355 500 произведений, 25 200 авторов.

Электронная библиотека книг » Брайан Олдисс » Теплица (сборник) » Текст книги (страница 50)
Теплица (сборник)
  • Текст добавлен: 11 апреля 2017, 10:30

Текст книги "Теплица (сборник)"


Автор книги: Брайан Олдисс



сообщить о нарушении

Текущая страница: 50 (всего у книги 69 страниц)

4
Последний вояж

Сообщение про подземные марсианские воды во многом подогрело интерес общественности к этому проекту и заставило университеты заняться им плотнее. Уже не так громко звучали заявления, что полеты на Красную планету были чистым помешательством. В Китае новые заводы занимались выпуском космопланов.

Соединенные Университеты, поначалу представленные тройкой вузов, расширили свой состав до тридцати одного члена, главным образом из США, Британии, Континентальной Европы и Китая. Они словно магнит притягивали к себе новых участников, которых в первую очередь заинтриговал гидрологический отчет про Фарсиду.

В скором времени появилась глобальная организация, чья мощь и разветвленность росла как на дрожжах. Она выступала в поддержку вещей, которые тогдашний британский премьер-министр назвал новым средневековьем технопроказ. С подачи Пекина объединяющую хартию пересмотрели, добавив свежие ограничения: помимо запрета летать на Марс любому, кого заметили во флирте с религией, перекрыли дорогу всем старше сорока пяти (за очень редким исключением). Подписанты хартии обязывались каждые полгода делать отчисления в некий центральный фонд. В обмен они получали право прямого и незамедлительного доступа к любым научным находкам на той планете.

* * *

Новость об открытии, совершенном гидрологами, неслась куда быстрее их корабля. СМИ уже успели позабыть имена Симпсона и Прествика, когда лунный аванпост наконец принял позывной автоматического транспондера их крошечной скорлупки. Луна дала добро на проход в околоземное пространство.

В ответ – тишина.

Выслали аварийную партию. Ее космоплан был изготовлен за девять дней в городе Ченгон, урбанистическом поселении с сорокапятимиллионным населением.

Тем временем «Аквабатик», несший в своем чреве двух гидрологов, продолжал разгоняться, держа курс прямиком на Солнце. Спасатели пристыковались к его корпусу и подали серию вызывных сигналов. Вновь никакого ответа.

Обратились за указаниями к аванпосту; там, в свою очередь, переадресовали вопрос в Чикаго-Кризис, и уже те рекомендовали немедленное проникновение внутрь со спецоборудованием.

В корпусе «Аквабатика» вырезали лаз, куда и запустили человека по имени Уилл Донован, одетого в подходящий скафандр. В тесном жилом отсеке он обнаружил тела гидрологов: Симпсон ничком лежал на полу, Прествик – в своей койке; оба мертвы уже несколько недель. Кожа синюшного оттенка, что на туловищах, что на лицах.

Между спасателями и ситуативным центром завязался спор: то ли оставить все как есть и пусть погибшие с миром завершат свой последний вояж внутрь Солнца – раз уж ни к чему волновать общественность этими неожиданными смертями, – то ли запечатать трупы в герметичные контейнеры и скрытно доставить на лунную медбазу для изучения.

Последняя точка зрения и победила. Тела перегрузили на спасательный корабль. Прижизненная запись их щекотливых бесед так и осталась на «Аквабатике», который уже без дальнейших помех продолжил свой путь на Солнце.

Загадочная болезнь, поразившая гидрологов, послужила напоминанием, что не только пустота грозит опасностями. Человечество само несло на себе множество метаболических организмов, которые до сих пор избежали допроса.

Как бы то ни было, сей прискорбный инцидент вынудил более тщательно подходить к подготовке крупных экспедиций, бросавших вызов космическим безднам. Всех членов экипажа отныне сажали в карантин, где их безжалостно проверяли медики.

