Текст книги "Олдорандо (СИ)"

Автор книги: Брайан Уилсон Олдисс

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 13 страниц)

   Подобно громадным бийелкам и гуннаду, йелк был некрогеном: он давал жизнь потомству только через свою смерть. Животные были двуполы, сразу и самки, и самцы. Природа наградила их примитивными органами размножения, среди которых не нашлось места матке, как у млекопитающих. После совокупления изверженная сперма развивалась в теплой внутренности влагалища в виде личинкообразных форм, которые росли и питались, пожирая внутренность своих родителей.

   Наступал момент, когда йелк-личинки, въедаясь в плоть родителя, достигали системы артерий и проникали в неё. Затем они стремительно, подобно семенам на ветру, распространялись по всей кровеносной системе животного, вызывая его смерть в течение короткого времени. Это всегда совпадало со временем, когда огромное стадо достигало плато на восточной границе своей миграции. Так это происходило в течение неисчислимых, подобно вечности, столетий, которых никто уже не смог бы сосчитать.

   Остановившись над подыхающим йелком, Алехо торжественно всадил в него копьё, потом ещё раз и ещё, пытаясь попасть в сердце. Юли стоял неподвижно и смотрел, как его отец приканчивал беспомощное животное, которое с трудом пробивало себе дорогу в серый мир вечности. Как только он склонился над йелком, достав нож, желудок животного сжался, как пустой мешок, издав жуткий утробный стон. Голова йелка откинулась, и он наконец испустил дух. Юли встал на колени и своим зазубренным ножом-пилой вспорол брюхо животного.

   Личинки йелка уже были внутри – белесые червячки размером с ноготь. Их едва было видно в окровавленных внутренностях, но собранные в достаточном количестве они были чудесны на вкус, очень питательны и славились целебным действием. Они помогут Онессе избавиться от её ужасной болезни.

   Извлеченные из чрева личинки тут же погибали под воздействием морозного воздуха. Если бы их оставили в покое, они жили бы в относительной безопасности внутри теплых шкур своих родителей. В границах своей маленькой темной вселенной они без всякого колебания пожирали друг друга. Много кровавых битв происходило в аорте и других артериях материнской кровеносной системы. Посредством последовательных метаморфоз личинки увеличивались в размере, уменьшаясь в количестве. И наконец из-под высохшей шкуры выбралось бы два или даже три уже активно передвигающихся молодых йелка. Их появление на свет в этом морозном и голодном мире совпадало по времени с началом обратной миграции стада на запад, к Великому Барьерному Хребту, и они таким образом избегали смерти под копытами своих сородичей, вливаясь в стадо.

   Здесь, на бывшем побережье моря, среди размножавшихся и в то же время умирающих животных бесконечным рядом стояли толстые каменные колонны высотой в шесть человеческих ростов. Некогда они были установлены здесь более древней расой людей. Колонны имели вид изъеденных временем огромных квадратных столбов, сложенных из грубо отесанного камня. На каждой стороне каждого столба был вырезан простой рисунок – круг или колесо с меньшим кругом внутри. От центрального круга к внешнему отходили две изогнутые спицы. Но никто из находившихся на плато, будь то человек или животное, не обращал внимания на эти обветренные столбы, стоявшие тут уже много веков. Охотников интересовала только их добыча. Лишь Юли иногда посматривал на них, думая о волшебстве прошедших дней, но и его внимание было поглощено работой. Он содрал большой кусок шкуры со спины йелка, связал его в грубое подобие мешка и соскребал в него со внутренностей умиравшие на морозе личинки. Тем временем его отец торопливо освежевывал тушу и разделывал её на части, бросая в кучу куски мяса. Впрочем, каждый кусок мертвого тела мог пригодиться. Перевязавая полосками шкуры вырезанные отцом ребра йелка, Юли начал мастерить примитивные санки. Ребра будут служить их полозьями. Это значительно облегчит им изнурительный путь домой, так как вскоре санки будут доверху загружены крупными кусками мяса из спины и задних ног туши и накрыты оставшейся частью шкуры. Они сосредоточенно работали, тяжело дыша от напряжения и не обращая внимания на то, что их окружало. Над их головами в струйках пара кишела мошкара. Хотя Фреир стоял ещё высоко в небе, – ведь охотники находились в пределах тропиков, – он не давал им тепла.

