты решил посвятить себя служению Акха, твоя вина в убийстве прощена и забыта, – сразу сказал он Юли, важно сложив руки на груди. – Всё это кануло в прошлое. Однако ты сам не имеешь права забывать о нем. Никогда. Ибо забыв, ты решишь, что ничего не совершал, и начнешь думать, что греха никогда не было, что ты ни в чем не виновен. А в этой жизни всё взаимосвязано, как связаны между собой различные пещеры Панновала. Твой грех и твоё желание служить Акха составляют одно целое, и, забыв первое, ты навсегда утратишь и второе. Ты, наверное, думаешь, что только святость побуждает людей служить Акха? Нет и нет! Грех, чувство вины и осознание греха – вот что толкает людей к служению богу! Только это, а вовсе не какая-то там святость! А как же иначе преступник может примириться с собственным душевным ничтожеством? Осознавая свой грех, через него ты примиришься с собственной ничтожностью в глазах великого Акха. Взлелей свой грех, возлюби тьму и через неё познай свет!

   Грех. Это слово не сходило с уст отца Сифанса. Юли как завороженный ловил это слово, слетающее с уст учителя, стараясь при этом даже шевелить губами так же, как это делал он. И даже оставшись один, он, повторяя заданное на день, воспроизводил губами те же движения, которые наблюдал на губах своего наставника...

   У отца Сифанса, одного из наивысших духовных лиц, были собственные покои на верхних ярусах Святилища, куда он удалялся после занятий. Юли же спал в общежитии, вместе с другими подобными ему послушниками, в нижних коридорах. Послушникам было запрещено всё, чем заполняли досуг принявшие сан священнослужителя – запрещено вино, пирушки и пение песен. Не только любые развлечения, но даже вольные разговоры – всё было под строгим запретом. В монастырской кухне для послушников готовилась поистине спартанская еда из той части приношений богу Акха, которая была признана утратившей свежесть. Порой Юли просто не мог заставить себя есть постную бурду, явственно отдававшую тухлятиной.

   – Я не могу сосредоточиться, я голоден, – пожаловался он наконец своему наставнику.

   Отец Сифанс усмехнулся. Против ожиданий Юли, он снизошел до разговора с юношей.

   – Голод – это исконное, всеобщее чувство, присущее людям, – важно объяснил он строптивому послушнику. – Акха не может, да и не должен кормить нас всех, как на убой. Достаточно и того, что он поколение за поколением защищает нас – свою паству – от враждебных человеку внешних сил и уничтожения в глубине своей горы, позволяя нашему народу выжить. Жизнь отдельных людей не имеет для него значения.

   Юли был удивлен противоречием.

   – Что же важнее, весь народ или личность? – поинтересовался он, забыв вдруг, с кем говорит.

   Отец Сифанс нахмурился.

   – Личность обладает значимостью в своих собственных глазах. А народ важен в глазах Акха.

   Немного раньше это выражение поставило бы Юли в тупик. Но он постепенно постигал софистическую манеру святых отцов рассуждать, объясняя саму сущность мира точными и лаконичными формулировками.

   – Но народ состоит из личностей, – решился возразить он наставнику.

   В глазах отца Сифанса вдруг вспыхнул острый огонек интереса.

   – Народ – это больше, чем грубая сумма личностей. Он включает в себя надежды, планы, историю, законы – и, прежде всего несет преемственность. Он вбирает в себя прошлое и творит будущее. Его традиции несут не личностное, но общее. Поэтому Акха не хочет иметь дела с капризами отдельных личностей. От индивидуума ему требуется только покорность в приношениях. Поэтому каждый индивидуум должен быть приведен к полной покорности богу, а если это невозможно – погашен.

   Юли спешно отошел в сторону, вовремя вспомнив, что «погашен» на жаргоне священников означало «ликвидирован» – другое заумное слово, которое для послушника чаще всего было удавкой, умело наброшенной ему на горло в темном закуте.