* * *

Ракета «Зубрин» была вторым образчиком космической техники СУ, пересекшей пятьдесят миллионов миль до Марса. Все пуски, включая этот, проводились с учетом наиболее выгодного взаиморасположения планетарных орбит. Корабль (более совершенный в сравнении с капсулой гидрологов) не нес на борту живых организмов; присутствовал лишь андроидный робот. Он выдержал как перелет, так и посадку, по завершении которой приступил к разгрузке стройматериалов, кислородных баллонов и коробок с аварийным спецпитанием, готовясь встретить будущих поселенцев.

Засим – «А теперь прошу уважаемую публику оценить мой новый фокус», – сказал бы андроид, обладай он хоть зачатками юмора – «Зубрин» превратился в буровую вышку и принялся долбить реголит в надежде наткнуться на подземную воду.

Все эти шаги были нужны для подготовки плацдарма под высадку людей, несчастных биоконструктов-слабачков, которые нуждались в воде, не говоря уже про многое другое. Но об этом чуть позже… И вообще политика живет отсрочками.

Для начала СУ, до сих пор разраставшиеся и уже вобравшие в себя московский госуниверситет, инициировали программу НИОКР-Р-Р (где последние две буквы означали «расстояния и риски»). Проблема расстояния рассматривалась как курс суровых испытаний, рассчитанный на десять месяцев, а иногда и меньше. Его полагалось пройти между Землей и Марсом. Новые, более скоростные космопланы укорачивали срок перелета. Люди еще в эпоху палеолита приучили себя иметь дело с расстояниями, коль скоро охота и собирательство понуждали к беспрерывному перемещению групп и племен. На вызов, брошенный космическими дистанциями, они ответили плазменным двигателем, который в сравнении с химическим приводом делал путешествие безопаснее и короче.

Оставался еще вопрос о рисках лучевой болезни в ходе полета. Человечество знало три вида излучений в межпланетном пространстве: протоны солнечного ветра, тяжелые ионы космических лучей и недавно открытый нормон, исходивший от облака Оорта. (В тот момент нормон считался не просто полезным, а прямо-таки неоценимым явлением, сыграв роль вектора, который осеменил юную Землю спорами микроскопической жизни.)

Если на космоплан навешивали дополнительную радиационную броню, его скорость снижалась и тем самым росла продолжительность облучения. Как онкология, так и катаракты по-прежнему имели место. Уйдет не меньше столетия, прежде чем полеты на Марс перестанут считаться билетом в один конец. Одному лишь Баррину удалось проделать весь путь туда и обратно.

Все же выискивались те – причем не обязательно из числа безрассудных авантюристов, – кто ратовал за побег с Земли, которая к этому времени буквально кишела угрозами, как ветхий домишко – жуками-точильщиками, глашатаями чей-то близкой кончины, если верить деревенским предрассудкам. Взять, к примеру, безудержное размножение (ныне признанное очередным фактором глобального потепления), доселе невиданные микробы-сверхинфекты, ракетно-ядерные системы, а также агрессивно-параноидальные диктатуры. Ну положим, доведется колонистам умереть на Марсе, что с того? Они и так уже пребывали, как выразился принц датский, в безвестном краю, откуда нет возврата земным скитальцам. Трупы завернут в полиэтилен и вынесут за внешнюю стену – мумифицироваться.

Первая партия колонистов, проспонсированная из фондов СУ, обнаружила, что страдает от множества мелких недугов, врачеванию которых низкая сила тяжести Красной планеты мало чем способствовала. Отважным сердцам не было причины изо всех сил качать кровь при полете в невесомости. Несмотря на интенсивную программу физических упражнений, строго-настрого предписанную на борту, костно-мышечная атрофия процветала.

Нередкие переломы никого уже не удивляли – но! «О чудо! Я же стою на Марсе! Хотя бы и с костылем…» Космические малокровки, жертвы пониженного числа эритроцитов, соперничали за больничные койки временного лазарета с хромыми и косорукими инвалидами. И тем не менее они упрямо продолжали управлять машинами, которые строили постоянные базы – все под недремлющим оком Баррина.

