Текст книги "Олдорандо (СИ)"

Автор книги: Брайан Уилсон Олдисс

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 13 страниц)

   Скоро, как все чужестранцы, он понял, что его окружал богатый город – а Вакк был самым лучшим районом этого города. В сущности, каждая большая пещера с её сетью жилых помещений была городом со своими обычаями, понятиями и установившимися отношениями с соседями. Отношения между этими подземными поселениями и их жителями регулировались неписаными законами многочисленных гильдий.

   Попав в компанию молодых парней-подмастерьев, таких же учеников торговой гильдии, он бродил с ними по хаотично нагроможденным «жилым», кучами лепившимся на каждом этаже, как соты, и часто соединенным между собою проходными комнатами. В каждой из этих тесных каморок была вечная мебель, высеченная, вместе с полом и стенами, из цельной скалы. Право прохода посторонних через эти кроличьи норы и ниши было очень запутанным, но всегда основывалось на системе гильдий, правивших в Вакке. И если кто-либо нарушал его и тем самым посягал на привилегию свободного жителя Вакка жить в уединении, в дело мог вмешаться суд или священники. Часто такой случай становился предметом запутанных и долгих разбирательств.

   В одной из таких «жилых» нор Туска, добросердечная жена Киале, отвела Юли комнату. Она не имела крыши и её круглые стены лепестками изгибались наружу, так что Юли казалось, что его поселили внутрь какого-то гигантского каменного цветка.

   Здесь было куда темнее, чем на Рынке, ибо в помещения Вакка не проникал естественный свет. Масляные лампы, которые горели здесь на каждом шагу, застилали воздух завесой дыма и копоти. Воздух был полон летающей сажи. Дабы уменьшить причиняемые коптилками неудобства, духовные лица взимали с каждой лампы налог, чтобы свет старались жечь поменьше. В глиняном основании любого из здешних светильников был высечен налоговый номер, но таинственные туманы, клубившиеся на Рынке, здесь были почти незаметны. И здесь было заметно теплее.

   От Вакка, прямо к Рекку, минуя Рынок, вела широкая галерея. Над Рынком же была расположена пещера с высокими сводами под названием Гройн. В Гройн через проломы в крыше проникал свет с поверхности гор, да воздух там был всегда чист и свеж, но обитатели Вакка смотрели на жителей Гройна с презрением, как на варваров, в основном потому, что те были членами низших гильдий – фермеров, землепашцев, дубильщиков кож и шахтеров, копавших сланец, глину и ископаемое дерево – уголь, служивший основным топливом Панновала. Ну а кроме того, жители Гройна вовсю пользовались светом проклятого Вутры. К тому же, зимой в Гройне было очень холодно.

   В скале, подстилающей Рынок и напоминающей пчелиные соты, находилась ещё одна огромная пещёра, полная жилищ для людей и скота. Это был смрадный Прейн, который знатные жители Панновала избегали. Прейн служил приемником для стока всех нечистот города, а также фермой для свиней, которые пожирали все его отбросы. Нечистоты после положенных процессов гниения затем подавались на поля в качестве удобрения. Поля были засажены грибами, прекрасно растущими в темноте и тепле, созданном гниющей фекальной массой. Грибы служили любимой пищей горожан и поэтому жители Прейна были весьма уважаемы в Панновале. Хитроумные фермеры в Прейне, используя своеобразные условия пещеры, ещё давным-давно вывели особый вид птиц по названию прит, у которых были светящиеся глаза и светящиеся пятна на крыльях. Жители города держали притов в клетках как домашних птиц. Приты были красивы в темноте, но далеко и скверно пахли, мерзко орали и потому также облагались налогом в пользу бога Акха.

   «В Гройне люди грубы, а Прейне тверды», – гласила местная пословица, сложенная служителями бога. Но Юли весь этот народ, все жители разных уровней этого пещерного города, казались весьма безжизненными, бесчувственными существами, за исключением моментов, когда их всех охватывал азарт различных игр. Редкими исключениями были те немногие торговцы, охотники и стражники, которые жили на Рынке в жилищах, принадлежащих их гильдиям, и которые имели возможность регулярно выезжать по делам на волю, в открытый небесам мир, как те два господина, с которыми жизнь так жестоко столкнула Юли.