   Такого рода порядки не нравились Юли, но святой отец не забыл его и на следующих занятиях довольно искусно заставил его согласиться с подобными постулатами служения Акха. Ибо священник в Панновале был воплощением как духовной, так и светской власти. Служа богу, он должен обладать слепой верой, а в миру ему необходим трезвый разум. Общество Панновала уже бесчисленные столетия боролось за своё существование. В своём нелегком существовании под землей ему были необходимы все виды защиты, и оно равно нуждалось как в фанатичной вере для народа, так и в логическом, рационалистическом мышлении для его владык. Ведь священные тексты гласили, что даже Акха Непобедимый может потерпеть в будущем поражение в своем единоборстве с Вутрой и тогда весь мир будет объят неугасимым небесным пламенем. Поэтому, чтобы избежать пожара самовольства, индивидуальность человека должна быть погашена.

   Юли бродил по подземным залам, галереям, а новые мысли роем теснились в его голове. Они полностью опрокидывали его прежнее понимание мира – и в этом как раз и заключалась их прелесть, ведь каждое новое проникновение в суть вещей подчеркивало, как далеко ушел он от прежнего невежества. Поэтому скудная жизнь в монастыре Святилища дарила ему наслаждение, какого он никогда не испытывал в жизни. И среди всех своих лишений он вдруг обрел ещё одно существенное наслаждение, которое успокаивало его взбудораженную душу. Опытные священники находили себе дорогу в этом темном лабиринте ощупью, как бы читая стены. Им была открыта тайнопись, нанесенная на эти стены, которую они читали во мраке. Как это делалось, являлось одной из величайших тайн Панновала, открытой лишь возведенным в сан священникам. Сам Юли был только в самом начале пути, что вел к посвящению в эти пленительные тайны.

   Но в подземных лабиринтах можно было ориентироваться и по услаждающей слух музыке. Сначала Юли по наивности думал, что слышит голос духов над головой. Ему и в голову не приходило, что это была лишь мелодия, издаваемая однострунной врахой. И не удивительно – ведь он никогда не видел враху. А если это не духи, то вероятно, мелодичное завывание ветра в расщелинах скалы над головой?..

   Однако, памятуя о жестоком запрете на развлечения, своё наслаждение музыкой он хранил в такой тайне, что ни у кого не спрашивал о слышимых им звуках, даже у своих товарищей-послушников, опасаясь (не совсем безосновательно) доноса. Но однажды, когда послал срок, послушникам, пусть и под бдительным присмотром отца Сифанса, позволили присутствовать на церковной службе. Хор занимал важное место в сложной церемонии богослужения, и особенно Юли поразила монодия, когда одинокий голос взвивался в пустоту тьмы, витал в ней и вел за собою в кромешном мраке. Она напоминала ему звуки, которые он слышал во время своих сокровенных прогулок, но что больше всего полюбилось Юли, так это звуки музыкальных инструментов Панновала.

   Ничего подобного этим божественным звукам он не слышал на Перевале. Единственная музыка, которую знали его дикие племена – это рокот барабанов, постукивание друг о друга полых костей и ритмичное хлопанье в ладоши, сопровождавшие монотонное и чаще всего пьяное пение. Иная музыка звучала в горных пещерах. Именно под влиянием этой волшебной музыки Юли убедился в реальности своей пробуждающейся духовной жизни. Она затронула какие-то глубинные струны в душе юного послушника и звала его к высотам знания, которые так неожиданно стали реальностью. Одна мелодия в особенности захватила его, производя на него неотразимое впечатление. Она называлась «Олдорандо», в память о мифической древней стране могущественных как боги людей. Это была партия одного инструмента, который звучал дольше всех других, затем резко обрывался на одной высокой ноте и затихал, демонстрируя порыв смертной души к богу. Хотя Юли и не знал, какой это был инструмент, он всякий раз с замиранием ждал этой минуты.