И вот на Фарсидском нагорье встали шесть башен: Китайская, Западная, Руссовосточная, Сингатайская, Скандская и Зюйдамерская. Одни повыше да постройнее, другие покряжистее, в зависимости от уровня поддержки СУ. Между этими аванпостами человечества имелась сеть связей и, разумеется, определенная настороженность – последыш былой вражды. В наиболее тесных и дружеских отношениях состояли западники и китайцы.

Оставшиеся до́ма с таким же интересом разглядывали снимки застроенной Фарсиды, как и картинки Земли над лунным горизонтом в свое время – или вечно популярных котят с бантиками.

5
О форме СУ-ществования

Выбор места поселения и даже глобальная продажа его фотоснимков прошли не без участия Мангаляна. Под его руководством марсианское СУ-предприятие прогрессировало быстрыми темпами.

К этому он имел несомненный талант. Смычка НАСА-Пекин обладала устойчивой организационной базой для терпеливого профессионального планирования проектов, чей период плодоношения наступит лишь годы спустя. СУ вступили в альянс с НАСА и выиграли от этих проектировочных ресурсов. Тандем НАСА-СУ инициировал уйму интервью и экспертиз, посвященных непрерывному отбору тех представителей обоих полов, которые были готовы доказать свою пригодность на роль добропорядочных граждан далекой планеты. Заявки принимались только от интеллектуалов и любителей всяческих авантюр – «от очкастых нудил и отвязных чудил», как любили выражаться в новостных визгунах.

Прошедших отбор вузовский союз наделил невозвратными сертификатами. Многие уже оценили собственные перспективы на жизнь в фарсидских башнях и смирились с невозможностью вернуться на Землю. Поток кандидатов в отряд колонистов не иссякал.

Через четыре года одна из ответственных сотрудниц штаб-квартиры Мангаляна лично прибыла на Марс. Звали ее Розмари Кавендиш, однако она предпочла взять имя поскромнее да покороче – Ноэль. Дело в том, что один из свежеиспеченных отделов НАСА-СУ выступил с инициативой менять земные имена на новые, сгенерированные компьютером специально для использования на Марсе. Своего рода символ свежего старта, к тому же ожидалась некоторая экономия денежных средств. Первое время система была в ходу, однако потом ее свернули из-за неразберихи: слишком многие отказывались откликаться на новые прозвища.

Розмари/Ноэль играла важную роль в мангалянском марсотеатре. Сразу по прибытии ее назначили комендантом Западной башни.

Словом, колонизационный процесс уверенно шел к своему замечательному апофеозу.

Минуло сколько-то лет. На подмостки истории вышли Бернард Тиббет и его партнесса Лулань. В прошлом Лулань занимала пост президента Гарвардского университета, а Бернард соответственно был главой Гарвардской бизнес-школы. Теперь его выбрали официальным банкиром [8]и президентом СУМ, Соединенных Университетов Мира. Невысокого росточка, но с мертвой хваткой, он за свою настырность получил прозвище Терьер. Его партнессу – даму, не терпевшую слабостей, – за глаза называли Серой Волчицей. Человечеству – или Великому Некастрату, как его именовала сама Серая Волчица, – совсем не подобает скорбеть на похоронах. Напротив, это повод для праздника: минус еще один любитель размножаться и лишний рот.

Эта внушающая трепет парочка инвестировала в марсианские башни не только свои деньги или общественный статус. У Терьера имелась младшая сестра, некогда известная под именем Долорес, а ныне обретавшаяся на Марсе и перекрещенная в Шию. Терьеру сообщили, что она беременна, хотя Шия пробыла на Красной планете всего-то пару-другую месяцев, причем, как ни странно, имя оплодотворителя осталось за скобками. Будущую маму окружили доброй врачебной заботой, переселили в пренатальное отделение и посадили на спецдиету. Все надеялись на благополучные роды.

* * *

Новость о родовых схватках сестры-колонистки застала Тиббета в разгар публичного выступления. Он тут же обеспокоился состоянием ее здоровья, однако был вынужден остаться на мероприятии.