   От всех основных пещер и от более мелких в толщу глухой скалы и вглубь горной тверди вели многочисленные туннели, колодцы и лестницы, которые то поднимались вверх, то уводили в глубины. То были знаменитые Панновальские Копи – рудники, дававшие городу уголь, медь и железо. За долгие тысячелетия непрерывных разработок они стали воистину бесконечными. Сейчас почти все они были заперты на ключ или даже замурованы. Неспроста в Панновале ходили легенды о чудовищных червях Вутры, которые приходили из первобытной тьмы недр, о похищенных ими прямо из своих «жилых» людях, поэтому никто не рвался в запретные места. Местные жители предпочитали не рыпаясь сидеть в Панновале, где сам Акха присматривал за своим народом недремлющим каменным оком. Впрочем, все здесь знали, что Панновал со своими налогами и всеми подземными страхами был всё же лучше, чем ледяной холод неуютного внешнего мира.

   Все эти легенды о мифических зверях и исторических событиях прошлого хранила в своей памяти гильдия певцов-сказителей, члены которой стояли на каждой лестнице или околачивались на террасах «жилых», плетя легковерным слушателям свои фантастические сказания. В этом мире туманного мрака слова вспыхивали и освещали окружающее, как зажженные свечи.

   Если не считать этих запретных подземелий, Юли мог свободно ходить по всему городу. И бродил, вместе со сказителями, не уставая удивляться тому, что он видел и слышал. Лишь в одну из частей Панновала, о которой в народе говорили только шепотом, путь ему был закрыт. Это было Святилище. В эту святая святых можно было попасть лишь по лестнице из Рынка и туннелю, но он охранялся целым отрядом милиции. Молва об этой обители святости шла настолько дурная, что никто из горожан не хотел даже приближаться к ней добровольно. В Святилище жили члены милицейской гильдии, охранявшей закон Панновала, и гильдия жрецов, охранявших его душу.

   Всё это величественное здание общественного устройства выглядело настолько великолепным в глазах Юли, что он не сразу смог оценить всю степень и мерзость местного деспотизма. Но очень скоро он убедился, что под величественными очертаниями скрывается жесткая система запретов, регламентирующих жизнь панновальцев. Размер жилищ, еда, время работы, профессия, даже одежда – всё определялось каким-нибудь законом. Однако местные жители были довольны и не высказывали какого-либо удивления по поводу той системы, в которой они выросли и которой подчинялись. Но Юли, привыкший к просторам равнин и Перевала, удивлялся здешним порядкам. Само собой разумеющийся закон выживания, правивший там, требовал ото всех инициативы и раскованности, а здесь практически каждое движение было ограничено рамками закона. И всё же эти рабы закона считали, что находятся в особо привилегированном положении по отношению к вольным дикарям, к свободным варварам!..

   Но, так или иначе, он должен был здесь жить, а его благодетель уже не раз намекал Юли, что такому здоровому парню не грех и самому зарабатывать себе на хлеб. Располагая неплохим капиталом, пусть и приобретенным самым незаконным путем, Юли собирался купить маленькую лавку рядом с лавкой доброжелательного Киале и открыть свою торговлю. Его прельщала мирная и обеспеченная жизнь лавочника. Впрочем, если повезет, он сможет открыть и выездную торговлю, какой занимались убитые им господа, и, кроме денег и почета, получит ещё и возможность бывать в самых разных местах. Возможно, он даже навестит свой клан, поразив их уже своим обликом знатного господина.