   Музыка почти заменила Юли свет. Но когда он, наконец, решился рассказать об этом своим товарищам-послушникам, то обнаружил, что они совсем не разделяли его восторженность. Для них музыка была всего лишь звуками, которые издают инструменты. Однако он совершенно неожиданно понял, что в жизни других послушников Акха занимал куда больше места, чем даже в его собственной горячей душе неофита. Последнее, впрочем, было легко объяснимо. С самого рождения Акха был для них опорной частью мироздания, совершенно независимо от того, любили ли они его... или ненавидели. К его удивлению, нашлись и такие. Они не особенно скрывали свою ненависть к богу, и, что самое странное, отцы-настоятели не обращали на это совершенно никакого внимания, вызывая этим глухое возмущение Юли.

   Так Юли понял, что отличается от других послушников и переживал из-за этого. В часы, отведенные для сна, он старался разобраться во всех этих загадках, в своих чувствах. Он ощущал вину даже за то, что не был таким наивным, как другие послушники. Да, он полюбил божественную музыку Акха. Она была для него новым языком для общения с миром. Но ведь музыка – это всего лишь творение искусных рук и ума человека, а не... самого бога!

   Едва он с большим трудом отмел это сомнение, немедля явилось другое. Ладно, допустим, музыка внушена божественным провидением. Но как насчет самой религии, её языка, обрядов и догматов? Разве всё это – не всего лишь творение людей, пусть даже очень умных людей, подобных отцу Сифансу?..

   К счастью, в эту роковую минуту ему неожиданно пришло на память изречение, которое очень любил повторять сей святой отец при малейших признаках сомнения: «Вера не есть спокойствие души, она томление духа, вечное томление. Только смерть является успокоением». Юли повторял эти спасительные слова снова и снова. Что же, по крайней мере, эта часть вероучения была правдой – на своём опыте он убедился, что так оно и есть.

   Сомнения возвращались и уходили вновь, но Юли уже ни с кем не делился ими, памятуя о своей неудаче с музыкой. Тогда его просто не поняли, но обнаружить сомнения в вере было гораздо опаснее. Поэтому Юли теперь большей частью помалкивал в кругу послушников и поддерживал лишь поверхностное знакомство со своими товарищами – просто для приличия.

   Обучение послушники проходили в низком сыром туманном зале под названием Расщелина, у самого дна Святилища. Иногда они пробирались туда в кромешной тьме, иногда при свете чадящих, почти не дающих света ламп, которые несли святые отцы, которые торопились (впрочем, не всегда) к своим воспитанникам. Каждый урок начинался возложением руки священника на лоб каждого ученика. Духовный отец с силой разминал пальцами кожу и заканчивал обряд приобщения охранительным жестом, который выражался в подкручивании указательным пальцем у виска. Этот бессмысленный жест послушники усердно повторяли по вечерам в монастырской спальне и потом дружно смеялись над ним. Юли этот обряд не нравился – пальцы у священников были мозолистые, грубые и шершавые от того, что они постоянно скользили ими по стенам, читая их при стремительном передвижении по лабиринтам Святилища в кромешной тьме.

   Каждый послушник сидел лицом к учителю на похожей на седло скамье причудливой формы, сделанной из обожженной глины. В каждой скамье был вырезан свой собственный оригинальный рисунок, который позволял легко отыскать своё место в темноте. Учитель тоже сидел верхом на глиняном седле, но установленном на каменной кафедре, изрядно возвышаясь над учениками. Эти оригинальные устройства были неожиданно удобными, хотя Юли и не нравился холод сырого сидения. Но послушники должны были безропотно выносить такие трудности, демонстрируя свою преданность вере.

   По прошествии нескольких недель обучения отец Сифанс впервые заговорил о ереси. Он говорил визгливым голосом, постоянно покашливая. Верить неправильно – это хуже, чем не верить вовсе! Поэтому каждый еретик должен быть принесен в жертву Акха.