   Из-за их спин вдруг донесся резкий скрип снега. Обернувшись на шум, Алехо громко вскрикнул, неловко вскочил, упал, затем вновь вскочил – и бросился бежать, даже не попытавшись схватить своё лежавшее рядом копьё. Юли в ужасе оглянулся, не представляя, что могло так напугать его грозного отца. Но действительность оказалась ещё хуже его опасений.

   Три огромных фагора подкрались незаметно, искусно скрываясь среди каспиарнов, и сейчас напали на них из засады. Двое бросились за позорно убегавшим Алехо. Один из них, помоложе, вырвался вперед и ударом дубинки по черепу свалил его в снег. Третий наотмашь ударил вскочившего Юли. Тот едва успел пригнуться и нацеленный в голову страшный удар пришелся по спине. Юноша, вопя от боли, упал и откатился в сторону.

   Здесь, среди недружелюбно настроенных людей, они совершенно забыли о той опасности, которую представляли местные оседлые фагоры, и поэтому пренебрегли обычной осторожностью. К счастью, толстая одежда и крепкие ребра уберегли Юли от серьёзных травм. Опомнившись и тут же вскочив на ноги, он едва уклонился от вновь рассекшей воздух дубинки фагора и как мог быстро побежал прочь.

   Неподалеку над подыхающими йелками спокойно трудились другие охотники, так же, как это только что делал он и его отец. Они были преисполнены такой решимости побыстрее закончить разделку, набрать мяса и личинок, связать сани и исчезнуть, – никто не знал, что можно ждать от соседа этой голодной зимой, – что не прерывали свою работу, а лишь изредка бросали взгляд на схватку. Всё было бы по-другому, если бы они приходились родичами Алехо и Юли. Но это были угрюмые жители Равнины, приземистые, недружелюбные к чужакам люди. Они не хотели вмешиваться. Юли напрасно звал их на помощь. Наконец, один из них загоготал и метко швырнул в юношу окровавленную кость, на этом его «помощь» и кончилась.

   Получив предательский удар «подарка», Юли споткнулся и упал. К нему стремительно приближался фагор, чтобы добить так кстати свалившегося человека. Юли попытался встать, но понял, что уже не успеет. Совершенно инстинктивно он принял оборонительную позу, опираясь на колено. Когда фагор остановился над ним, занося дубинку, Юли яростным движением всадил ему кинжал в живот снизу вверх. Это был удар отчаяния, нанесенный испуганным мальчишкой. Но Юли недавно сравнялось семь лет и физически он был уже почти взрослый мужчина. Он с удивлением почувствовал, как костяное лезвие ножа пробило жесткую шкуру и глубоко ушло в плоть чудовища. Едва он рывком выдернул оружие, из раны тотчас же хлынул поток густой золотистой крови – острие пробило аорту. Но обреченный фагор всё же сумел ударить его по спине и Юли снова покатился по снегу, на этот раз уже сознательно, стараясь убраться подальше от врага.

   Его противник тоже упал, затем с трудом поднялся, прижав к расплывавшемуся золотому пятну свои огромные ороговевшие лапы. Пошатываясь, уже ничего не видя перед собой, он заорал: «Ооооо!», затем вновь рухнул на землю и больше не двигался. Укрывшись за спину мертвого йелка, Юли тяжело дыша взглянул на мир, который вдруг стал таким враждебным.

   Поверженный Алехо лежал, скорчившись, на земле. Два фагора стояли над ним, что-то обсуждая. Они оглянулись на своего уже мертвого собрата, взглянули друг на друга и что-то прокричали Юли, очевидно, проклиная его. Алехо вдруг пошевелился – смягченный меховой шапкой удар только оглушил его.