   Однако вскоре он обнаружил, что существует много законов, которые запрещают ему это весьма выгодное дело. Он не мог купить лавку, не будучи мастером гильдии торговцев. А торговать без лавки он не мог. На это нужно было иметь особое разрешение, которое выдавалось только действительному члену гильдии лоточников. Ему же нужна была справка о членстве в гильдии торговцев, а её нельзя было получить без прохождения ученичества в подмастерьях. Более того, чтобы просто жить в городе, ему нужно было получить паспорт, для чего надо было сдать в милицию характеристику своего поручителя и сертификат благонадежности, а он выдавался милицией лишь после получения документов о наличии недвижимости и благоприятной характеристики от духовных лиц. Однако он не мог стать владельцем комнаты, которую подарила ему Туска, пока милиция не выдаст ему паспорт. Что же касается характеристики, то для этого надо было соответствовать одному, самому элементарному требованию: доказать наличие веры в бога Акха и предъявить свидетельство о регулярных приношениях Ему. Не долго думая, Юли заявился со всеми своими проблемами прямо к капитану милиции.

   – Ты дикарь, но ты уважаешь наши законы и можешь принести большую пользу городу, когда станешь торговцем, – изрек после краткого раздумья капитан. – Но тебе следует немедленно обратиться к местному святому отцу и обучиться основам нашей святой веры, иначе тебя бросят в Твинк, как безбожника.

   Разговор происходил в личном кабинете капитана, небольшой каменной комнате с балконом, выходящим на верхнюю из террас Рынка. С балкона можно было прекрасно наблюдать за всем, происходящим внизу. Поверх обычной одежды из выделанных шкур на капитане был накинут черно-белый плащ длиной до пола. На голове у него красовалась бронзовая каска со священным символом Акха – два колеса друг в друге, соединенные изогнутыми спицами. Сапоги из дорогой кожи доходили капитану лишь до середины икр. За ним стоял рослый фагор с черно-белой лентой, повязанной вокруг волосатого белого лба.

   – Ты меня слушай, а не разглядывай! – прорычал капитан. – Да повнимательней! А не то...

   Но Юли не мог справиться с собой и всё время непроизвольно косил в сторону молчащего фагора, удивлявшего юношу самим фактом своего присутствия здесь, в главной цитадели человечества.

   Некогда двурогое существо стояло молча, со спокойным видом. Сейчас рога уже не венчали его череп. Они были спилены почти полностью и из-под волос торчали только два пенька. Их режущие кромки были стесаны напильником. Черно-белая лента вокруг головы и полуприкрытый белым волосом кожаный ошейник с ремнем, сжимающий горло, свидетельствовали о его покорности местной власти. И всё же он был опасен для безоружных жителей Панновала. Фагоры были гораздо крупнее и тяжелее людей и славились непомерной силой. Поэтому офицеры милиции появлялись на людях лишь в сопровождении личного раба-фагора, послушного и готового на всё. Вдобавок, эти существа славились своей превосходной способностью прекрасно видеть в темноте, что было очень полезно их владельцам в мире вечного полумрака и полной тьмы. Простой народ боялся этих животных с шаркающей походкой. Но, хотя фагоры и считались животными, они умели говорить. Некоторые из них могли заучить до восьми с половиной сотен слов олонецкого языка.

   И всё же, как можно, не переставая думал Юли, жить рядом с такими зверями, зверями, которых люди, живущие на заснеженных просторах под открытым небом, боялись и ненавидели со дня своего рождения. И которые увели в неволю его отца...

   Разговор с капитаном не принес ничего хорошего, но это были только цветочки. По своей юношеской глупости Юли попал в поле зрения местных властей, более того, навлек на себя их немилость, и теперь легко мог потерять свободу, если не подчинится их правилам, число которых казалось бесконечным. Но Киале постарался внушить Юли, что ему ничего не остается, как повиноваться. Чтобы стать гражданином Панновала, нужно было научиться думать и чувствовать как панновалец. Поэтому ему оставалось только подчиниться установлениям властей.