Шло плановое совещание. В тот день присутствовал также один почетный гость, а именно Баррин. Перед делегатами он появился в инвалидном кресле. Человек побывал на Марсе и успешно вернулся домой. Английский король пожаловал его медалью, чеканенной исключительно в честь этого события. Баррин поклялся, что вновь присоединится к своим коллегам на Марсе, но с этим не хотели соглашаться его ноги. Мало того, что-то неладное творилось с дыханием. Его легкие, к примеру, уже успели оснастить химическим насосом.

– Нас в СУМе, – говорил Тиббет, хмуро потирая подбородок, – ни на минуту не оставляет озабоченность теми расходами, в которые выливается марсианская операция. Нужны новые транспортные средства, дополнительный космофлот для доставки более крупных партий груза. Не исключено, что как раз эта стратегия позволит радикально снизить количество рейсов, тем самым сократив число дорогостоящих ракет, которые просто лежат на Марсе и ничего не делают. О, если хотя бы половину военного бюджета – коль скоро этически неоправданное, близорукое вторжение в Казахстан и бомбардировка Алматы, слава Богу, уже в прошлом – можно было вложить в строительство улучшенных планетолетов с двигателями повышенной эффективности… Ну как вы сами знаете, на Ченгонском заводе уже идут эксперименты. Готовится и соответствующий рекламный буклет. Мы просто обязаны протолкнуть его в СМИ, всучить визгунам и пискунам, не то новость будет задавлена. Напоминаю, что мы уже находимся на этапе планирования.

После коротенького кофе-брейка на трибуну поднялся ректор Южноафриканского университета, чтобы выразить несогласие с политикой запрета на возвращение с Марса.

– Я считаю, что это пунитивная статья договора. К нам пришло бы гораздо больше желающих слетать на Марс, если бы им разрешили вернуться домой по истечении… ну, скажем, шестимесячного срока пребывания.

Ответное слово взял представитель Оксфорда:

– Те, кто принимает решение переселиться на Марс, обязаны покидать Землю как изгои. Категорически невозможно профинансировать предлагаемые вами поездки туда-обратно; затраты торпедируют все наши цели. Кроме того, введенный запрет автоматически отсеивает слабонервных. А нам как раз нужны только смелые да умные. Совсем скоро, смею надеяться, на Фарсиде запищат младенцы. Вот кому быть гарантами серьезности наших намерений.

Зал одобрительно загудел. Ну как же, как же: младенцы! Куда же без них? Ни тебе будущего, ни долгосрочного планирования.

Увы, здесь-то и таились корни трагедии.

Другие вопросы тоже вызвали разногласия. Тиббет подвел черту под одним из разгоревшихся споров.

– Мы приветствуем решительные меры, предпринятые нашими южнокитайскими коллегами в отношении чрезмерного прироста населения. Я знаю, что когда госпожа Бань Му-гай сменит меня на этом посту в октябре, она поддержит и даже дополнительно акцентирует наш недавний доклад о ситуации в субсахарской Африке, которая до сих пор лидирует по темпам размножения и скоротечности жизни.

С кресла немедленно сорвалась представительница Гавайского университета и горячо запротестовала: дескать, надо попросту активнее заниматься ликбезом женщин Черного континента.

Тиббета заявление не тронуло.

– Как показывает опыт девятнадцатого века, колониальные вторжения в Африку лишь усугубили ситуацию. Этот регион должен сам решать свои проблемы. В прошлом туда вбухали миллионы на программы помощи, а толку почти никакого. Швырять деньгами в коррупционеров не просто бесполезно, а прямо-таки вредно. Любые интервенции и вмешательства, хоть криминального свойства, хоть филантропического, следует запретить под страхом уголовного наказания и неподъемного штрафа.

Тут с места раздался еще один голос. Руку вскинул не кто иной, как Баррин.

– Сэр, я прилетел с Марса, чтобы принять участие в этом совещании, а также других всемирных форумах. Мое имя Баррин. Если я правильно понял, вы призываете СУ покинуть Африку, и пусть она в одиночку разбирается со своими бедами. Боюсь, что столь безжалостный прецедент не даст и нам, марсианам, спокойно спать по ночам: а вдруг мы тоже лишимся финансовой поддержки?