   К удивлению и радости Юли фагоры не стали добивать его отца. Нагнувшись, они вдвоем подняли его. Один из них взвалил его на плечи и ещё раз взглянув на лежащего в снегу юношу, они двинулись прочь. Очевидно, они не сочли нужным тратить на него время, чтобы не упустить взрослого пленника.

   Юли вспомнил, что местные фагоры были ленивыми существами и предпочитали, чтобы за них работали захваченные в рабство люди. У него не осталось сомнений, что фагоры появились здесь не случайно – наверняка, жители Равнины рассказали им о появлении чужаков и о том, что не станут вмешиваться, если фагоры решат захватить их в рабство.

   Юли поднялся. Ноги его в меховых штанах жалко подрагивали от пережитого страха. Оставшись без отца, он совсем не знал, что ему делать. Он отрешенно обошел тело фагора, которого убил. Теперь ему будет о чем похвастаться перед матерью и дядями, но это потом, а сейчас Юли бросился к месту схватки, откуда враги унесли его оглушенного отца. Он поднял своё копье и затем, после минутного колебания, забрал также копьё, которое не взял Алехо. После этого он пошел вслед за фагорами, сам не представляя, что собирается делать. Они медленно тащились впереди и было видно, как тяжело носильщику подниматься вверх по склону со своей ношей – Алехо был крупным и грузным мужчиной. Вскоре, заметив бредущего за ними Юли, они несколько раз оглянулись, пытаясь отогнать его угрозами и криком. Каждый раз Юли хотел напасть на них, но не решался. С двумя готовыми к бою фагорами ему было не справиться, даже пусти он в ход своё копьё. Один из них был могуч даже по меркам своей расы. На каждой руке у него висело по кожаному ремню с увесистым камнем-кистенем. Юли знал, что таким оружием фагор мог отбить даже брошенное им копьё, а уж в рукопашной у него и вовсе оставалось мало шансов. Этот фагор весил, наверное, вдвое больше его самого и мог сражаться двумя руками одновременно, тогда как сам Юли держал ими копьё.

   Когда к Алехо вернулось сознание, фагоры остановились, поставили его на ноги, и, подбадривая ударами в спину, погнали впереди себя, дальше на юг. Свистом Юли подал отцу знак, что он рядом, но каждый раз, когда Алехо пытался обернуться, он получал от фагоров такой удар в спину, что едва удерживался на ногах.

   Вскоре фагоры встретились с компанией своих соплеменников. Это были самка и два самца. Один из самцов был стар и шагал, тяжело опираясь на палку. Он то и дело спотыкался об кучи навоза, оставленные йелками.

   Сердце Юли окончательно упало. Испугавшись, он упустил верный шанс, а теперь нечего было и думать отбить у двурогих отца. Тем не менее, он всё равно тащился за ними, проклиная свою трусость и потому не решаясь отступить, что было бы крайне разумно. Присоединись к этой группе ещё фагоры – и они могли бы передумать, устроив охоту и на него.

   Наконец, земля расчистилась, туши животных перестали попадаться и тяжелый запах навоза исчез. Они шли по тропинке, ведущей вверх по склону, по которому не проходило стадо. За склоном соседнего холма ветер с Перевала утих и на склоне стали появляться нарядные хвойные деревца. Со всех сторон сюда карабкались другие фагоры, взбиравшиеся наверх. Многие из них сгибались под тяжестью цельных туш йелков. А за ними крался семилетка, едва ставший мужчиной, который не мог расстаться с отцом. Он старался не упустить из виду тех двоих, что подгоняли Алехо. Сердце его было полно страха.

   Вечерний воздух стал тяжелым и густым, как будто был заколдован. Страх всё глубже проникал в замирающее сердце юноши. Шаг его стал медленным, хотя он сам даже не осознавал это...