   Юли обратился к духовным лицам и ему было велено ежедневно являться к священнику, который жил неподалеку от его комнаты. Последовали многочисленные многочасовые беседы, в ходе которых тот вдалбливал Юли теистическую и потому совершенно непонятную ему историю Панновала, «возникшего из тени великого Акха на вечных снежных просторах», и в течение которых он был вынужден заучивать наизусть длинные отрывки из священного писания, повествующие об этом великом событии. К счастью, у него оказалась цепкая память и вскоре он мог повторять их даже во сне, но в свободное от обучения время ему приходилось делать всё, о чем просил его священник, Сатаал, включая и постоянную беготню по разным мелким, но утомительным поручениям, ибо сам Сатаал, как и все здешние священники, был весьма ленив – и от природы, и по своему положению в обществе. Для Юли был особенно унизителен тот факт, что все дети Панновала, без исключения, проходили этот курс обучения зачаткам веры и послушания в самом раннем возрасте.

   Сатаал был человеком с бледным лицом и небольшими ушами, но крепкого сложения и тяжелый на руку, в чем Юли убедился очень скоро. В случае, когда ученик смел выражать сомнения в основах веры, Сатаал забывал даже свою лень. Он брил голову и заплетал в косички посеребренную сединой бороду, как полагалось младшим священникам его ордена. На нем была надета черно-белая сутана, свисающая до колен. Лицо его было изрыто рубцами. Юли не сразу понял, что несмотря на седую бороду Сатаал не достиг ещё преклонного возраста. Во всяком случае, положенных старцу двадцати лет ему ещё явно не сравнялось. Тем не менее, ходил он всегда старческой походкой, а его осанка была согбенной, как в солидном возрасте, внушающем особое уважение, так как почтенные лета считались непременным атрибутом истинной набожности. Но напускная дряхлость священника служила маленьким утешением.

   Когда Сатаал обращался к Юли, голос его всегда звучал доброжелательно, но как бы издалека, тем самым подчеркивая непреодолимую пропасть между ними. Юли успокаивало отношение к нему этого человека, который устав слушать возражения юноши сказал ему: «Ты делаешь свою работу, а я свою, так что давай не будем усложнять друг другу жизнь, докапываясь до того, что ты там думаешь на самом деле. Это моя работа, и не более того. И я не хочу тратить время в попытках добраться до твоих подлинных чувств». Поэтому Юли теперь помалкивал, прилежно зубря напыщенные вирши.

   – Но что же это означает? – наконец не выдержал он, наткнувшись на особенно заумное место в священном писании Панновала.

   Сатаал медленно поднялся, заслонив плечами свет масляной лампы, падавший ему на затылок, нагнулся к Юли и сказал нравоучительно:

   – Сначала выучи наизусть, а потом вникай в смысл. После того как ты всё выучишь, мне легче будет растолковать тебе, что ты выучил. И ты должен учить сердцем, а не головой. Акха никогда не требовал понимания от своего народа. Только послушания.

   – Ты как-то сам сказал, что Акха нет никакого дела до Панновала, – язвительно напомнил Юли.

   Священник нахмурился.

   – Главное, что Панновалу есть дело до Акха. Ну да ладно, давай-ка вернемся к этому месту:

   Тот, кто жаждет сияния Фреира,

   Тот попадется к нему на крючок.

   И потом уже будет поздно,

   Свет сожжет его слабую плоть.

   – Но что всё это значит? Как я могу учить то, что не понимаю? – в отчаянии спросил Юли.

   – Сын мой, – сурово изрек святой отец, – разве ты ещё не понял главного? Кто жаждет, тот сподобится! Ну, давай повторим ещё раз...

* * *

   Вроде бы, теперь его дела устроились как нельзя лучше и юноша уже успел привыкнуть даже с длинным беседам со святым отцом, но, совершенно неожиданно, он потерял покой. Казалось, сам этот темный город довлел над своим новым обитателем, обступал его со всех сторон густыми тенями, стискивал его сердце и душу, придавливал тяжестью туманов. Его мертвая мать стала являться к нему во сне, и кровь струилась у неё изо рта. Каждый раз Юли вскрикивал, просыпаясь от ужаса, и затем долго лежал неподвижно на своей кровати, устремив невидящий взор в далекий потолок. Над ним больше не было террас и ему начинало казаться, что каменный свод простерся очень высоко над ним. Словно небо.