– Мы вам рады, сэр, – промолвил Терьер, обращаясь к Баррину. – Хочу заверить, что ваши опасения беспочвенны. Марсианский проект, предложенный Мангаляном и поддержанный НАСА-Пекином, в повестке дня Соединенных Университетов всегда стоял пунктом номер один. И будет стоять. Ведь от его успеха зависит и будущее сей замученной планеты. Позвольте напомнить – не только вам, но и всем присутствующим, – что к объединению нас подвигнули как раз ускоряющиеся темпы прироста населения. Человечество растет числом еще с середины четырнадцатого века, но лишь в прошлом столетии – за что спасибо медицине и удлинению детородного периода – этот процесс принял угрожающие… Да куда там! Поистине невыносимые пропорции. Мы живем как сельди в бочке, ходим друг у дружки по головам. Существование превратилось в муку. Как однажды выразился наш коллега Ли Гуань-ши – и эта фраза стала крылатой: «Ребята, пора валить!»

Шелест удовольствия облетел аудиторию. В тот период, когда накал борьбы за создание марсианской базы достиг своего апогея, этот нестареющий лозунг помог выиграть битву.

Затем, обращаясь непосредственно к Баррину, Терьер сказал:

– Ваш предварительный отчет запланирован на послеобеденную сессию. Возможность выступить представится ровно в четыре пополудни. – После этого он вернулся к основной теме: – Проблемы множатся день ото дня. Североамериканский филиал нашего Статистического бюро сообщает об учащении случаев распространения микробов-сверхинфектов, о дальнейшем росте дефицита продовольствия и питьевой воды. Кроме того, как известно, почти полностью вымерла популяция пчел, а попытки воспроизвести их экологическую роль искусственным путем провалились. Между тем продолжительность жизни на Западе продолжает расти, и одновременно с этим падает уровень социальной толерантности к особям старше девяноста пяти лет. Мы категорически должны принять резолюцию по данному вопросу и… Прошу прощения!

Сработал его визгун. Поднося аппаратик к уху, Тиббет напомнил ему, что уже давал распоряжение не беспокоить.

Сообщение было доставлено в беззвучной форме. Тиббет застыл, уткнувшись взглядом в стол. Затем, словно беря себя в руки, встрепенулся и знаком пригласил к подиуму Баррина. Шепча тому на ухо, он прикрывал рот рукой.

– Думаю, объявление лучше сделать вам. Сестра-то моя, но епархия ваша. Итак, отличная весточка. Давайте мы ею скомпенсируем новости плохие.

Баррин запротестовал. Терьер настоял.

Развернувшись вместе с инвалидным креслом, Баррин обратился лицом к аудитории. Говорил он с дрожью в голосе:

– Эта семья знакома мне по Фарсиде. Партнессу зовут Шия. А его – Фипп. Шия только что разрешилась от бремени живым младенцем. Живым младенцем! Мы бесконечно рады этому известию.

Реакция зала была неоднозначной. Многие приятно улыбнулись. Немногие, но лучше информированные, скептически поджали губы.

Баррин тем временем продолжал:

– Кое-кто из вашего высокоученого сообщества давно уже в курсе, однако тысячи обычных людей до сих пор держали в неведении… Сейчас, однако, я должен открыто сообщить, что вплоть до этого момента все роды на Фарсиде заканчивались неудачами. Плоды появлялись на свет с переломанными костями, деформированные, бездыханные…

Он сглотнул слезы.

– Да-да, переломанные и бездыханные, кто-то безногий, кто-то с черепной коробкой толщиной с яичную скорлупу, кто-то без головного мозга… Ваш президент сказал, что именно мне следует обнародовать фактические цифры. В Западной башне состоялось лишь восемьдесят пять родов. Точнее, мертворождений.

В зале раздались ошеломленные возгласы.

