Текст книги "Первый советник короля"

Автор книги: Борис Давыдов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 20 страниц)

Глава 20

«Карусель» привела Вишневецкого в восторг. Князь сиял и не жалел похвальных слов:

– Матка Бозка, и снова – как просто, но эффективно! Это же будет лавина огня, настоящая лавина! Пусть оружие малой мощи, но на близком расстоянии, да в таком количестве… Я очень доволен.

«Ну, попроси хоть что-нибудь! – снова влез внутренний голос. – Ты же сам знаешь: милость начальства – штука переменчивая… А звание и поместья в любом случае останутся. Или не хочешь сыну титул передать?!»

Естественно, ему пришлось тут же снова отправиться по давно проторенному маршруту. Во-первых, не люблю, когда мне указывают. Во-вторых, еще неизвестно, сын ли родится. Приборов для УЗИ в той эпохе не было, так что пола будущего ребенка мы с Анжелой не знали. С тем же успехом на свет может появиться девочка. В-третьих, я все-таки очень опасаюсь, все ли пройдет благополучно, так что лучше мне про ребенка вообще не напоминать. В-четвертых… Ну, не привык я выпрашивать у начальства награды, не привык, и все тут!

– А как пан думает назвать сию новинку? – с интересом спросил Вишневецкий.

– Пулемет! – машинально ляпнул я, все еще поглощенный мыслями о будущем прибавлении семейства. Потом, конечно, спохватился, но было уже поздно. Как с теми «гениальными виршами».

– Пулемет? – задумчиво повторил князь, «переваривая» незнакомое слово. – Гм! В самом деле, ведь пули буквально летят градом, словно их кто-то мечет… Очень хорошее сравнение! Пусть так и будет. Пан полковник согласен? – он повернулся к Тадеушу.

– Э-э-э… – Мой помощник не сразу ответил, потом почему-то вздрогнул и смущенно закашлялся. – Проше ясновельможного, задумался… Мне внезапно пришла в голову одна мысль, касающаяся гимна нашей конной артиллерии. Там как раз хорошо подойдет это слово!

– У талантливого начальника и подчиненные такие же! – одобрительно кивнул Иеремия, пребывавший после успешной демонстрации нового типа оружия в самом добром расположении духа. – А что за мысль, если не секрет?

Тадеуш неуверенно перевел взгляд на меня:

– Пусть пан Анджей не сердится… Конечно же, я не дерзаю вставать на один уровень с ним, да это и невозможно! Просто мне показалось, что в нашем гимне очень хорошо прозвучит новый куплет. Осенило внезапно, будто молния в голове сверкнула!

– Какой куплет? – насторожился я.

 
– И с налета, с поворота,
По толпе врагов густой
Метко бьет из пулемета
Пулеметчик молодой! —
 

продекламировал Тадеуш своим сильным, звучным тенором.

– Отменно! – восхитился Иеремия. – Просто отменно!

Я судорожно сглотнул воздух. Хорошо, конечно, что хоть не «по цепи»…

«Плагиаторы хреновы!» – возопил возмущенный голос издалека.

* * *

– Как хотел бы я, чтобы случилось чудо – и великий государь Московский своими глазами мог узреть, сколь любит и почитает его наш православный народ! – воскликнул Хмельницкий. – Но увы, одному лишь Создателю подвластны чудеса. Поэтому рассчитываю на тебя, дьяче! Уж не сочти за труд и сам расскажи в Москве, да как можно подробнее, что ты видел. Я, конечно, государю о том отпишу, но ведь одно дело, когда посторонний человек пишет, и совсем другое – когда посол рассказывает… – Гетман чуть заметно усмехнулся, лукавые искорки загорелись в глазах. – Ведь правда же?

– Правда, истинная правда! – с трудом одолевая дремоту, кивнул дьяк, разморенный после обильного ужина.