   По ночам, когда лампы жгли меньше и воздух в Вакке был относительно чист, он мог увидеть прицепившихся к своду летучих мышей, которые, как и крысы, кишели повсюду в Панновале, неровные морщины неровно высеченной скалы и зловеще свисающие сталактиты. Он вспоминал отца, которого не смог спасти, больную мать, которую предал ради безумной мечты, младшую сестру, которая видела в нем главного защитника. Однажды в такую минуту он вдруг осознал, что и сам угодил в западню. И тогда им овладело страстное желание вырваться из этой подземной могилы, в которую он сам себя загнал, на волю, под чистый свет небес. Он мог это сделать, но ему некуда было идти. Он не сомневался, что вся его семья уже стала прахом истории. Всё было непросто в этом мире.

   Наконец, охваченный среди ночи отчаянием, он поплелся за утешением в дом Киале. Тот рассердился, когда Юли нарушил его сон, но Туска нежно заговорила с ним, как с сыном, поглаживая ему руку.

   Затем она тихо заплакала и сказала, что у неё тоже был сын одного возраста с Юли, по имени Усилк. Он был честным и хорошим парнем, но милиция схватила его за преступление, которого – это она знала точно – он никогда не совершал. С тех пор каждую ночь она думала о нем. Его бросили в одно из самых страшных мест в Панновале – в застенки Твинка под Святилищем, под надзор жестоких фагоров, и она уже не надеялась увидеть его вновь.

   – Ваша милиция и священники очень несправедливы, – со вздохом отозвался Юли. – Мой народ часто жил впроголодь, но все мы были равны, все вместе, и потому стойко переносили все тяготы жизни, а не прятались от неё в щелях скалы, как насекомые. Мне не нравится ваша милиция и святые отцы. Зачем они ищут врагов среди своих же?

   Туска помолчала.

   – В Панновале тоже есть люди, – вдруг решилась она, – мужчины и женщины, которые не хотят всю жизнь изучать никчемное священное писание. Они мечтают о свержении власти нечестивых правителей и лживых святош. Но если мы уничтожим жреческую гильдию, Акха уничтожит нас!

   Юли напрягся, пристально вглядываясь в её лицо. Такое вольномыслие было откровением для него.

   – Так значит Усилка арестовали потому, – тихо спросил он, – что он хотел свергнуть власть вашего бога?

   Едва слышным голосом она прошептала, крепко держа его за руку.

   – Ты не должен больше задавать таких вопросов, а то сам попадешь в беду. В моем Усилке всегда жил бунтарь. Может быть поэтому он связался с дурными людьми...

   – Ну, хватит болтать! – вдруг крикнул Киале. – Женщина, отправляйся в постель. А ты иди в свою, Юли, и больше не смей врываться к нам посреди ночи!

   Этот ночной разговор не шел из головы Юли. Обо всем этом он думал и днем, во время своих занятий с Сатаалом. Он понял, как опасна здесь может быть откровенность. Именно поэтому внешне он держался теперь с подчеркнутым почтением и священник это оценил.

   – А ведь ты совсем не дурак, хотя и дикарь, – однажды сказал ему Сатаал. – Но это мы быстро исправим. Пожалуй, тебе не повредят даже знания, которые не внесены в обязательный курс обучения. Ты уже знаешь, что Акха является богом земли и подземелья. Возможно, и ты поймешь, как живет земля и мы все в её жилах. Эти жилы земли называются октавы – и ни один человек не будет ни здоров, ни счастлив, если он не живет в своей собственной земной октаве. Познание своей октавы является величайшим откровением для человека. Шаг за шагом по ступеням знания, это откровение придет и к тебе, Юли. Тогда... Кто знает, быть может, если ты будешь прилежно учиться, и ты тоже когда-нибудь станешь священником и будешь служить богу Акха. Но для этого необходимо учиться, учиться и ещё раз учиться!

   Юли помалкивал. Ему не нужно было никакого особого внимания со стороны Акха. Вся жизнь в Панновале с его вечной теснотой и мраком была для него теперь мучением. Он не мог поверить, что мечтал попасть сюда.

   Между тем, мирные дни шли своей чередой. Юли всё больше нравилось невозмутимое спокойствие и терпение Сатаала, и его обучение вызывало у него всё меньше неприязни. Даже покинув священника, он продолжал думать о его учении. В открывшемся ему мире веры всё было необычно и отличалось волнующей новизной. Наконец, однажды Сатаал сказал ему, что некоторые священники из наиболее благочестивых, которые подолгу постились, могли общаться с душами умерших, среди которых бывали даже исторические личности. На Перевале Юли никогда не слышал ничего подобного, но назвать всё это чепухой он почему-то уже не решался. А вдруг ТАМ, по ту сторону смертной тени, действительно что-то есть? И не весь человек умирает, когда его тело сгниет?..

   Он стал нарочно бродить один по темным окраинам города и вскоре мелькание его густых теней стало для него привычным. Теперь он прислушивался к людям, которые часто говорили или даже спорили о религии, или внимал на углах улиц вдохновенным речам сказителей, которые тоже часто привносили в свои рассказы элементы религии. Постепенно Юли понял, какое огромное место занимает религия в жизни этого города. Религия была неизменным спутником, романтическим порождением тьмы подземелий, так же как страх был спутником и порождением предрассудков диких племен. Страх преследовал всех, живших на жгучих холодах Перевала, где не умолкал гром барабанов и звон бубнов, отгоняющих злых духов.

   Так, шаг за шагом, Юли стал приближаться к познанию веры. Разговоры о религии наполнились для него смыслом. Сквозь болтовню святых отцов пробивалось ядро истины – люди должны были знать, зачем они приходят на свет, живут и умирают, иначе они не были достойны звания людей. Только дикарям не нужно было никакого объяснения. Юли хотел познать себя – и самопознание было похоже на поиск следов зверя на снежных просторах бескрайнего внешнего мира.

* * *

   Однажды по поручению Сатаала он попал в дурно пахнущую утробу Прейна, где по длинным канавам на грибные поля подавался человеческий кал, смешанный со свиным навозом. Разило от этой адской смеси страшно. Смрад здесь был так густ, что, казалось, делал плотным сам воздух, так что живущие здесь люди и впрямь были твердой породы, как говорилось в пословице. Юли с интересом смотрел на них, даже не подозревая, что это изменит всю историю планеты.

* * *

   Вдруг его задумчивый, полный мечтательного света взгляд встретился с таким же нездешним взглядом молодого мужчины, его ровесника на вид, и что-то, похожее на прикосновение челдрима, пробежало меж ними. Вдруг парень вспрыгнул на тележку, развозившую навоз. Он явно не был ни бритым священнослужителем, ни патлатым сказителем, о чем свидетельствовали его коротко и аккуратно остриженные волосы. Но он явно решил привлечь к себе внимание.

   – Друзья! – звонко крикнул он. – Я не могу больше молчать, правда душит меня. Послушайте меня хотя бы минуту. Бросьте работу и выслушайте, что я хочу вам сказать. Мною движет дух Великого Акха, он овладел мною и я говорю от Его имени. Я знаю, что рискую жизнью, но моими устами говорит Бог и он велит открыть мне, что священники искажают заветы Акха ради своих собственных корыстных целей!

   Люди останавливались и собирались вокруг повозки, чтобы послушать самозваного проповедника. Двое особо набожных молодчиков попытались стащить молодого безумца с тележки, но все остальные, вместе с Юли, грубо оттерли добровольных блюстителей и слушали с угрюмым, молчаливым интересом.