   Огромные каспиарны на склоне горы уже окружили их. Фагоры, всё ближе подходя друг к другу, сбились во внушительную толпу. Их грубое пение, издаваемое ороговевшими языками, звучало громко, переходя в жужжание, которое временами достигало оглушительного накала, а затем затихало. Юли был объят ужасом и отставал от отца всё больше и больше, он прятался за стволами, бессмысленно перебегая от дерева к дереву.

   Фагоры двигались медленно. Они казались сильно утомленными и не обращали внимания на юношу. Фагоры, взявшие Алехо в плен, смешались с остальными. Теперь за пленником никто не присматривал и он брел среди фагоров сам по себе. Юли не мог понять, почему Алехо так покорен. Почему он не пытается повернуться и просто убежать вниз по склону? Тогда он смог бы снова взять своё копьё и они вдвоем перебили бы всех этих неуклюжих фагоров. Но Алехо шел навстречу своей судьбе, он не пытался вырваться на свободу и сейчас его коренастая фигура затерялась среди толпы более рослых и крепких чем он сам фагоров в уже спустившихся на деревья сумерках.

   За деревьями показался могучий склон горы. Гудящая песня резко взметнулась вверх и снова замерла. Впереди замерцал дымчато-багровый свет, предвещавший близость какого-то жилья.

   Юли, крадучись, пробирался вперед, а затем, наклонившись, метнулся к последнему дереву. Впереди открылся грубый фасад встроенного в скалу здания с приоткрытыми деревянными воротами, за которыми был виден слабый свет огня. Фагоры что-то прокричали и ворота распахнулись шире. Они толпой повалили внутрь. Стало видно, что свет исходил от факела, который один из их рода держал в руке, высоко над головой.

   – Отец! Отец! – отчаянно закричал Юли, вглядываясь туда, где вместе с толпой фагоров навечно исчезал Алехо. – Отец! Я здесь! Беги ко мне!

   Ответа не было. Слабый свет головни только подчеркивал обступивший деревья и живые существа мрак. В темноте пещеры, которая казалась ещё более плотной из-за света этого грубого факела, невозможно было рассмотреть, был ли Алехо уже за воротами или ещё нет. Несколько фагоров обернулось на крик с равнодушным видом и пугнули Юли, взмахнув копьями.

   – Проваливай отсюда, щенок! – крикнул один из них по-олонецки. – Нам в рабы годятся только взрослые мужчины. Ты же скоро надорвешься и умрешь.

   Последняя рослая фигура вошла в здание и ворота гулко захлопнулись. Юли с криком подбежал к ним и стал барабанить кулаками по грубо обструганным доскам. Никто не отозвался. С той стороны ворот громыхнул задвигаемый на ночь засов.

   Юли уперся лбом в шершавое дерево и долго-долго стоял неподвижно, отказываясь поверить в то, что с ним произошло. Наконец, он опомнился и осмотрелся. Ворота были вделаны в стену из грубо обтесанных глыб. Пазы и зазоры между ними были плотно забиты длинными волокнами мха. Ни одной щели. Но выше по склону поднималась такая же грубая небольшая башня, над верхушкой которой столбом клубился густой пар. Удивленный Юли не сразу понял, что видит всего лишь дымовую трубу. Она, имея толщину в несколько обхватов, была раза в три выше его.

   Вновь взглянув на здание, Юли понял, что данное строение представляло собой не более чем вход в сложную систему подземных пещер, в которых, как говорили обитатели Равнины, и жили местные фагоры. Они были ленивыми существами и предпочитали, чтобы за них работали взятые в плен люди, которых они делали рабами.

   Какое-то время Юли топтался у ворот, собираясь с духом, затем полез вверх по грубым леденящим глыбам, цепляясь за неровные края примитивной кладки. По крутому склону возведенной в проеме пещеры стены он быстро добрался до трубы. И легко стал карабкаться наверх, поскольку она сужалась кверху в виде конуса, а плохо пригнанные грубые камни, из которых она была сложена, давали возможность упереться ногами. Камни были не так холодны, как можно было ожидать.

   Взобравшись наверх, он перебросил туловище на край трубы, неосторожно сунулся вперед – и ему прямо в лицо ударила струя горячего древесного дыма, смешанного с застоявшимся воздухом пещер и зловонными испарениями нечистот. Юли невольно отпрянул, но тут же сорвался вниз и упал в наметенный под трубой сугроб, покатившись вниз по склону, на снег под стеной.

   К счастью, ему повезло и в этот раз. Высокий сугроб смягчил падение и Юли не получил даже синяков. Но, отдышавшись от удара, он понял, что эта дымовая труба, к которой он так стремился, была вытяжной шахтой для всех бесчисленных жилищ фагоров под землей. Нечего было и думать спуститься по ней – он бы просто задохнулся в дыму. Это значило, ему никогда не проникнуть внутрь, и что отец безвозвратно потерян для него.

   Удрученный Юли сел на снегу, отчаянно переживая разлуку с Алехо. Его светло-коричневое, с пробивавшимся румянцем лицо страдальчески сморщилось. У него вдруг защипало в плоском носу, а рот, его широкий чувственный рот, стал непроизвольно кривиться, открывая почерневший осколок в ровном ряду белоснежных зубов, и наконец он заплакал, в бессильном отчаянии ударяя кулаком по земле.

   Вдруг он понял, что голоден. Это привычное ощущение отрезвило и одновременно напугало его – все их скудные припасы остались на месте подлого нападения фагоров. Кто угодно мог найти и забрать их, а это значило, что он будет голодать.

   Юли поднялся и начал спускаться к воротам. Ему ничего не оставалось, как вернуться в становище к своей младшей сестре Анчал и к своей матери, Онессе. Однако он с ужасом подумал о её болезни. Когда он уходил с Алехо, она уже захлебывалась кашлем и кровавая пена кипела у неё на губах. Взгляд, который она обратила на него, когда он обернулся к ней в последний раз, уже выходя из палатки, был страшен.

   Лишь сейчас Юли понял, что означал этот страшный взгляд: она уже поняла, что не успеет вновь его увидеть. Не имело смысла искать дорогу к матери, раз она к этому времени уже наверняка была мертва. Сестру же он никогда не любил и не видел в ней пользы. Она всегда была слабым и капризным созданием, которое вечно что-то требовало от него. Лишь отец был его опорой в мире. Но отца с ним больше нет...

   Придя в отчаяние от одиночества, он яростно забарабанил в запертые ворота. В ответ не раздалось ни звука. Пошел снег, медленно, но беспрестанно.

   Коснувшись языком сломанного зуба, Юли вдруг вспомнил все побои, которые ему пришлось вынести от отца за свою короткую жизнь – зачастую просто потому, что у того было плохое настроение. Почему же отец не побил фагоров?..

   Он замер, подняв кулаки над головой. Затем вдруг плюнул, и плевок повис на шершавой доске ворот. Это – отцу. Юли возненавидел его за то, что тот оказался таким слабаком. Он вспомнил его парку, заляпанную жиром так, что её мех свалился в грязную массу неопрятных комков, его лицо, тоже покрытое грязными полосами, его немытые волосы, маслянисто блестевшие на висках и над воротником...

   Наконец он с отвращением отвернулся от этого образа и пошел прочь между одинокими каспиарнами. Таща за собой копьё отца, Юли вдруг подумал, что не заслужил такой участи – его предки были великими людьми, а он влачил жизнь раба при собственном отце. Который жалко бежал, даже не пытаясь защитить его. А ведь вдвоем они смогли бы отбиться от фагоров!.. Но ему не оставалось ничего другого, как повернуть назад, к дому своей матери – если только он вообще сможет его найти среди скрывшего все следы снега.

   Затем он подумал, что даже если отыщет дорогу домой, вся его жизнь будет потрачена на бесконечное бегство от голодной смерти в этом негостеприимном краю, населенном чужаками. Всё, что ждет его там – это надоевшие упреки вечно голодной сестры и насмешки дядей, презирающих его глупого и жестокого отца. Нет уж, туда он не вернется!..

   Но тогда куда ему идти? Их семья осталась здесь последней из жителей Перевала – все остальные погибли в жестоких стычках с местными или ушли дальше на запад в призрачных поисках лучшей доли. От жителей же Равнины не стоило ждать помощи – они прикончат его, едва он посмеет обратиться к ним. О возвращении на родной Перевал нелепо было даже думать. Там не осталось ничего, кроме пепла и смерти.

   Юли шел и шел, и с каждым шагом в нем разгоралась незнакомая ему прежде угрюмая злоба. Весь мир обернулся против него. Что же дальше?..

   Неожиданно его пронзила ясная и пугающая мысль: если он хочет не только выжить, но и обрести судьбу, достойную его предков, то остается лишь одна надежда – искать дорогу в далекий Панновал, где ещё сохранилось волшебство и величие прежних дней.

   Юли замер, осматриваясь, словно проснувшись. Он чувствовал, что с ним только что произошло нечто необычное. Казалось, в его душе что-то умерло. Внутри стало пусто и как-то непривычно легко. Впервые в своей жизни он был свободен и мог поступать по собственному выбору. Это было восхитительное чувство.

   Он покрутил головой, словно не понимая, как попал сюда. Зачем он вообще пошел за отцом, так глупо рискуя угодить в лапы к фагорам?.. Ведь отец предал его, теперь Юли понял это совершенно ясно.

   На какой-то миг его охватили сомнения – он вспомнил свою больную сестру и свою клятву во что бы то ни стало вернуться к ней. Но что ему теперь до сестры? Наверняка, она тоже умрет, как умерла его мать. А он сделал для неё уже всё, что мог, довольно!..

   Ещё какое-то время он стоял, затаптывая в душе последние искры совести. Затем, решившись, Юли быстро зашагал сквозь пелену клубящихся снежных хлопьев вниз по склону. Копьё отца он по дороге зашвырнул в кустарник, не зная, что начинает цепь событий, которые навсегда изменят историю всей его планеты.

* * *

   Несмотря на охватившую его решимость, идти было очень тяжело. Ноги Юли вязли в глубоком снегу, тело ныло, голова гудела после падения с трубы. Он чувствовал себя совершенно разбитым и даже бросил свой мешок с тяжеленным котлом, вспомнив, что отец всё время заставлял таскать его. Но голод был сильнее усталости и гнал Юли вперед, пока он не добрался до берега Варка. Но его надежды были тут же разбиты. Их припасы, как он и боялся, исчезли. Все йелки были съедены. Хищники, хлынувшие со всех сторон, сожрали всё без остатка. Возле реки остались лишь скелеты и груды костей. Юли завопил от отчаяния и ярости. Однако, она же не дала ему сдаться так легко.

   Река вновь замерзла и снег занес глыбы неровного льда. Юли расшвырял его ногой. Во льду виднелись туши вмерзших бийелков. Голова одного свесилась вниз, в мутный поток. Большие рыбы клевали её глаза.

   Яростно орудуя копьём, Юли пробил отверстие во льду, расширил его и стал ждать рыб, глотавших пузырьки воздуха, держа копьё наготове. Наконец, в воде мелькнули плавники. Он нанес удар. Когда он потянул копьё наверх, на его острие затрепетала рыба в голубых пятнах, разинувшая рот от удивления. Она была размером в три его ладони. Юли пожалел, что бросил свой котел. К счастью, соль всегда была в кожаном мешочке при нем и поджаренная на маленьком огне рыба показалась удивительно вкусной. Он насытился до удовлетворения, затем, завернувшись в шкуры их полога, проспал целый час.

   Поев и отдохнув, он уверенно направился на запад, по памяти отыскивая ведущую в Панновал торговую тропу, почти затоптанную копытами мигрирующего стада.

   Фреир и Баталикс сменяли на небе друг друга, а он всё шел и шел – единственное живое существо, которое двигалось в этой снежной пустыне.

* * *

   – Мать! – крикнул старый Хаселе жене, ещё не дойдя до своего дома. – Мать, взгляни, что я нашел возле Трех Исполинов!

   Его сморщенная от старости жена Лорел, хромая с детства, проковыляла к двери, высунула нос на улицу, где морозный воздух обжигал всё живое, и проворчала:

   – Плевать на то, что ты там нашел. К тебе из Панновала приехали важные люди. По делу.

   Хаселе усмехнулся.

   – Из Панновала? Вот они удивятся, когда увидят, что я нашел у Трех Исполинов. Иди, помоги мне, здесь не так уж и холодно. Не всю же жизнь тебе сидеть в этой хибаре!

   Дом старого Хаселе был чрезвычайно примитивен. Он состоял из кругового нагромождения валунов, которое было едва выше человеческого роста, с проложенными между них досками и бревнами, разделяющими его на несколько комнат. Все зазоры и отверстия между валунами были забиты торчащими во все стороны волокнами мха, смешанного с застывшей липкой грязью, а сверху всё это покрывали натянутые на перегородки шкуры, прикрытые для тепла кусками дерна. Чтобы ураганные ветры не сносили его, Хаселе навалил на дерн собранные на берегу доски и бревна, так что вблизи всё сооружение напоминало дикобраза, отошедшего в мир иной. К этому круглому подобию каменной юрты позднее были добавлены пристройки, выполненные в том же духе импровизации, который подсказал и первоначальный вариант. Тем не менее, из отверстий, прорезанных в этой примитивной крыше, в хмурое небо поднималось сразу несколько роскошных бронзовых труб, мирно попыхивая дымком. Они говорили, что тут не становище дикаря, а первый оплот цивилизации. Этот бесхитростный, но здоровенный дом служил хозяевам не только для обитания. В некоторых комнатах сушились меха и шкуры, в других они продавались, а часть служила для хранения товара. В юности Хаселе был нищим бродячим траппером, который владел только женой и упряжкой в три собаки. Однако встреча с торговцами из Панновала перевернула его жизнь. Он обладал острым умом и быстро понял, что нет смысла бегать по снегу за зверем, если есть дураки, готовые делать это за него. Хаселе тоже стал торговцем и зарабатывал достаточно, чтобы к старости обзавестись не только внушительным жильем, но и собственной торговой лавкой. Сейчас ему самому уже с трудом верилось, что некогда он был жалким изгоем, выброшенным из племени за кобелиные проделки с чужими женами.

   Его дом примостился на откосе, который, изгибаясь, тянулся на несколько миль на север. Его неровные склоны, усеянные огромными валунами, служили отменным укрытием для пушных животных. Это было первое место промысла молодого траппера и Хаселе испытывал к нему ностальгические чувства. В дни молодости его, как и прочих, тянуло в отдаленные и глухие места, но теперь он стал уже слишком стар, чтобы бегать за зверем. Тем не менее, он каждый день обходил свои владения, больше из привычки, чем по необходимости. Некоторым из наиболее внушительных нагромождений камней на своём откосе он даже присвоил названия, любимым из которых было Три Исполина. Это было особое место. Там, в укромном месте между тремя огромными глыбами, он обнаружил небольшое месторождение соли, которую и добывал для выделки шкур. Именно ему он был обязан всем своим богатством. Не найти он этой соляной жилы, он так и остался бы нищим. И, вероятнее всего, давно закончил бы свои дни.

   Между чудовищными валунами в огромном количестве лежали более мелкие камни. С западной стороны каждого из них намело конус из снега, соответствующий его величине, с остриём, направленным точно в ту сторону, куда дул ветер с далекого Перевала. Всё это раньше было морским берегом, берегом давно исчезнувшего моря, которое омывало континент Кампаннлат с севера в те далекие благодатные времена. Но море исчезло так давно, что никто не мог вспомнить, когда это было.

   На западной стороне Трех Исполинов под защитой каменных громад росла небольшая чаща колючего кустарника, выпускающего летом зеленый лист. Старый Хаселе очень ценил эти пряные листья, приправляя ими своё безвкусное варево, и даже ставил возле кустарника ловушки для животных, покушавшихся на его жалкое богатство. Сегодня он обнаружил в них юношу, почти мальчика. Юноша лежал без сознания, запутавшись в коварных силках. С помощью жены Хаселе приволок его в дымное святилище своего дома, причем хрупкая Лорел в основном мешала ему. Когда они поднялись на склон, он почувствовал, что его сердце едва не выпрыгивает из груди. Уже много лет ему не приходилось прилагать таких усилий.

   В других обстоятельствах Хаселе не был бы так благороден, но одежда Юли привлекла его внимание. Ноги юноши покрывали сапоги из шкуры йелка, зашнурованные до колен. На нем были также теплые штаны и старая отцовская куртка из медвежьей шкуры с мехом внутрь, подогнанная ему по росту матерью; это грубое одеяние было натянуто прямо на голое тело. Поверх куртки на плечи Юли была накинута цельносшитая парка с капюшоном. Онесса в те дни, когда болезнь ещё не свалила её, украсила её белыми хвостами кроликов, пришив по три хвоста на каждое плечо, и отделала воротник узором из красных и синих бус – последнего сокровища, которое уцелело в её семье. Несмотря на всё это Юли представлял собой плачевное зрелище. Его юное лицо было совершенно измученным.

   – Ты посмотри, он не дикарь, как те, – с восхищением сказала Лорел. – Видишь, как его парка украшена красными и синими бусами? И сам он просто прелесть, не правда ли?

   – Не говори ерунды, – оборвал её муж. – Парень выглядит так, словно вот-вот отдаст концы. А ведь он явно знатного рода. Так что дай ему теплого супа. Наверняка, его племя щедро отблагодарит нас.

   Старуха зачерпнула ковшиком горячего варева и осторожно влила в рот найденыша несколько глотков, поглаживая его горло, пока он не проглотил живительный настой. Юли очнулся, кашлянул, сел прямо и шепотом попросил ещё. Кормя его, старуха сочувственно поджала губы при виде опухших в тепле щек, покрасневших век и ушей, жестоко истерзанных морозом. Она прижала юношу к себе, положила руку ему на плечо, покачивая его и вспоминая давно забытое счастье, которому она затруднилась бы дать теперь название.

   Виновато оглянувшись, она увидела, что Хаселе уже ушел. Ему не терпелось узнать, по какому делу к нему пожаловали знатные господа из Панновала.

   Старая Лорел со вздохом опустила темную голову юноши и последовала за своим мужем. Он уже потягивал выпивку с двумя здоровенными, раскормленными, словно боровы, торговцами. От их сырой одежды шел пар. Лорел потянула Хаселе за рукав.

   – Может быть, два этих добрых господина возьмут с собой в Панновал больного юношу? Мы не сможем прокормить его здесь, ожидая, когда его сородичи придут сюда. Мы и так голодаем, а Панновал богатый город, там всегда много еды.

   – Оставь нас, мать, мы ведем переговоры, – ответил Хаселе барским тоном. – Разве ты не видишь, что у нас важный разговор?

   Она, хромая, вышла через заднюю дверь и принялась наблюдать, как их раб-фагор, позвякивая прикованными к его ногам цепями, привязывал собак торговцев к каменной конуре. Этого фагора они взяли в плен очень давно, ещё во времена своей полузабытой теперь бурной юности. Затем взгляд её устремился в серое безрадостное пространство востока, сливавшееся вдали с таким же серым безрадостным небом. Этот юноша пришел из той бесконечной пустыни. Недавно из ледяного безмолвия начали приходить люди – поодиночке или парами – едва переставляя ноги на последней стадии истощения. Лорел так и не смогла понять, откуда же они шли. Она знала лишь то, что за этой холодной заснеженной пустыней тянутся ещё более холодные горы Перевала. Один путник, особенно измученный, бормотал что-то о горящей горе, которая извергает огонь. Она осенила себя святым кругом над впалой грудью. Храни её Колесо от таких ужасов!..