   Потрясенный этой фразой Юли внимательно наклонился вперед. Они сидели без света, но в специальном отделении за спиной святого отца мерцала лампа, которая освещала его сзади, очерчивая вокруг его головы туманный золотистый нимб. Лицо его оставалось в тени. Черно-белое одеяние скрадывало очертания фигуры, так что священник, казалось, слился с темнотой помещения. Вокруг них клубился туман, который струился за каждым послушником, медленно проходящим мимо – они изучали искусство чтения стен. Низкую пещеру наполняли кашель и шепотки невнимательных учеников. Безостановочно, звеня, подобно маленьким колокольчикам, со свода в лужи падали капли воды.

   – Человеческая жертва, отец? – удивленно повторил Юли. – Вы сказали, человеческая жертва?..

   Отец Сифанс откашлялся.

   – Драгоценна душа человека и преходяще его тело, – отозвался его хриплый голос. – Тот, кто говорит, что нужно быть более умеренным в приношениях Акха, тот оскорбляет самого Бога! Вы уже достаточно искушены в учении и многое познали в божественной науке. Поэтому вам будет дозволено присутствовать при казни еретика. Ужасный обычай, оставшийся нам в наследство от варварских времен...

   Беспокойные глаза священника парой крошечных оранжевых точек мерцали в темноте, отражая свет факела в глубине коридора и напоминая неразгаданные сигналы из глубины Вселенной.

* * *

   Когда настал день казни, Юли вместе с другими послушниками поднялся по мрачным лабиринтам в Латхорн, самую большую пещеру Святилища, где обычно совершались богослужения. Света в ней, как и всегда, не было. По мере того, как собиралось духовенство, темнота наполнялась шепотом и бормотанием. Юли тайком ухватился за оборку одеяния отца Сифанса, чтобы не потерять его в темноте. Затем во мраке раздался голос дежурного священника, который привычно поведал собравшимся о нескончаемой битве между Акха и Вутрой. В этом сражении Акха принадлежала ночь и священники были готовы защищать свою паству в течение этой долгой битвы. Но тот, кто выступал против своих хранителей, должен был умереть.

   – Пусть приведут осужденного! – пронзительно воскликнул священник в конце своей речи и смолк.

   В Святилище много говорили о заключенных, множество их были заточены в его темницах, но этот был особого рода. В темноте раздался топот тяжелых сапогов милицейских, послышалось шарканье босых ног, потом негромкие вскрики и возня.

   Вдруг тьму пронзил столб света. Послушники раскрыли рты от изумления, а Юли понял, что они находятся в той самой огромной пещере, через которую его когда-то провел Сатаал. Источник слепящего света, как и раньше, зиял высоко над головами собравшихся.

   Основание светового столба ударило в распятую на сложной деревянной раме человеческую фигуру. Осужденный был обнажен – знак высшего позора в пуританском Панновале – и, когда свет коснулся его глаз, он издал пронзительный крик.

   Юли вздрогнул. Он сразу узнал это квадратное, обрамленное короткими волосами лицо, глаза, как и раньше, пылающие страстью. Это был Нааб, тот самый молодой еретик, выступление которого он слушал в Прейне, сразу перед тем, как беднягу схватили фагоры.

   – Священники, я не враг вам, хотя вы и относитесь ко мне, как к врагу, – раздался воспаленный голос. Юли сразу узнал этот голос, эту пламенную речь. – Поколение за поколением вы погрязаете в бездействии, безделье и бессмысленных разговорах – и ваши души скудеют. А тем временем на наших глазах погибает великий Панновал. Панновал гибнет в праздности! Гибнет потому, что вы стали безропотными исполнителями воли Великого Акха, – нет! – его пассивными служителями. Это недопустимо! Мы должны сражаться вместе с ним и страдать так же, как и он – или не страдать вообще! Мы должны внести свой вклад в великую битву между Землей и Небом! Акха нельзя её выиграть без нашего участия. Для этого мы должны переделать себя, стать другими и очиститься от скверны бездействия и слепого повиновения тупым...