   – Спасибо, друзья! – голос незнакомца зазвучал доверительно. – Священники обманывают вас. Они утверждают, что мы должны жертвовать Акха, и больше ничего, что за наши жертвоприношения он будет охранять нас, живущих в великом сердце его горы, и, кроме жертв, ему ничего от нас не нужно. Это ложь!!! На самом деле все наши жертвы достаются алчным жрецам, они толстеют на них и им наплевать, что мы, простые люди, страдаем, отдавая последнее! Жрецы погрязли в роскоши и безделье, и им наплевать и на то, что мы, простые люди, опустились! Акха говорит моими устами, что все мы должны стать лучше, чем мы есть сейчас, мы должны встать вместе с ним в его войне с Вутрой, иначе наш мир ждет ужасная участь. Наша вера стала слишком слаба: как только мы совершили свои жертвоприношения и уплатили налоги, нам уже плевать на Акха! Мы чувствуем себя свободными от служения Богу. Мы просто жрем свои пайки, пьем, трахаемся, ликуем на состязаниях гладиаторов, смотрим кровавые зрелища. Неужели нам больше ничего не надо?

   Вы часто слышите, что Акхе нет до вас никакого дела, настолько он сам погряз в своём единоборстве с Вутрой. Что ж, такова правда. Но мы должны сделать так, чтобы Ему было до нас дело, мы должны стать достойными Его внимания! Мы должны перевоспитаться, да, перевоспитаться! А священники и милицейские свиньи, живущие в своё удовольствие, тоже должны перевоспитаться и жить честным трудом, ибо так желает Сам Акха!..

   Кто-то крикнул, что появилась милиция. Молодой человек на повозке запнулся, испуганно оглядываясь, однако, не побежал.

   – Меня зовут Нааб. Запомните, что я вам скажу. Мы не должны оставаться беспристрастными зрителями великой битвы между Землей и Небом. Сейчас мне нужно бежать, но я вернусь и снова буду разносить слова Акха по всему Панновалу. Опомнитесь, перевоспитывайтесь, старайтесь стать лучше, пока не поздно, пока не наступило Лето и проклятый Вутра...

   Увидев милицейского, он спрыгнул с тележки и нырнул в толпу, но было уже слишком поздно. Огромный фагор, которого вел на длинном поводке офицер, был тут же отпущен. Он рванулся вперед, в толпу, и схватил Нааба за руку своими могучими ороговевшими пальцами. Проповедник вскрикнул от боли, но волосатая рука беспощадно обхватила его за шею и крик смолк. По толпе прошло волнение, но возмутиться никто не решился. Фагор потащил пленника в сторону Рынка, к Святилищу. Милицейский спокойно следовал за ним.

   – Не стоило ему говорить подобных вещей вслух, – пробормотал себе под нос стоящий рядом с Юли седой мужчина, когда толпа начала спешно расходиться. – Теперь его точно казнят.

   Сам не зная, почему, Юли бросился за мужчиной, догнал его и схватил за руку.

   – Послушайте, но ведь Нааб говорил от имени самого Акха, – удивленно спросил он. – Все его слова – чистая правда. Почему же его забрала милиция, словно последнего преступника?

   Мужчина угрюмо взглянул на него.

   – Потому, что ты дурак, иначе бы не задавал таких глупых вопросов.

   В ответ Юли поднял к его носу свой внушительный кулак.

   – Я не глуп, иначе я бы не задал тебе этого вопроса.

   Мужчина украдкой посмотрел по сторонам. Убедившись, что рядом никого нет, он решился ответить.

   – Если бы ты не был глуп, ты бы помалкивал, – проворчал он, всё ещё испуганно оглядываясь. – Раз ты такой умный, то скажи, кому, по-твоему, здесь принадлежит власть? Стаду плохо отесанных каменных болванов, про которых рассказывают одну несуразную чушь? Нет, сынок, священникам и только им! Власть – собственность не бога, а его служителей. Ты что – собираешься спорить с ними? Если ты посмеешь выступать против них, то разделишь участь этого умалишенного бедолаги, только и всего.