– Вот именно. Мертворождения. Восемьдесят пять патологически деформированных мертвых младенцев. Я… я не могу вам передать, до чего это страшно.

С места выкрикнула какая-то женщина:

– Как? Почему? Как вообще такое допустили?!

Баррин успел потерять дар речи. Инициативу принял на себя Тиббет – он продолжил тему, силясь сдержать эмоции:

– Число подобных несчастий за последние годы значительно снизилось, но лишь потому, что фарсидки теперь отказываются беременеть из страха, зная, к чему это практически наверняка приведет. Мы все считаем, что Шия вытянула невероятно счастливый билет. Ее ребенок жив. Он появился на свет лишь пару часов назад. К сожалению, с некоторой патологией. В этой части мы сохраним конфиденциальность, не станем предавать огласке. И все-таки самое главное: у нас наконец-то появился живой марсианский ребенок!

Большинство присутствующих встретили эти слова бурей оваций и стоя. Затем посыпались вопросы. Восемьдесят пять мертворождений! Как так вышло?

6
Мангалян и божьи коровки

В небольшом дворике за одним из корпусов Сорбонны стоял дубовый стол. Знаменательная новость о появлении ребенка еще не достигла Парижа, и Мангалян в полном неведении сидел на лавочке, наслаждаясь минутой покоя. По приглашению университета он выступал здесь перед слушателями курса наук о Земле, читая лекции о колонизации и тех достоинствах, которые несла с собой жизнь на Марсе, или, как он выражался, «в новом старом мире». После обеда имел место диспут между Мангаляном и Адрианом Амбуазом, с одной стороны, и группой немецких и китайских ученых – с другой. Тема: необходимость марсианского проекта в целом.

Солнечные лучи омывали дворик мягким светом и теплом. Из стыков каменных плит, которыми он был замощен, пробивались мелкие былинки. У ноги Мангаляна тянулся к небу тоненький желтый цветок с крошечными игольчатыми лепестками и мохнатой сердцевинкой размером с младенческий ноготь.

Сам Мангалян был занят безмятежным разглядыванием божьей коровки. Жучок по листьям переполз на плиту и заторопился перебраться на очередной стебелек. Достигнув его, он взобрался повыше, расправил крылышки и улетел.

Мангалян задался вопросом: а что двигает этим насекомым? Способно ли оно испытывать довольство или досаду? Чем питается? Как умирает? Ему еще не доводилось изучать подобные вопросы, хотя он подозревал, что в общем и целом насекомые проходят путь от личинки до взрослой особи, которую он только что наблюдал. Кстати, что испытываешь, претерпевая такое превращение? И подвергнется ли человечество столь же радикальной трансформации на Марсе? Что может произойти с Розмари – той самой, что упорхнула отсюда под стать божьей коровке?

В это мгновение – пока к нему со стороны учебного корпуса направлялся какой-то человек – он вдруг сообразил, что у жучка не было крапинок на панцире. Странно. Раньше ему казалось, что у всех божьих коровок обязательно бывают крапинки. Должно быть, очередной эволюционный шаг: приспособление к жизни в Париже…

Подошедший мужчина с улыбкой стоял перед Мангаляном. Это и был Адриан Амбуаз, профессор медицины при Сорбонне. В возрасте около сорока пяти, поджарый, с небольшими усиками. В мантии. Его отец в свое время работал в мюнхенском Институте Макса Планка, где полюбил, а затем сделал своей женой элегантную немку, чьи исследования привели позднее к открытию нормона.

Мангалян восхищался отцом Адриана, равно как и его интеллектуально развитой матерью. И как правило, наслаждался беседами с самим Адрианом. Сейчас, однако, он хотел лишь, чтобы его на часок оставили в покое. Впрочем, он поднялся навстречу, и мужчины обменялись рукопожатием.

– Извините, что помешал вашим грезам.

– Ничего страшного. Я всего-то размышлял о божьих коровках.

Адриан недоуменно заморгал и после секундного замешательства сообщил:

– Мне тоже нравятся женщины.