К столу были поданы не только постные блюда, но и скоромные. На возражения Бескудникова Хмельницкий заверил, что-де сам митрополит киевский дал ему благословение, указав, что гости, прибывшие издалека, могут быть приравнены к странникам, а странники могут нарушить пост, не совершая тем греха. В Лавре, в священном месте, было неловко воспользоваться этим разрешением, но здесь-то не храм Божий, а мирское жилище! Дьяк, всегда любивший плотно и вкусно покушать, внял этим доводам, решив: «Если что – грех не на мне, а на митрополите!» И отдал обильную дань яствам. Гетман и приглашенные к обеду особы – генеральный писарь Иван Выговский, полковники Кондрат Бурляй и Силуян Мужиловский – тоже вкусили от многих блюд, и немало. А где ж это видано, чтобы под добрую трапезу да не выпить! Особенно если произносятся тосты за здравие великого государя русского, и семейства его, и сына – наследника престола… Тут уклоняться – себе дороже, даже если знаешь, что трезвая голова нужна!

Словом, когда из трапезной перешли в иные покои, дабы вести разговор, ноги у дьяка предательски заплетались, а стены перед глазами так и норовили куда-то сдвинуться. Натолкнувшись на косяк в просторном дверном проеме, Бескудников запоздало спохватился: «Пить надо было меньше!» Но что толку сожалеть о содеянном?

– Не раз посылал я в Москву письма, прося великого государя принять войско Запорожское и народ наш под его высокую руку, – продолжал Богдан. – Безмерно счастлив был и горд, когда царь русский удостоил меня милостивым ответом, похвалив и меня, и моих людей за усердие в защите святой веры нашей и за храбрость в борьбе с ее притеснителями. Письмо то храню как святыню, благоговейно устами к нему прикасаюсь, будто к иконе! – (Выговский лишь чудом удержался от ехидной усмешки, вспомнив, как раздраженно отреагировал гетман на эту похвалу царскую.) – Теперь же, к великой радости нашей, государь оказал нам еще большую честь, прислав посла своего! Говори же, дьяче, мы внимаем с надеждой и нетерпением! Что велел передать нам царь русский? Соизволит ли он, милостивец наш и благодетель, откликнуться на просьбу и взять нас под высокую руку свою?

Наступила тишина. Дьяк, в голове которого шумел хмельной ветер, отчаянно постарался сосредоточиться.

– Государь приказал передать, что отнесся к просьбе вашей со всем вниманием и видит все великие выгоды, кои могут проистекать из оного события. Защита веры православной – святое дело, богоугодное, и в том он готов оказать любую помощь, какая только будет возможна. И точно так же решила вся Боярская дума.

– Слава царю русскому! – воскликнул Хмельницкий. И остальные дружно подхватили: «Слава!» Бескудников с трудом удержался от страдальческой гримасы: так заболела голова от шума. Поднял руку, показывая, что еще не закончил.

– Однако же помочь вам напрямую – значит неминуемо пойти на войну с Речью Посполитой. И вот тут уже в Боярской думе единогласия нет. Да и государь в сомнениях… Враг-то силен! А еще с юга постоянные угрозы. Многие бояре так государю и говорят: гетман войска Запорожского, мол, просится под твою царскую руку, а сам пребывает в союзе с нечестивыми басурманами, от коих столько зла перенесло государство наше! Погоди, погоди… – замахал руками Бескудников, видя, что Хмельницкий вскинулся, готовый возразить. – Государю ведомо, что ты не по доброй воле так поступаешь, а только по необходимости. Однако же сей союз иным боярам не нравится… Ик! – речь дьяка прервала икота.

– Истинную правду сказал ты: лишь по необходимости суровой! – горячо воскликнул Хмельницкий, воспользовавшись наступившей паузой. – Иначе разве пошел бы я на союз с гололобыми нехристями?! Надо было тыл свой обезопасить да лишние сабли добыть.

Бескудников, вновь запоздало попеняв себе за чревоугодие, кое-как пересилил икоту.