   Ещё раз оглянувшись, седой растворился во тьме. Конечно, он был кругом прав, но там, в этой всё время настороженной тьме, ощущалось присутствие чего-то жуткого, чудовищного, внушающего ужас. Акха?..

* * *

   В день весеннего равноденствия в Рекке должно было состояться большое спортивное состязание. Именно в этот день смутные стремления и неосознанные чувства Юли обрели четкую конкретную форму. Вместе с Киале и Туской он спешил к месту соревнований. Сегодня в нишах туннеля горели масляные лампы, ярким светом отмечая дорогу из Вакка в Рекк.

   Толпа, увлекая Юли в своём потоке, вдруг вынесла его в каменную чашу огромного помещения. Неровный свет факелов освещал изогнутые стены гигантского партера. Сооружения такого масштаба невозможно сразу охватить взглядом и Юли увидел сначала только малую его часть между стенами коридора, по которому на праздник шел народ. Тысячи людей теснились в узких каменных проходах, с трудом поднимаясь по истертым ступеням крутых лестниц, расползались по террасам и заполняли огромный амфитеатр. Многие узнавали и окликали друг друга. Когда он сам переступил порог и оказался внутри каменной чаши, то смотрел сперва под ноги, чтобы не споткнуться на неровном полу. И в тот момент, когда Юли поднял голову, в обрамленном скалой пространстве возник сам Акха – врезанный в свод огромного каменного купола, высоко над головами шумного людского сборища.

   Пораженный Юли уже не слушал, что говорил ему Киале. Взор Акха был устремлен прямо на него, чудовищный дух тьмы внезапно обрел зримые черты.

   Гремела музыка – пронзительная, невыносимо подстегивающая нервы. Она играла для Акха, который парил, огромный и недоступный, с гневом во взоре. Его неподвижные каменные глаза видели всё. С его губ стекало презрение к жалкой суете ничтожного мира людей.

   Ничего подобного Юли не видел в своей безмолвной заснеженной пустыне. Слова Нааба о том, что люди могут изменить свою судьбу с помощью веры, наконец проникли в его сердце. Колени его задрожали и могучий голос внутри него, – голос, совершенно непохожий на его собственный, – воскликнул: «О, Акха, наконец, я верю в тебя! Ты – властелин мира! Прости меня за то, что я сомневался в Тебе, позволь мне быть Твоим слугой!»

   И всё же, вместе с этим голосом, который молил, чтобы его поработили, звучал другой, более трезвый, но более требовательный. Он говорил: «Народ Панновала должен познать великую истину, которая открывается в служении Акха».

   Он удивился противоречивым чувствам, обуревавшим его, причем острота противоречия не смягчилась, когда они вошли в Рекк и высеченный из камня бог стал виден им во всей своей красе – в трещинах и пятнах помета летучих мышей. Он вспомнил, что недавно безумный проповедник Нааб сказал: «Мы не должны оставаться безучастными зрителями в битве между Небом и Землей». Сейчас Юли понял эти слова, почувствовал, что эта битва идет внутри его души.

   Игры в честь равноденствия были захватывающими. За состязаниями в беге и метании копья последовали выступления борцов, в которых принимали участие и люди, и фагоры, причем у последних рога были спилены. Борцы уступили место лучникам. Они демонстрировали своё мастерство в стрельбе по колонии летучих мышей. Юли боялся летучих мышей, и, отбросив на время свои благочестивые мысли, стал с интересом наблюдать. Высоко над толпой потолок Рекка был унизан пушистыми тварями. Разбуженные шумом, они недовольно размахивали своими перепончатыми крыльями, издавая почти неслышные из-за своей высоты крики. Лучники выходили на арену и по очереди выпускали в летучих мышей стрелы с яркими перьями притов. К стрелам были привязаны шелковые нити – чтобы потом просто подтягивать их, а не бегать за каждой под хохот толпы. Пораженные стрелами мыши трепеща, с шумом падали вниз и забирались меткими стрелками в качестве трофеев. Они считались деликатесом в Панновале.