   В нескольких шагах позади рамы с распятым еретиком равнодушно стояли милицейские в сверкающих, только что начищенных бронзовых шлемах. По неприметному мановению верховного инквизитора, руководившего казнью, один из них лениво вышел вперед. Он стремительно взмахнул дубинкой и изо всей силы ударил Нааба поперек голого живота. Соприкоснувшись с тугой плотью, она извлекла из неё утробный, глухой звук. Нааб дернулся и обвис в своих путах, задохнувшись от ужасной боли. Отец инквизитор невозмутимо кивнул и милицейский важно отступил назад.

   В тот же миг показались офицеры милицейской гильдии, неся в руках дымящиеся головни факелов. Вместе с ними равнодушно шагали фагоры на кожаных поводках. Они безмолвно окружили раму и тоже замерли, повернувшись к осужденному. Головни высоко взметнулись над их головами и едкий дым ленивыми струями поплыл вверх, причудливо свиваясь в столбе света.

   Внимание всех собравшихся обратилось на кардинала. Он с трудом поднялся с кресла. Не сгибающееся, сухое тело старика наклонилось вперед под тяжестью торжественного одеяния и золотой митры. Скрипнули старые суставы – кардинал трижды ударил резным посохом о камень и вдруг пронзительно закричал на церковно-олонецком языке:

   – О, великий Акха, наш воинственный бог! Предстань перед нами!

   Зазвенел колокол, невыносимо отдаваясь в гулком подземелье. Тьму пронзил ещё один столб света, отчего темнота не рассеялась, а стала ещё гуще, плотнее. Позади осужденного, позади милицейских и фагоров вверх взметнулся огромный лик Акха, казалось, воспаривший в световом луче. Толпа удивленно зашелестела, зашепталась в изумленном почтении, потом замерла в ожидании. Огромная, нечеловеческая голова бога, казалось, нависла над собравшимися, подобно грозовой туче. Невидящие миндалевидные глаза ощупывали каждого и всех, собравшихся в пещере. Под ними зиял зловеще распахнутый рот, казалось, готовый поглотить нечестивца.

   – Возьми эту презренную душу, о, Великий Акха, и сокруши её так, как мы сокрушаем нечестивое тело! – визгливо провозгласил кардинал.

   Получив приказ свыше, палачи в черных капюшонах, ранее стоявшие во мраке, быстро двинулись вперед. Они начали вращать ручки, вделанные в бока пыточной рамы. Заскрипели деревянные шестерни и рама начала сгибаться.

   Заключенный вновь негромко вскрикнул, когда его тело изогнулось и начало отклоняться назад вместе с ней. Кожаные петли, которыми он был привязан к раме, натянулись, выламывая назад ноги и плечи. Распятый человек забился, но по мере того как на раме обнажались медные шарниры, его тело неестественно выгибалось назад. Юли явственно услышал, как захрустели позвонки. Адская машина медленно переламывала осужденному хребет, делая его совершенно беспомощным.

   Загрохотал барабан. Ударил гонг. Под своды пещеры вознеслась резкая мелодия врахи, заглушая страшный крик Нааба. Вверх взвилась пронзительная трель флуччеля, затем непереносимый крик оборвался – казнимый потерял сознание от чудовищной боли. Его тут же облили ледяной водой, чтобы привести в себя, и Нааб жалко застонал. Он уже не мог двигаться и беспомощно повис в проеме рамы. Юли с ужасом и состраданием смотрел на согнутое почти пополам тело еретика с запрокинутой головой и загнутыми к затылку ногами. В столбе света беспомощно белела судорожно вздымавшаяся нагая грудь.

   Два палача шагнули вперед, ведя за собой фагора за двойной поводок, прикрепленный к ошейнику. Затупленные рога чудовища украшали наконечники из серебра. Фагор стоял в своей обычной неловкой позе, нагнув вперед тупую бычью морду, алчно глядя на беспомощную жертву.

   – Пожри его, о, Великий Акха! – завопил кардинал. – Пожри то, что не пожрала мерзкая тварь Вутры! Искорени этот подлый дух, как мы искореняем плоть!