– Потому государь наш пребывает в нелегких раздумьях. Он хоть и самодержец и помазанник Божий, а к боярам прислушиваться должен. Опять же, не взыщи за правду, как бы ни хотел он прошение твое удовлетворить, а по всему выходит, что и ты, гетман, и все войско твое, и простой люд, что к вам примкнул, – мятежники, бунтари. Веру святую нашу кто притесняет? Магнаты! А вы против кого поднялись? Не только против сих нечестивцев, но и всего государства!

– Так ведь магнаты в Речи Посполитой и есть государство! Коль всю власть себе забрали! – вскричал Богдан. Полковники дружно поддержали. Промолчал только Выговский.

– То и государю, и многим боярам ведомо, – кивнул Бескудников. – Но есть и те, которые шумят: «Как это так, бунтарям помощь оказывать!» И их тоже понять можно… Вот посуди: если бы на Руси вспыхнул бунт против самого царя, а иной король из зарубежья поддержал этих воров, до чего дело бы дошло? До войны! – дьяк со вздохом пожал плечами. – А ежели каким-то чудом сохранился бы мир, то как к этому королю относиться? Ясное дело: как к врагу.

Выдержав паузу, дьяк продолжил, понизив голос, словно опасался лишних ушей:

– Потому, гетман, помощь тебе будет оказываться, но пока что негласная. Пороху, свинца и прочего боевого запаса проси сколько хочешь. Слава богу, в том недостатка у государя нет. Нужны будут пушки – и те пришлем. Хлеб для людей твоих? Или овес для лошадей? Только сообщи, сколько потребно, – дадим! Ежели кто из детей дворянских пожелает тебе помочь в святом деле, постоять за веру православную – мешать в том не будем. Государь распорядится, чтобы их через рубеж пускали свободно. И не токмо их, а вместе с боевыми холопами![30]30
  Вооруженные слуги, сопровождавшие дворянина на войне.


[Закрыть] – многозначительно усмехнулся дьяк. – А вот чтобы помогать открыто, рискуя ввязаться в войну, – нужна серьезная причина. Очень серьезная. Чтобы крикунам в Думе рты заткнуть… Понимаешь?

– Понимаю, дьяче! Великое спасибо государю. А что до серьезной причины, так вот же она: злоумышление князя Вишневецкого против царя, против всей державы вашей! – торопливо воскликнул гетман. – Кстати, выполняя волю государя, готов отправить в Москву ляха, о коем он спрашивал. Как в обратный путь собираться станешь, и его с собой возьми.

– Ляха? – наморщил лоб Бескудников, стараясь вспомнить фамилию. Винные пары громко шумели в голове, мешая сосредоточиться. – Как его, дай бог памяти…

– Беджиховский! – подсказал гетман. – Тот самый, что о гнусных замыслах князя Яремы поведал. Я приказал проверить, правду ли он говорил или брехал с испугу. Лазутчиков подсылали к самому логову Яреминову. Действительно, есть при его дворе московит, сделанный первым советником, с бабой-самозванкой. И бережет их князь пуще глаза, даже специальную крепость для них выстроил, вроде узилища… Это ли не причина, дьяче? – настойчиво повторил Хмельницкий. – Один из магнатов решил новое Смутное время на Руси устроить!

– Так-то оно так… – пожал плечами Бескудников. – А все же недостаточно! Король-то всегда сможет отпереться: знать ничего не знаю, своеволие князя, а я к тому непричастен. Вот если бы, к примеру, было прямое оскорбление священной особы государя нашего, да не со стороны одного лишь Вишневецкого, или Потоцкого, иль другого магната, а вся Речь Посполитая оказалась бы замаранной… Тогда – другое дело!

– А ежели мы добудем доказательства такого оскорбления? Решится государь открыто помогать нам? – не отступал Хмельницкий.

Дьяк многозначительно улыбнулся.

– Полагаю, вот тогда решится. И все бояре в Думе согласятся, поскольку оскорбление помазанника Божьего прощать нельзя. Бесчестие для всей державы!