– Чем могу быть полезен? Может быть, хотите подать мне заявление о приеме в марсианскую команду?

Мангалян говорил в шутливом тоне, уже расслабившись на солнышке и не испытывая тяги к беседе. Он вспоминал Розмари Кавендиш, сожалел о собственной неприступности. С другой стороны, и в ее поведении читалась своего рода заносчивость. Ну да чего теперь рядить, было да прошло, словно сон… Пять лет уж минуло, как Розмари оставила Землю ради своих фарсидских занятий.

– Увы, месье, я пришел к заключению, что идея о жизни на Марсе есть не что иное, как химера. – Адриан Амбуаз старательно демонстрировал сожаление, в том числе изящной, полной личного достоинства позой. В официальной профессорской мантии, с вежливой улыбкой на устах, он стоял и сверху вниз выжидательно глядел на Мангаляна, который и не думал подниматься со своего места. – Я поддержал вас в диспуте, но вот личное участие… Нет уж, увольте. Пусть здесь, на Земле, вечная сумятица, путаница и междоусобица, ну а на Марсе что? Вечная скука? И неразрешимая проблема мертворождений?

– И все-таки, Адриан, стоять на той молчаливой планете… Разве это не успех, не достижение прикладной науки? Ведь эту мечту лелеяли столетиями, и сейчас она уже не просто мечта – это скорее сон наяву, который вот-вот…

– Да-да, конечно. В свое время люди сочиняли истории с привидениями, однако уже лет двести пишут рассказы, которые вы, наверное, поспешите окрестить научной фантастикой – сплошные надуманные приключения, о чем зачастую свидетельствует их невдохновленный стиль.

– Ах вот как? Вы, стало быть, не только врач, но и литературный критик? – скривив губы, ответствовал Мангалян, глядя куда-то вдаль.

– Нет-нет, я просто хочу сказать, что в этих повестях не видно подлинной работы мысли, они всего лишь пытаются развлечь сенсационностью неких завоеваний или катастроф. Несерьезное, поверхностное сочинительство.

Мангалян не мог допустить столь огульного охаивания.

– А знаете, сэр, мне в детстве – я в ту пору еще жил на Сан-Сальвадоре – попала на глаза одна книжка, сочиненная неким Гербертом Уэллсом. Позднее я узнал, что он был знаменит и весьма уважаем, пусть даже писал о несуществующих вещах. Конкретно та книжка называлась «Война миров», хотя лично я назвал бы ее «Война против Уокинга», о котором я до той поры и слыхом не слыхивал. Так вот эта история еще как критикует человечество. Если угодно, считайте это наказанием, поркой. Вот вам пример настоящей художественной прозы, или аналогии. Без героя – потому как если он и сыщется, то окажется болезнетворной бациллой.

Амбуаз сверлил взглядом небо, словно надеялся, что раздражение уйдет столбом пара в тропосферу.

– Уэллс был исключением. Наказанием, как вы изволили выразиться. И чего бы там ни утверждала поговорка, это вовсе не подтверждает правило. Сразу по выходу книги Уэллса один из американских журналистов написал продолжение, в котором целая флотилия ракет под командованием не кого-нибудь, а самого Томаса Алвы Эдисона вылетела к Марсу и… как там говорится по-английски?.. и разодрала им всем задницу? Изволите видеть, никакого морализаторства, одно лишь насилие. Уэллсовская ирония потонула в агрессии.

Мангалян ничего не ответил, только вдохнул. Наступила тишина.

Амбуаз с тревогой решил, что гость мог обидеться.

– Пожалуйста, поймите, я ничего не имею против фантазии как таковой. Если на то пошло, я сам в детстве зачитывался «Шпагой Рианнона», чье действие развертывается как раз на Марсе. Романтика в чистом виде, из всех целей – просто создание изящной истории. Кстати, если мне не изменяет память, там не было ни одного сложноподчиненного предложения. Я не сноб. Мне нравилась эта книга.

У Мангаляна окаменело лицо.

– Еще какие темы желаете обсудить?


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю