Текст книги "Олдорандо (СИ)"

Автор книги: Брайан Уилсон Олдисс

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 13 страниц)

   В этом состязании победила девушка в ярко-красном платье, которое плотно обхватывало её шею и свободными складками ниспадало вниз до самого пола. Натягивая лук, она тщательно прицеливалась и сбивала одну мышь за другой. Волосы у неё были длинные и темные, как и у самого Юли. Звали её Искадор. Толпа бурно приветствовала её, но никто, наверное, не радовался её победе больше, чем Юли.

   Затем были бои гладиаторов – рабы против рабов, рабы против фагоров. Кровь и смерть заполняли арену. И всё это время, даже когда Искадор натягивала лук, изгибая свой прелестный стан, даже тогда Юли не покидало чувство радости от чудесного обретения веры. Он как должное принял наполнившую его сумятицу чувств, зная, что уже скоро она должна уступить место неколебимому спокойствию, приходящему вместе с умудренностью жизни, как рассказал ему Сатаал.

   Он вспомнил легенды, которые слышал, сидя у отцовского костра. Старики рассказывали о двух небесных часовых и о том, как люди на земле однажды страшно оскорбили Бога Небес, имя которому было Вутра. Обиженный Вутра перестал дарить земле своё тепло. С тех уже незапамятных пор небесные часовые с надеждой ждали, когда Вутра вернется, чтобы снова с любовью посмотреть на землю: может быть, люди стали вести себя лучше? И если он решит, что дело обстоит именно так и люди действительно исправились, он положит конец лютым морозам Перевала и равнины.

   Теперь, как это ни печально, Юли, скрепя сердце, признал правоту слов Сатаала. Да, он сам был просто дикарем, и дикарями был его народ. Если бы это было не так, разве его отец позволил бы фагорам утащить себя? Только такой дикарь, как Алехо, мог пойти в рабство к жалким тварям, которых просвещенные панновальцы сами превращали в рабов и убивали на потеху своим детям, как то и должно быть. Все фагоры должны быть рабами людей, а не наоборот. Да, в их сказаниях было зерно истины: Вутра действительно наслал на землю холода. Юли удостоверился в этом, когда узнал сказания Панновала и понял, что все легенды его народа – лишь жалкое и лживое отражение величественной картины мироздания, поведанной ему наставником.

   Поскольку здесь, в Панновале, сохранился более аргументированный вариант сказания, Юли понял, что Вутра оказался просто мелким божеством, капризным божком. Но он был мстительным божком, и в небесах было много простора для его гнусных страстей. Поэтому именно из небес исходила опасность – снег, морозы и бури. Акха же был великим земным богом, правившим в подземелье, где каждый человек чувствовал себя в безопасности от врагов и стихий. Двое небесных часовых тоже не были благосклонны к людям. Странствуя в небесах, они тем самым попадали под влияние Вутры и могли в будущем напасть на человечество, поразив его огнем и принеся неисчислимые беды.

   Заученные наизусть стихи из священного писания стали постепенно приобретать смысл. От них исходил свет истины. И Юли с удовольствием стал повторять про себя то, что раньше заучивал так неохотно, устремив при этом свой взгляд на Акха.

   Небеса вселяют напрасные надежды,

   Небеса не знают границ.

   От всех их напастей и бед

   Нас защищает скала Акха над нашими головами.

   На следующий день он со смиренным видом предстал перед Сатаалом и поведал ему о своём обращении в истинную веру.

   Против ожидания юноши, наставник встретил сиё с недоверием. Барабаня пальцами по коленям, Сатаал обратил к нему своё бледное обрюзгшее лицо с отвисшими щеками и Юли вдруг с ужасом понял, что его наставник действительно очень стар. Просто раньше горевший в глазах огонь веры молодил его, а теперь...

   – Как ты, дикарь, мог обратиться в нашу веру? Как это выгодно для тебя, Юли! Право, я был о тебе лучшего мнения. Поистине, в эти дни ложь наводнила Панновал.

   Юли с недоумением взглянул на него. Он ожидал совсем другой реакции. Но не смутился.