– Спасибо за ответ, дьяче, – гетман склонил голову, пряча торжествующую усмешку.

– Кроме того, – продолжал Бескудников, – есть бояре, кои не уверены, хватит ли у тебя сил противостоять коронному войску. Хотя про твои победы под Желтыми Водами и Корсунем всем ведомо, про славное дело под Пилявцами – тоже, а пребывают в сомнениях! Мол, силы больно уж неравные. Потому сам государь повелел мне полки твои осмотреть и убедиться, что они в должном виде, что в оружии и конях недостатка нет. Конечно, если на то будет твое согласие! – поспешно добавил дьяк, видя, как недовольно нахмурились полковники и генеральный писарь. – Можешь и отказать, то твое право, но тогда государю будет труднее переубедить упрямцев.

– Ни о каком отказе и речь быть не может! – тотчас заявил Хмельницкий, выразительно взглянув на сподвижников своих. – Желание государя русского для нас священно. Я распоряжусь, чтобы в Белой Церкви был устроен большой смотр. А захочешь – и в Киеве! На сей раз туда не с малыми силами явимся: все войско приведу. Представляешь, какое благолепие будет?

Дьяк Бескудников, живо представив свою персону в центре этой «благолепной» картины и последующую реакцию Речи Посполитой (и того хуже – государя в Москве), замотал головой:

– Нет-нет, довольно и Белой Церкви! Не хочу ехать в Киев!

– Как скажешь, дьяче, – кивнул гетман. – А покуда полки будут собираться, отдыхай с дальней дороги и чувствуй себя как дома. Все дни будут пышные пиры! Как обещал, попотчую такими блюдами, что и в самой Москве не сыскать.

– Так пост же… – для порядку попробовал заупрямиться Бескудников.

– А у нас позволение светлейшего митрополита, запамятовал, дьяче? – лукаво усмехнулся Богдан. – Нам этот грех отпущен заранее! Однако, я вижу, устал ты, в сон клонит. Покоями доволен, удобны ли?

– Вельми[31]31
  Очень (устар.).


[Закрыть] доволен, – отчаянно борясь с зевотой, отозвался утомленный дьяк. – Покои отменные, за что тебя благодарю от сердца… И впрямь глаза слипаются, уж не взыщи. Ох, слаб человек плотью, слаб и грешен…

– Так не буду утомлять тебя. Ступай почивать, с богом. А о делах в иные дни потолкуем… Времени у нас достаточно. Гей! – Хмельницкий хлопнул в ладони. Торопливо вбежали джуры[32]32
  Оруженосцы.


[Закрыть]. – Возьмите пана посла под руки да с великим бережением отведите в покои его!

Когда Бескудников покинул трапезную, гетман начал отдавать распоряжения:

– Панове полковники! Велю вам проследить, чтобы на смотру ваши полки были в лучшем виде! Одежа да обувь – опрятная, оружие – исправное, сбруя – новая! Кони чтоб вычищенными были, гривы да хвосты расчесанными! За то лично отвечаете. Нам надо, чтобы царский посол увидел силу нашу! Не оборванцев каких, не разбойников, а грозных воинов. Иване, – повернулся Хмельницкий к генеральному писарю, – такой же приказ перешлешь командирам всех иных полков. И вот еще: искать неустанно любые книги, грамоты, письма, где бранят особу государя русского. Во всех замках, маетках, архивах… где только можно! О том, Иване, тоже полковникам отпиши да предупреди, чтобы языки не распускали.

«И Верещаке тоже надо сие поручить, – подумал Богдан. – Пусть поищет в Варшаве и в иных городах».

20 Имеется в виду шведский король Густав I, основатель династии Ваза (Васа).

21 Аналогия со «Стокгольмской кровавой баней» – массовой расправой в ноябре 1520 г., устроенной датчанами и их пособниками над представителями шведской знати и духовенства.

22 Речь о короле Владиславе IV, умершем в 1648 г.

23 Парламент (шведск.).

24 Князья Адам и Константин Вишневецкие, покровители самозванца Лжедмитрия I.

25 Члены магистрата.

26 Здесь: чин при дворе властителя в средневековой Польше.

27 Повара (укр.).

28 Ухой тогда назывался практически любой суп, не только рыбный.

29 Звездочка (укр.).

30 Вооруженные слуги, сопровождавшие дворянина на войне.

31 Очень (устар.).

32 Оруженосцы.

Часть третья

Глава 21

Дни тянутся невыносимо медленно, а скука одолевает, только когда нечего делать. Если человек по-настоящему занят, у него нет ни времени, ни сил, ни желания скучать, задумываться о бесполезности своего существования или несовершенстве мира сего.

Поэтому мы с Тадеушем чувствовали одну только здоровую усталость и мечтали лишь о том, чтобы хорошо выспаться и отдохнуть. В отличие от наших благоверных… Анжела и Агнешка уже не просто скучали – готовы были лезть на стенку от тоски. Может, и полезли бы, если бы не мешали уже весьма заметные животики… Мира и спокойствия в семействах это, как легко можно понять, не добавляло.

«Развлечений им нужно! Хоть каких-нибудь!» – думал я, все-таки испытывая чувство вины перед женой и ее подругой. Поэтому уговорил Тадеуша выучить правила игры в преферанс и тоже принимать участие в карточных «греховных забавах». Безо всякой служанки, раз уж можно играть вчетвером. Мой помощник поначалу отнекивался: «Срам на всю Речь Посполитую!», потом кое-как дал себя убедить. Окончательно сломил его сопротивление довод:

– Мне, первому советнику князя, не зазорно, а пану полковнику, значит, зазорно! Из этого я должен сделать вывод, что пан Тадеуш ставит себя выше меня?

Поляк яростно замотал головой, словно отгонял беса-искусителя:

– Упаси Матка Бозка, ни в коем разе! Даже в мыслях не имел!

Вот так и начались наши «преферансные посиделки». К моему (и не только моему) удивлению и удовольствию, Тадеуш быстро вошел во вкус. Поначалу, конечно, делал огрехи, на которые реагировал с истинно польской горячностью: «Ах, тысяча дьяблов! Опять ошибся с раскладом!» Но вскоре стал играть на вполне приличном уровне.

Однако одних карт все-таки мало…

– Может, вам хоть калейдоскопы привезти? – спросил я однажды, когда Агнешка стала жаловаться, что и вышивка, и даже чтение осточертели им с пани Анной (прости, Езус!). – Какое-никакое развлечение.

– Привези! – загорелась Анжела.

– О чем речь, проше пана Анджея? – удивилась Агнешка.

И тут я чуть не огрел себя по лбу. Болван! Первые-то калейдоскопы появились лишь в начале XIX века!

– Э-э-э… Речь идет о весьма занимательной вещице, которая пользуется большим успехом у высших сословий в Москве! Пусть пани представит небольшую трубочку, куда смотрят одним глазом… – я кое-как растолковал принцип действия «занимательной вещицы».

После этого пришлось поклясться всеми святыми, что это чудесное изделие будет в скором времени изготовлено. Агнешка так загорелась, что ни в какую не желала ждать, пока его доставят из далекой Москвы!

– Умоляю пана Анджея… Мне не терпится увидеть это чудо! Ах, поскорее бы!

– И для княгинюшки изготовь подарочный экземпляр, не забудь! – с медовой ядовитостью уточнила любимая блондинка.

Я мысленно застонал… Совет хороший, спору нет, но снова придется лезть на пресветлые Гризельдины очи.

* * *

Может, князь немного удивился моей просьбе – выдать из казны небольшую горсть мелких драгоценных камней, желательно яркой окраски, – но виду не подал. Волшебное слово «Новинки!» действовало по-прежнему убедительно. Он лишь уточнил, в самом ли деле мне хватит небольшого количества и не лучше ли будет использовать крупные камни, включая бриллианты. Я смиренно поблагодарил за заботу, но остался при своем мнении: за глаза хватит мелких рубинов, сапфиров, изумрудов, топазов и прочих не столь дорогих камешков. Напоследок попросил еще несколько кусков стекла, в соответствии со списком и размерами.

– Самого дорогого, венецианского? – спросил Иеремия.

– О, вовсе не обязательно! – покачал я головой, не желая ввергать своего повелителя в лишние траты. – Главное, чтобы прямоугольные куски хорошо отражали свет, а круглые – хорошо пропускали.

– Значит, прямоугольное стекло будет венецианским! Уж оно-то отражает превосходно! – решительно заявил князь, тотчас вызвал подскарбия[33]33
  Казначей (польск.).


[Закрыть] и отдал распоряжения.

«Андрюха, ты редкостный нахал! Калейдоскоп с драгоценными камнями! – возопил внутренний голос. – Не мог, что ли, цветным стеклом обойтись?!»

Я, как обычно, велел ему заткнуться. Для высоких особ готовим игрушки, понимать надо! А что попутно для Анжелы с Агнешкой… так я первый советник князя – или бесправный хлоп, в конце-то концов?!

Вернувшись на базу, вызвал старшего плотника и дал чертеж, приказав изготовить все необходимые деревянные части с максимально возможной точностью и тщательностью. Ради пущего внушения уточнил, понизив голос: «Приказ самого князя!» Теперь можно было не сомневаться, что парень, и без того аккуратный и исполнительный, сделает все как надо. Мне останется лишь собрать готовое изделие.

Я где-то читал, что существовали самые разные модели калейдоскопов. Но решил действовать по старому, проверенному принципу «Что просто, то надежно», ограничившись необходимым минимумом деталей. Всего три отражающие плоскости, составленные в виде равносторонней треугольной призмы, ограниченные с торцов круглыми стеклянными пластинками. На верхней пластине разместятся камешки. Чтобы они не высыпались (а также не вводили в искушение прислугу), их закроем еще одной такой же пластиной. Разумеется, оставив достаточно места, чтобы камешки свободно перемещались. И все это будет туго запрессовано в деревянный цилиндр с деревянными же крышками на клее… В верхней крышке – широкое отверстие для прохода света, в нижней – узкое, для наблюдений. И все.

Можно было, конечно, для пущего удобства сделать составную трубку с вращающейся верхней частью… Но, подумав, я решил: не надо, пусть крутят весь цилиндр, руки не отвалятся. Изделие-то будет совсем легким!

Так-с… А как быть с внешним украшением? Ведь ясновельможной княгине (чтоб ее!) простую деревянную трубочку не поднесешь, даже если внутри будет драгоценная начинка! Надо как-то выделить на общем фоне… Может, самые мелкие камешки пустить на узор? Например, в виде сердечка…

«Угу. Гениально! Очередная семейная сцена от женушки будет обеспечена!» – ехидно проскрипел внутренний голос.

Я уже снова хотел отправить его по привычному маршруту, но вздрогнул: так потрясла внезапно пришедшая на ум мысль. Подарок русскому царю от короля Речи Посполитой! Сразу же после того, как Вишневецкий будет коронован! В золотом исполнении, с самыми красивыми самоцветами внутри! Да это же такой знак внимания, такой сюрприз!!! Всякие там золотые/серебряные блюда, тазики для умывания, перстни, отрезы дорогих тканей, шубы (пусть даже из самого дорогого меха) и все прочее – привычно, дарилось много раз. А тут подносят в знак величайшего уважения и расположения вещицу, о которой никто и не слыхивал, которая ни одного человека не оставит равнодушным! Да с непременным уточнением: во всем мире, великий государь, есть лишь два таких калейдоскопа. Один – в Варшаве, у твоего соседа короля, а второй отныне в Кремле Московском будет находиться, тебе принадлежа…

Приятно будет Алексею Михайловичу? А тем более супруге его, Марии Ильиничне Милославской? Без сомнения, и к гадалке не ходи. Ай да Андрюха Русаков, ай да светлая голова! Ну, ясное дело: дурачка первым советником князя Вишневецкого не назначат!