   Вопль кардинала послужил сигналом. Фагор шагнул вперед и резко склонился над растянутым в раме телом. Его пасть раскрылась и два ряда острых зубов впились в беззащитное горло. Челюсти рвали плоть осужденного, фагор помогал им резкими движениями всего своего могучего тела, но Нааб уже не кричал, только его тело судорожно подергивалось. Когда фагор рывком поднял голову, из пасти у него торчал кусок вырванной трахеи. Он шагнул назад, на своё прежнее место, встал между двумя невозмутимыми палачами и с безразличным видом зажевал. По его белой волосатой груди потекла струйка крови. Из дыры в горле Нааба торчали обрывки артерий. Дымящаяся кровь ручейками стекала с них и разливалась лужей на полу. Столб света, в котором парил Акха, погас, и лицо бога исчезло во тьме. Затем погасла и вторая колонна света, погрузив труп в милосердную тьму. Многие послушники упали в обморок, не выдержав чудовищного действа.

* * *

   Когда они, проталкиваясь через потрясенную толпу, выходили из зала, возмущенный зрелищем Юли спросил:

   – Нааб, несомненно, заслужил казнь. Он безумец. Но зачем здесь нужны эти проклятые фагоры, святой отец? Признаюсь, меня страшит, что они попадаются тут на каждом шагу. Вдруг они поднимут мятеж... Они же смертельные враги всего рода человеческого. Их всех нужно истребить – до последнего и без раздумий.

   – Да, – согласился отец Сифанс. – Они – создания Вутры. Это видно даже по цвету их волос. Но, если бы мы не держали их рядом с собой, кто напоминал бы нам о нашем главном враге, их создателе? И потом то, что ты предлагаешь – нереально, сын мой. Врага надо не уничтожать, а заставлять служить победителю, иначе война не приносит выгоды. Война должна приносить прибыль – а какая прибыль может быть от трупов?

   – А какая тогда прибыль от тела Нааба? – мрачно спросил Юли.

   – Не беспокойся, его труп принесет нам пользу. Возможно, его отдадут гончарам, им ведь всегда не хватает жира в их печах. Может, отдадут фермерам Прейна, как корм для свиней – им тоже всегда не хватает еды. Честно говоря, я не знаю. Мне это не интересно. Я предпочитаю не заниматься хозяйственными делами. Для этого у нас есть администрация и нам лучше держаться подальше от её распоряжений.

   Юли не посмел больше задавать вопросы, услышав недовольство в голосе отца Сифанса. Но про себя он всё время повторял: «Грязные животные! Грязные животные! Акха не должен иметь с ними ничего общего».

   С тех пор постоянно присутствующие в местной жизни фагоры не давали ему покоя. Он каждый раз убеждался, что они грязные и кровожадные звери. Да как же это Акха вообще терпит такое рядом со Своим престолом? Да что там Бог! Разве любой уважающий свой род человек может иметь что-либо общее с такими мерзкими тварями?..

   Естественно, никому не было дела до безмолвных протестов Юли. Святилище было переполнено фагорами. Они вышагивали на поводках рядом с милицейскими, терпеливо дожидаясь своего часа, и их глаза, зрячие в темноте, пристально и недобро смотрели по сторонам из-под косматых бровей.

* * *

   Взбешенный всем этим, Юли решился, наконец, поведать наставнику, что фагоры взяли в плен его отца, и, скорее всего, уже убили его.

   – Откуда это известно тебе? – возразил святой отец. – Ты ведь не знаешь, убили ли они его в действительности. Может быть, они его даже пальцем не тронули. Фагоры не всегда бывают такими злыми, как нам кажется. Даже они усмиряют свой дух перед величием Акха... иногда. Например, здесь, в Панновале.

   Юли вздохнул. Он до сих пор чувствовал вину за свой поступок, за то, что не посмел спасти отца.

   – Я уверен, что отца уже нет в живых, – печально сказал он. – Не знаю, почему. Хотя... почем знать? Ты прав: как я могу узнать это наверняка?

   Святой отец почмокал губами в явной нерешительности, а потом вдруг наклонился в темноте к Юли.

   – Узнать это можно, сын мой, – шепнул он. – Всё можно узнать.

   Юли удивленно взглянул на него.

   – Но ведь для этого пришлось бы снарядить большую экспедицию на север. Как же иначе добраться до логова фагоров?

   Святой отец покачал головой.

   – Есть и другие способы узнать истину, – уклончиво ответил он. – Не такие грубые, как тебе кажется. Менее обременительные. Но воспользоваться ими нелегко. Придет время – и ты поймешь, насколько сложны пути к истинному знанию, может, даже пройдешь по ним сам. А может, и нет...

   Он помолчал, рассматривая сквозь темноту, как Юли реагирует на его слова.

   – Со временем ты лучше поймешь могущество ограничений. Существуют особые группы духовных лиц, аскетичные мистики, о которых ты ничего не знаешь. Но наверное, лучше об этом ни слова...

   Заинтересованный Юли начал упрашивать священника. Тот сдался неожиданно быстро. Его голос совсем понизился и стал едва слышным сквозь плеск падающей рядом воды.

   – Среди нас есть духовные лица, которые удостоились высшей милости от Акха. Это аскетичные мистики, которые отказываются от всех наслаждений плоти, но взамен приобретают таинственный дар общения с усопшими в Его подземном мире...

   – Но ведь именно это проповедовал и Нааб! – немедленно напомнил Юли. – Он проповедовал отказ от наслаждений, аскетизм и призывал к самосовершенствованию. А за это вы его и убили.

   Отец Сифанс отмахнулся от его слов.

   – Как ты сам сказал, Нааб был безумцем. Его казнили после справедливого суда. Высшее духовенство не хочет изменений. Лица, принадлежащие к высшему духовному сану, предпочитают, чтобы мы, административные духовные лица, оставались такими, какие мы сейчас. Но эти аскетичные мистики могут вступать в контакт с мертвыми. Если бы ты стал одним из них, ты смог бы поговорить с отцом после его смерти, если он сейчас уже мертв.

   Юли издал изумленный возглас и затих. В такое он не мог поверить.

   – Да, сын мой, многие человеческие способности можно развивать до такой степени, что они станут почти божественными! – горячо зашептал отец Сифанс. – Я сам, когда умер мой отец, с горя начал поститься, – и, после многих дней поста, отчетливо увидел его висящим в земле, как будто в прозрачном обсидиане. Уши у него были закрыты руками, как будто он слышал звуки, которые ему не нравились. Смерть – это не конец, а наше продолжение в подземном мире Акха – ты вспомни, что мы с тобой учили, сын мой! Об этом гласят священные тексты, составленные самим Богом.

   Юли отвернулся. Он-то вовсе не хотел попасть в подземный мир – ни при жизни, ни даже после смерти. Он хотел попасть на небо, как все верующие в Вутру.

   – Я всё ещё обижен и сердит на своего отца, – наконец задумчиво сказал он. – Возможно из-за этого у меня такие сомнения. Мне было трудно без него, я выжил только чудом. Он оставил меня без поддержки, он оказался слабым, а я хочу стать сильным. Где они, эти аскетичные мистики, о которых ты мне говоришь? Почему они не встретились мне?

   – Если ты не веришь моим словам, а я это чувствую, то углубляться в эту тему бесполезно, – в голосе отца Сифанса внезапно прорезалась брюзгливая старческая раздражительность.

   – Прости, святой отец, – торопливо извинился Юли. – Я ещё дикарь, как ты неоднократно говорил мне. Но, значит, ты тоже считаешь, что священники должны переродиться, как об этом говорил Нааб, не так ли? Значит, он вещал истину? Но почему тогда...

   – Ты вступаешь на опасный путь, – отец Сифанс сидел, наклонившись вперед, и в напряженной тишине подземелья Юли явственно слышал шорох его сухих век. – Лишние знания могут убить веру, и ты сам поймешь это, когда познаешь мудрость. Когда я был молодым, моя вера была крепче стали. Теперь же мне кажется...