   – Акха взглянул в мои глаза, святой отец, – твердо ответил он. – Впервые я увидел его так отчетливо. Моё сердце открылось Богу.

   Сатаал отвернулся.

   – Надеюсь, ты слышал о Наабе Безумном? – с сомнением задал он новый вопрос. – А знаешь ли ты, что на днях арестовали ещё одного лжепророка? Жажда власти заставляет дураков лгать. Твоё обучение ещё не закончено, Юли, в голове у тебя винигрет, а для обвинения в ереси достаточно и одной ошибки! Стоит ли так лгать, чтобы быть казненным за своё лживое рвение?

   Юли гулко ударил себя кулаком в грудь.

   – То, что я чувствую внутри себя, не ложь, отец!

   – Это не так просто, – осторожно сказал священник. – Всё это не так просто, уж поверь мне. Наши чувства – самые опасные лгуны.

   – Нет, это очень просто, и сейчас мне станет очень легко! – воскликнул Юли. И он упал к ногам священника, плача от радости. Однако, даже это не вполне убедило многое повидавшего старика.

   – Ничто в нашем мире не может быть просто, – пробормотал он, и Юли поднял к нему заплаканное лицо. – Особенно вера. Уж я-то знаю это.

   – Я обязан тебе своей душой, святой отец, – сказал юноша и в его глазах был огонь. – Я всем обязан тебе. Помоги мне. Я хочу быть священником, как и ты.

   От столь неожиданной новости Сатаал смягчился.

   – Возможно, Акха наконец решил наградить меня за мои труды и благочестие, – смущенно пробормотал он. – Пусть ты только дикарь, но твоя душа чиста и открыта. Панновал нуждается в таких, как ты. Я подам прошение кардиналу нашей гильдии и попрошу его рассмотреть твоё дело. Больше я ничего не могу обещать.

   Юли вновь упал к ногам Сатаала, рыдая от охватившей его безумной радости.

* * *

   В течение следующих нескольких дней, пока его просьбу рассматривали официальные инстанции, Юли неприкаянно и неустанно бродил по темному лабиринту пустынных переходов за пределами города. Но он уже не чувствовал себя заключенным, брошенным во мрак подземной темницы. Он находился в благословенном месте, где каждый человек, даже самый ничтожный, был защищен от беспощадных стихий, которые делали дикарями всех, кто жил под открытым небом. Он понял, какое это блаженство – жить в теплом полумраке, без постоянных набегов фагоров, без голода, без леденящего дыхания ветра...

   В эти дни он понял, как прекрасен был Панновал со всеми своими подземными сооружениями и ему открылась красота архитектуры. Многие тысячи лет сотни поколений художников украшали стены пещер своими рисунками, резьбой по камню. Целые скалы были покрыты росписью, причем каждое изображение повествовало о жизни Акха и тех битвах, в которых он принимал участие, а также о грядущих сражениях, которые он будет давать, когда достаточное количество людей поверит в его силу и он сможет, наконец, покончить с Вутрой и небесными часовыми. Там, где картины скрывались под копотью, поверх них немедленно писались новые. Гильдия художников постоянно была за работой, часто они творили с опасностью для жизни, взгромоздившись на наспех сколоченные леса, которые, подобно скелету какого-то мифического длинношеего животного, прижимались к стенам или поднимались вверх, к самым сводам пещер. Картины их были красивы, но Юли показалась диковатой их тщетная работа – всё равно, вскоре свежевыписанную картину тоже покроет копоть и всё придется начинать сначала...

   – Что с тобой случилось, Юли? – наконец спросил Киале. – Ты не замечаешь ничего вокруг.

   Юли улыбнулся.

   – Я собираюсь стать священником, – без колебаний ответил он. – Я так решил.

   Киале нахмурился.

   – Это достойное желание. Но они не позволят стать священником тебе, человеку со стороны. Ты же не прошел ещё даже начального обучения!

   – Мой наставник обратился по этому поводу к властям. И сказал, что ответ будет благосклонным. Ведь в законе не сказано, кто может, а кто не может быть священником. Скорее всего, мне предложат испытание, и если я пройду его, то буду принят.

   Киале задумчиво потрогал себя за нос. На его длинном лице отразились противоречивые чувства. Большие глаза Юли прекрасно привыкли к вечному полумраку и теперь он мог теперь замечать любые мимолетные изменения лица своего патрона... вот только он не мог их понять. Когда Киале, не говоря ни слова, шагнул вглубь своей лавки, Юли так же молча последовал за ним.

   Внутри Киале положил руку на плечо юноши.

   – Послушай, я совсем не разбираюсь в таких вещах, но если ты НЕ пройдешь испытания, ты будешь мертв – об этом тебе, конечно, не сказали. А ты хороший парень, Юли. Горячий, но хороший. Я даже думал, что ты заменишь мне Усилка. Наверное поэтому я... но я не хочу говорить об этом.

   Он помолчал.

   – Послушай меня, – наконец продолжил он. – Панновал изменился с тех пор, когда я был мальчишкой и бегал босиком по его базарам. Не думай, что это обычные сетования выжившего из ума старика. Моя память столь же тверда, как и в дни юности. Я не знаю, что с нами случилось, но мира здесь больше нет. Ты сам посмотри, что творится вокруг! Все, кому не лень, возвещают грядущие перемены. Особенно этот безумный Нааб. Сейчас он заточен в Святилище, но и там проповедует свою ересь. Даже многие священники поддались ему, с пеной у рта доказывая необходимость перевоспитания и самосовершенствования. Все эти разговоры о грядущих переменах, на мой взгляд, ерунда. Хуже перемен ничего в целом свете не бывает, уж постарайся поверить бывалому торговцу. Я тоже не всю жизнь провел в лавке... Ладно, оставим это... Запомни главное – плохи ли, хороши ли порядки Панновала – это не нам судить. Благодаря им он стоит неизменно с начала времен, а сколько городов и племен с тех пор сгинуло не то, что без славы, но и вовсе без вести? А ведь это всё от перемен. От добра добра не ищут. Ты понимаешь, что я хочу сказать?..

   Юли опустил глаза, стараясь скрыть свои чувства. Он уже понимал, что не сможет быть торговцем и тратить свою жизнь, обирая трапперов. Ему хотелось стать солдатом в великой войне Земли и Неба. Хотелось обратить на себя внимание самого Акха. Что по сравнению с этим какие-то шкуры и деньги?..

   – Да, понял, – наконец солгал он.

   Киале печально покачал головой.

   – Сомневаюсь... Ты, как и многие молодые дураки тут, наверное, думаешь, что жрецам жить легко – ведь им не нужно зарабатывать на жизнь, они только молятся и наставляют паству. Отчасти это правда. Но пойти в святые отцы в наше время... Я бы не советовал тебе рваться в их ряды именно сейчас, и вообще не советовал бы тебе этого пути. Все эти разговоры Нааба о переменах, на мой взгляд, хуже чумы. Но даже многие священники принялись за них. Они начинают проявлять строптивость, даже пересматривать догмы, чего не бывало с незапамятных пор, и их мигом записывают в еретики, а знаешь, что делают с еретиками? Я слышал, что сейчас в Святилище одного за другим казнят священников – еретиков и отступников, так что свободных мест у них теперь много... Именно поэтому им сейчас так нужны новички. Но знаешь что, лучше оставайся-ка у меня учеником и мирно занимайся своим делом, ведь с твоей горячностью там легко попасть в беду. А я научу тебя торговому делу. Парень ты неглупый и характер у тебя – дай Акха каждому. Так что лет через десять, когда я умру, у тебя будет своё дело. Я завещаю тебе мой титул мастера, лавку и имущество. Понял? Я желаю тебе только добра.

   Юли не поднимал глаз от пола.

   – Я не могу объяснить тебе, что я чувствую, Киале. В меня вселилась великая надежда. Я тоже думаю, что Панновал должен измениться. Я сам хочу стать лучше, но пока не знаю – как.

   Вздохнув, Киале убрал руку с плеча Юли.

   – Ну что же, парень, – сказал он. – Если ты так возжелал власти над сродными тварями, что и своей жизни тебе уже не жалко, то уж прошу, не считай меня больше своим другом. Мясник свинье не товарищ, знаешь ли. Но вот если тебя вздернут на дыбу за ересь, то не говори, что я тебя не предупреждал!

   Несмотря на его угрюмый тон, в голосе Киале звучало искреннее беспокойство. Юли был тронут его заботой, и, вопреки словам Киале, расстались они по-дружески. А Киале сообщил о намерениях Юли своей жене. И когда вечером он вернулся в свою комнату, на пороге появилась Туска.

   – Для священников в нашем мире нет преград, – сказала она. – Когда ты будешь посвящен в сан, для тебя не останется здесь никаких запретов. Священники могут ходить здесь везде, куда им вздумается. Ты сможешь запросто бывать в Святилище. Нет, что я говорю – ты же будешь жить там! Ты сможешь бывать даже в Твинке.

   – Возможно, – сухо ответил Юли. – Если останусь жив. – На самом деле он не знал этого.

   Она умоляюще дотронулась до его руки.

   – Ты будешь бывать там, – уверенно сказала Туска. – Тогда ты сможешь узнать, что стало с моим несчастным сыном, что случилось с Усилком, жив ли мой мальчик... Скажи ему, что я всё время думаю о нем. А когда узнаешь, приходи ко мне. Я буду молиться за тебя до конца моей жизни, клянусь!

   Юли смущенно улыбнулся.

   – Ты очень добра ко мне, Туска. Но неужели бунтари, которые желают свергнуть правителей Панновала, ничего не знают о твоём сыне?

   Туску вдруг охватил страх.

   – Ты станешь совсем другим человеком, Юли, когда станешь священником, – сказала она. – Жестоким, подозрительным. Я видела, как это бывает. Поэтому я больше ничего не скажу. Я боюсь повредить остальным членам семьи.

   Юли потупил взор.

   – Да покарай меня Акха, если я когда-нибудь причиню вам зло.

* * *

   Когда Юли снова появился у своего наставника, рядом с Сатаалом стоял офицер милиции, держа на привязи фагора.

   – Готов ли ты пожертвовать всем, что у тебя есть, – спросил святой отец, – ради служения Великому Акха?

   – Да, – немедленно ответил Юли, – я готов.

   – Да исполнится сиё, – священник хлопнул в ладоши и офицер немедленно ушел, уводя за собой и фагора. На его лице была написана алчность. Юли понял, что всё, нажитое им в Панновале, будет конфисковано в пользу властей. Без всяких объяснений. Всё, чем он обладал – комната, жалкая утварь, небольшой запас шкур, добытый ужасной ценой чужих жизней, – всё это даром достанется тупому держиморде. Он же лишился всего, чем обладал, кроме одежды, которая была на нем, да спрятанного под ней костяного ножа, с которым Юли не расставался, вопреки запретам.

   Он вспомнил, как над костяной рукояткой этого ножа склонялась Онесса, вырезая на ней узоры, и что-то – воспоминание об оружии или воспоминание о матери – придало ему мужества. Да, его ждет жестокое испытание, но ещё не всё потеряно – и в любом случае он будет биться до конца, благо, есть чем. Вряд ли кто-то здесь подозревает, что у него есть оружие. Для жителей Панновала оно было запрещено и милиция строго следила за исполнением запрета – ведь от этого, в конечном счете, зависела её собственная безопасность...

   Не говоря ни слова, Сатаал, поманив Юли пальцем, направился в сторону Святилища. С сильно бьющимся сердцем Юли последовал за ним. Он не мог поверить, что его мечта исполнилась так быстро.

   Когда они подошли к деревянному мосту, переброшенному через ущелье, в котором бушевал Вакк, Юли оглянулся назад. За его спиной волновалась, шумела, торговалась и менялась толпа, но его взгляд скользнул дальше, к тому месту, где за распахнутыми воротами Рынка блистал ослепительный снег.

   Не зная почему, он вспомнил об Искадор, девушке с темными распущенными волосами. Затем он поспешил за священником.

   Они взбирались вверх, по террасам мест паломничества, где люди, толкаясь, спешили положить свои приношения к ногам Акха. Сатаал быстро обогнул постамент идола. За ним была литая бронзовая дверь с замысловатым рисунком, сейчас открытая. Они направились к ней по небольшим ступенькам.

   Переговорив со стражей, Сатаал быстро прошел за неё и поманил за собой Юли. Когда они вошли внутрь и пошли по узкому проходу, свет быстро померк. Когда они ступили на потайную плиту, звякнул сигнальный колокольчик и Юли оступился от неожиданности. Его вновь охватило беспокойство. Он не ожидал так быстро попасть в святая святых и вовсе не был уверен, что готов к такой чести.

   В Святилище не было ни души. Юли даже не ожидал, что такое возможно в перенаселенном Панновале. Впервые за долгое время он оказался в одиночестве, если не считать идущего перед ним наставника. Их шаги отдавались в узком коридоре гулким эхом.

   Здесь было так темно, что Юли ничего не мог разглядеть. Священник впереди него казался бестелесным призраком, ничем, темнотой в темноте. Юли не осмеливался ни остановиться, ни заговорить – такое считалось здесь непозволительной дерзостью. От него сейчас требовалось лишь одно: слепо идти за своим наставником, и всё, что бы ни произошло, он должен воспринимать как испытание своей веры. Если Акха любит подземную тьму, то так же должен любить её и он. Тем не менее, пустота тяготила его. Он кожей ощущал незаполненность окружающего пространства и эта пустота звенела у него в ушах. Казалось, они уже целую вечность продолжали идти в самое чрево горы. Голова Юли кружилась от ощущения вечности.

   Мягко, внезапно, возник свет. Колонна света пронзила озеро стоячего мрака, создав на его дне яркий круг, к которому направлялись двое погруженных во тьму людей. Грузная фигура священника была четко видна на фоне света. Казалось, вечность отступила и Юли пришел в себя. К нему вернулось осознание значительности происходящего, он вспомнил, куда попал, и осмотрелся.

   Стен не было. И это обстоятельство вызывало ещё больший ужас, чем полная тьма. Юли уже привык к замкнутому пространству. Уже несколько недель его окружали каменные коридоры, стены, всевозможные перегородки, в сумерках он всё время натыкался на кого-нибудь – спину незнакомого мужчины, плечо женщины или торговца, углы подземных келий...

   Прежде ему был незнаком непереносимый страх перед открытым пространством, но он уже отвык от заснеженных просторов равнины и Перевала. И теперь его охватил острый приступ агорафобии. Он в ужасе бросился на каменный пол, издав придушенный стон и прижавшись к спасительной тверди.

   Священник не обернулся. Он достиг того места, где колонна света упиралась в пол и продолжал идти дальше, постукивая каблуками по очерченному светом кругу. Скоро он вышел из бьющего сверху светового столба и снова погрузился во тьму, так что его фигура почти мгновенно скрылась за туманным облаком света.

   Это ужаснуло Юли ещё больше, чем открытое пространство. Он оставался здесь в одиночестве! Придя в панику от этой мысли, юноша стремительно вскочил и побежал вперед.

   Когда и его накрыл столб света, он замер и взглянул вверх. Там, очень высоко над собой, он увидел неровное отверстие в своде, пробитую в камне круглую шахту и венчавшую её огромную откидную крышку, окаймленную зубчатой скалой. В шахте вился пар, смягчая падавший оттуда ослепительный дневной свет. Там, далеко-далеко наверху, был знакомый ему с детства мир, от которого он сейчас отрекался ради бога тьмы.

   В бледных отблесках светового луча едва виднелись ребра колоссального свода. Юли показалось, что пещера вокруг него столь огромна, что в неё можно было бы поместить весь Панновал. По какому-то сигналу, очевидно, звону колокольчика, раздавшемуся у входа, кто-то открыл высокую дверь во внешний мир. Как предупреждение? Как соблазн? Или просто для драматического эффекта?

   Возможно, всё вместе, подумал он. Ведь жрецы были намного умнее его, и, скорее всего, преследовали сразу несколько целей. Но думать было некогда и он поспешил за исчезавшей фигурой священника. Через секунду он скорее почувствовал, чем увидел, что свет позади него померк. Дверь в высоте закрылась. Он снова очутился в полной темноте. С чувством облегчения Юли догнал Сатаала.

   Наконец они достигли дальнего конца гигантской пещеры. Юли услышал, как замедлились шаги священника. Не колеблясь ни секунды, Сатаал подошел к невидимой двери и постучал по ней костяшками пальцев. Через несколько мгновений стукнул засов и дверь медленно отворилась. Им открыла пожилая женщина. Под потолком, прямо над её головой, висела масляная лампа. Женщина, непрерывно шмыгая носом, пропустила их в каменный коридор, а затем заперла за ними дверь.

   Юли пошел вслед за Сатаалом. Он понял, что попал в самое сердце Святилища. Пол в коридоре был сплошь устлан циновками. Вдоль стен на уровне пояса тянулась узкая каменная лента, изукрашенная искусной резьбой. Юли хотелось рассмотреть её поближе, но он не осмелился. Остальное пространство стен было гладким голым камнем. В них был вделан ряд дорогих деревянных дверей. За ними размещались кабинеты высших духовных лиц.

   Шмыгающая носом женщина остановилась перед последней дверью и постучала в неё. Когда из-за неё послышался ответный стук, Сатаал распахнул дверь и кивком головы подал знак Юли входить. Нагнувшись, он прошел под протянутой рукой своего наставника в комнату. Дверь сразу же закрылась за ним. Он не знал, что видел Сатаала в последний раз.

* * *

   Оказавшись внутри, Юли удивленно осмотрелся. Всё говорило о том, что он попал в обиталище людей, облеченных богатством и властью. Комната была обставлена редкой работы каменной мебелью – её можно было переносить, – покрытой сверху цветными накидками из шерстяной ткани. Холодный камень пола покрывали роскошные цветные ковры, которых Юли никогда раньше не видел. Комната освещалась дорогой лампой с двумя фитилями на ещё более дорогой подставке из кованого железа. За исполинским каменным столом сидело двое мужчин. Когда Юли замер перед ними, они оторвались от чтения сложных казенных бумаг и подняли холодные глаза на посетителя. Один из них был уже знакомый Юли капитан милиции, застывший за столом, как каменная глыба. Его каска с изображением двойного колеса лежала рядом с ним на столе, обнажая порядочную плешь на черепе хозяина. Рядом с ним сидел худой и седой священник с вполне приветливым лицом. Он смотрел на Юли и всё время моргал, как будто один вид Юли ослепил его.

   – Юли из Внешнего Мира? – спросил он неожиданно резким и пронзительным голосом.

   – Да, – выдавил неожиданно растерявшийся юноша.

   – Поскольку ты появился здесь, ты сделал свой первый шаг на пути служения великому богу Акха, – продолжил святой отец уже несколько мягче. – Я – отец Сифанс, главный наставник послушников, и, прежде всего, я должен спросить тебя, сын мой, есть ли у тебя грехи, которые нарушают покой твоей души и в которых ты хотел бы исповедаться?

   Юли ещё не пришел в себя после того, как Сатаал так внезапно бросил его на произвол судьбы, даже не шепнув ни слова на прощание. Такое предательство ошеломило Юли, но он подумал, что от таких мирских вещей, как любовь или дружба он должен отказаться уже сейчас.

   – Мне не в чем исповедоваться, – угрюмо сказал он, не глядя в глаза священнику.

   Отец Сифанс откашлялся, как бы давая понять, что его дело закончено. Заговорил капитан.

   – Повернись ко мне, сопляк, и взгляни на меня! Я – капитан Святой Гвардии Эброн, глава полицейской гильдии Панновала. Мои люди доложили, что ты прибыл в город на санях, запряженных упряжкой Грипси, – он вдруг ткнул пальцем в бумаги. – Вот тут черным по белому записано, что данная упряжка из семи асокинов принадлежала прославленным торговцам Панновала Прастам, – братьям Атримбу и Арту, жителям Вакка, и, несомненно, была у них украдена, поскольку их тела были найдены в нескольких милях от главных ворот нашего святого города. Неизвестный злоумышленник пронзил тела этих достойных людей их же собственными копьями и все улики неопровержимо доказывают, что он трусливо и подло заколол их во сне, а после гнусно ограбил их трупы. Поскольку это ты приехал на их упряжке, я полагаю, что ты немало можешь рассказать насчет этого преступления!

   Юли угрюмо смотрел в пол. Он наивно ожидал, что его преступление забыто.

   – Что я могу знать об этом? – пробормотал он. – Ничего.

   – А вот мне кажется, что ты всё знаешь. За подобное преступление, двойное убийство, совершенное на территории Панновала, полагается смертная казнь через расчленение, а все улики говорят против тебя. Что ты на это скажешь, умник? Знаешь ли ты, как медленно лопаются жилы на дыбе у таких крепких парней, как ты? Как долго они кричат, прежде чем палач разорвет их наконец на части?

   Юли почувствовал, что его бьет озноб. Он совсем не ожидал такого поворота событий и даже представить не мог, что его приобщение к вере повернется таким жестоким образом.

   – Ничего я не знаю, – повторил он, превозмогая нервную дрожь. – Мне нечего сказать.

   – Ну что же, – пожал плечами капитан. – Очень хорошо. Пусть это дело останется между тобой и Акха. Но до тех пор, пока на твоей совести лежит не прощенная вина, священником ты не станешь. Тебе придется сознаться в своём преступлении, уж поверь мне. Так как ты не пожелал сделать это добровольно, для начала мы отправим тебя в одиночную камеру. Посиди-ка там и подумай хорошенько, прежде чем упорствовать. В противном случае ты будешь брошен в камеру пыток и не покинешь её, пока не заговоришь. Или не умрешь.

   Капитан Эброн самодовольно усмехнулся и лениво хлопнул в ладоши. Тотчас в комнату ворвались два огромных фагора и накинулись на Юли, грубо схватив его. Несколько мгновений он ещё сопротивлялся, но когда ему резко заломили руки назад, он, оценив их исполинскую силу, позволил увести себя из комнаты.

   Когда его тащили в темноту, он подумал о том, что вел себя как последний дурак. Как он мог забыть, что в Святилище милицейских и фагоров всегда было гораздо больше, чем священников? Да, его ловко провели всей этой чушью насчет Акха: он сам полез в лапы властей, а ведь Сатаал и Киале недаром предупреждали его об их коварстве.

   Сам он не забыл о тех двух господах. Двойное убийство тяжелым камнем лежало у него на душе и на сердце, и он тщетно пытался оправдаться перед собой тем, что эти господа сами пытались убить его. Но ночами сон не шел к нему и он, лежа в своей постели в Вакке и устремив взор в далекий потолок, видел глаза человека, который пытался подняться и вырвать копьё из своих внутренностей. Этим человеком был он сам.

* * *

   Камера была сырой и темной, как и положено одиночке. К тому же прежде, чем запихнуть внутрь, фагоры жестоко избили его. Когда он немного пришел в себя, то стал осторожно обшаривать всё вокруг – комната была так мала, что до любого её угла можно было дотянуться не вставая. Ничего, кроме низкой каменной полки, на которой можно было только сидеть, в ней не было; тут же стоял и зловонный горшок, полный разложившихся нечистот. Стены и пол были из неровного, грубого камня. Юли скорчился на выступе скалы и уткнулся лицом в ладони, чтобы хоть так ослабить удушающую вонь. Так ему первый раз в жизни довелось попасть в тюрьму.

* * *

   Ему дали достаточно времени, чтобы хорошенько подумать. Никто не заходил к нему – даже чтобы дать ему пищи и воды. Его мысли в этой непроницаемой тьме зажили собственной жизнью, как будто их думал не он. Казалось, что камера наполнилась бредовыми видениями, порожденными мраком. Люди, которых он знал и которых не знал, никогда прежде ему не встречавшиеся, сновали вокруг, занимаясь своими делами и незаметно вовлекая затворника в свой таинственный круговорот.

   – Мама! – закричал он, наконец незаметно заснув.

   Онесса стояла перед ним такой, какой она была в его детстве – стройная и сильная, со своим строгим длинным лицом, которое всегда с готовностью расплывалось в улыбке при виде единственного сына, хотя это была осторожная улыбка с едва приоткрывающимися губами. На плече она с легкостью несла огромную вязанку хвороста. Перед нею трусил выводок черных рогатых поросят. Летнее небо было ослепительно голубое, на нем ярко светили Баталикс и Фреир. В тот день Онесса и Юли шли по тропинке домой. Они вышли из темного леса и были ослеплены ярким светом. Ещё никогда маленький Юли не видал такой пронзительной, чистой и яркой голубизны. Казалось, она заполнила собой весь мир.

   Перед ними, возле тропы, стояло полуразрушенное, но всё ещё высокое здание из камня, к дверям которого вела примыкавшая к стене каменная же лестница, также наполовину обвалившаяся от времени. Онесса бросила на землю вязанку хвороста и почти бегом поднялась по ней. Здесь она торжественно подняла вверх руку в перчатке и вдруг... запела. Непонятные слова её песни красиво звенели в чистом свежем воздухе.

   Никогда прежде Юли не видел свою мать такой – властной, веселой и гордой одновременно; впрочем, он вообще редко видел её даже просто в хорошем настроении. Почему же он прежне не видел её поющей? Не потому ли, что его суровый отец ненавидел чужое веселье и всегда грубо обрывал его при помощи брани или даже кулака?..

   Не смея задать вопрос прямо, но страстно желая услышать её ответ, или хотя бы слово её дивного голоса, он тогда спросил:

   – Чей это дом, мама? Кто построил его?

   Онесса ласково улыбнулась ему.

   – Он всегда стоял здесь. Он стар, как эти холмы вокруг.

   – Но кто, кто построил его, мама? – повторил мальчик.

   Онесса вздохнула, погрустнев.

   – Я не знаю. Говорят, это сделали предки моего отца, очень давно, в те времена, когда наш мир был лучше и теплее. О, это были великие люди! У них были большие запасы. Закрома в этом доме всегда были полны зерна.

   Эта легенда о величии его предков по материнской линии была уже хорошо известна Юли, и эта подробность о больших запасах зерна в особенности. Не раз и не два у голодного зимнего костра звучали слова его матери об огромных запасах всякой снеди, которыми обладали древние представители её великого рода, ныне почти вымершего и обедневшего до того, что даже она, дочь вождя, была вынуждена пойти замуж за простого охотника, который ставит её ничуть не выше обыкновенной рабочей скотины. Каждый раз на этом месте Алехо прерывал её рассказ непристойной бранью, и, случалось, выгонял жену вон, на мороз, чтобы одумалась и вспомнила, кто из милости кормит её. После одной из таких выходок мужа, когда он выгнал её из пещеры под падающий пепел, её и свалила болезнь. А сыну Алехо запретил не только слушать её россказни, но даже бывать в тех местах, где жили её предки. За первую же попытку нарушить запрет Юли поплатился сломанным зубом – в тот раз отец страшно избил его...

   Но всё это будет потом. А тогда маленький ещё Юли поднялся вверх по разрушенным ступеням и с трудом открыл прогнившую, осевшую на петлях дверь. Ему пришлось изо всех сил нажать плечом, чтобы сдвинуть её. Тогда, в реальности, когда он вошел внутрь, сквозь разрушенную крышу налетел внезапный порыв ветра, поднял с пола целое облако колючей пыли и бросил в лицо, напугав его и убив очарование дня. Теперь же, в его то ли бреду, то ли сне, там было зерно – целые кучи золотистого зерна, рассыпанные по комнате. Да, этих запасов должно было хватить надолго...