«Немного скромности бы не помешало…» – опять не утерпел противный голос.

* * *

Лысенко-Вовчур натянул поводья, торопливо спустился на утоптанный снег, стараясь, чтобы лицо было бесстрастным, чтобы никто со стороны не догадался, какие противоречивые чувства мучают его. Сердце сурового и храброго полковника болело, не зная, радоваться ли концу долгого и утомительного пути (а заодно и проклятого искушения) или горевать, что обворожительная жинка, лишившая его покоя, теперь навсегда будет принадлежать другому человеку.

– Вот, пане гетмане… – с натугой заставил себя произнести, махнув рукой в сторону возка.

Хмельницкий кивнул, тоже с немалым трудом выдавил какие-то слова благодарности… Горло гетмана будто перехватил спазм, на глаза навернулись слезы. Сквозь мутную дрожащую пелену он видел, как навстречу ему торопливо идет Елена. Хотел броситься – и не смог: внезапно предательски ослабли ноги. Губы затряслись, в горле заклокотало…

Невероятным усилием Богдан удержался от того, чтобы не расплакаться на виду у всех. Нельзя, позорно. Он же не жинка и не юнак неразумный! Гетман, повелитель над почти двумя десятками полков, надо всем православным народом. Торопливо утер слезящиеся глаза ладонью. И в следующий миг Елена с рыданиями уткнулась лицом в его грудь, сдавленно вскрикнула:

– Коханый мой!

Хмельницкий обнял ее, крепко зажмурившись, чтобы не потекли-таки предательские слезы… Присутствующие смущенно потупились, начали смотреть по сторонам, неумело делая вид, будто ничего не заметили.

– Елена… – хриплым, незнакомым голосом кое-как произнес гетман, сомкнув могучие руки вокруг ее хрупкой фигуры, крепко прижав к себе. Словно хотел защитить любимую ото всех бед и угроз, мыслимых и немыслимых.

– Слава Езусу… Теперь никогда, никогда не расстанемся! Скорее убью себя, чем позволю разлучить с тобой! – трясясь в рыданиях, твердила женщина.

– Не надо так говорить. Ты теперь под моей защитой. Горе тому, кто хотя бы замыслит против тебя злое! – Богдан, переведя дух, заставил себя отстраниться от любимой. Даже в минуту ликования не имел он права забывать о великом деле, ставшем смыслом всей жизни его. – А теперь успокойся, коханая. Все страхи и невзгоды позади. Хочу поделиться с тобой великой радостью: русский царь, заступник наш и благодетель, прислал к нам посольство свое! Вот посланец его, дьяк московский. Поприветствуй же высокого гостя как подобает, со всей учтивостью!

– Ах, светлый пане, тысячу раз прошу прощения, что расплакалась в присутствии столь почтенной особы! – улыбнулась Бескудникову Елена, поспешно промокнув глаза платочком. – Безмерно рада видеть посланника его царского величества! Надеюсь, путь ко двору мужа моего был не слишком труден?

– Э-э-э… Благодарение Богу, все хорошо! – растерянно промямлил дьяк, не привычный к таким вольностям со стороны женщин. А еще больше смутило его, что полюбовница так уверенно, без тени стыда назвала гетмана мужем. «Ах, сучка бесстыжая! Да в Москве бы тебе всю спину и задницу кнутом расписали!» – гневно подумал он, но тут же взял себя в руки. – Добрались благополучно.

– И слава всем святым! – голос Елены журчал, как кристально чистый лесной ручеек. С порозовевшими от мороза и эмоций щечками, улыбающаяся и счастливая, она сейчас казалась особенно красивой.

Степка Олсуфьев, поймав ее взгляд, вдруг содрогнулся всем телом, от макушки до кончиков пальцев на ногах. Сладко заныло в груди, пересохло во рту… Чувство, незнакомое прежде, поразило московского новика мгновенно, как пуля, выпущенная метким стрелком.

Сбоку хрипло, тяжело вздохнул Тимош.

Хмельницкий перевел взгляд на невысокого коренастого шляхтича в простой дорожной одежде, скромно державшегося поодаль.

– Пан Брюховецкий? Вот и довелось встретиться снова! – он сделал жест рукой, подзывая его к себе.

Генеральный писарь, стоявший рядом с гетманом, недовольно поморщился. Он до сих пор помнил презрительный тон пленника, его брезгливо-недоумевающий вопрос: «Ты?!» в ответ на утверждение, что он, Выговский, тоже шляхтич.

– У меня не хватает слов, чтобы выразить благодарность этому храброму и благородному человеку! – заторопилась Елена. – Он взял меня под опеку, защищал в пути, даже вступил в бой с подлецами, посланными… – замявшись и покраснев, договорила после короткой паузы: – еще большим подлецом и негодяем, которого ты, Богдане, хорошо знаешь. Если бы не он, меня убили бы или снова похитили, а это было бы хуже смерти! – Она вздрогнула, умело сделав вид, что пошатнулась от усталости и испуга. Гетман поспешно подхватил ее под локоть.

– Моя искренняя благодарность пану! Я у него в долгу и постараюсь достойно вознаградить.

– В тот день, когда судьбе было угодно свести нас подо Львовом, я сказал: «Мне бы очень хотелось отплатить добром за добро твоей гетманской милости», – произнес Брюховецкий громко и отчетливо, без тени страха или заискивания. – Рад, что мое желание сбылось. Если же ты, гетмане, и вправду благодарен, то прошу взять меня на службу. Не скрою, больше мне идти некуда. Маеток разорен дотла, в карманах ветер гуляет, а среди своих же собратьев шляхтичей стал белой вороной. Потому и поехал к тебе, по дороге встретив пани Елену…

– Белой вороной? – переспросил Хмельницкий. – Оттого, что пан едва не зарубил на поединке мерзавца Чаплинского?

– Не только. Их куда больше задели мои слова… то есть твои слова, которые я лишь повторил, – усмехнулся шляхтич. – Что хлопы такие же люди, с такой же душой. Зашипели, как потревоженный гадючий клубок!

Богдан кивнул:

– Для храбрых и благородных мужей у меня всегда найдется и место, и достойное занятие! Пусть пан не тревожится, больше ему не придется сетовать на неприкаянность да безденежье. Таких людей я особо ценю. Нынче же прикажу казначею выдать задаток в счет жалованья, а немного погодя решу, куда пана лучше пристроить.

– Буду служить не за страх, а за совесть! – склонил голову Брюховецкий.

– Да-да, Богдане, пан заслужил заботу твою и благодарность! – улыбнулась Елена. – А также мою вечную признательность.

Острый слух Степки Олсуфьева уловил скрип зубов гетманенка. Повернувшись, новик успел увидеть выражение лютой ревнивой ненависти, прежде чем лицо молодого Хмельницкого снова превратилось в бесстрастную маску.

«Так он ее все-таки любит!» – молнией промелькнула мысль, заставившая Степку встрепенуться, похолодеть и ощутить глухую вражду к гетманскому сыну. Инстинкт самосохранения властно нашептывал: «Не сходи с ума, дурень, с огнем играешь! В Библии ясно сказано: „Не желай жены ближнего своего!“ Неужто хочешь разгневать не только гетмана, но и великого государя в Москве?! Гляди, расправа будет страшной!» Но перед мысленным взором новика неотступно стояло ангельское личико с пронзительными серыми глазами…

«Ох, бабы, бабы! Да что же вы, окаянные, с нами делаете?!»