Текст книги "Первый советник короля"

Автор книги: Борис Давыдов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 20 страниц)

Глава 18

Тоскливый, пронзительный вой раздался неподалеку, заставив уже почти уснувшую Елену вздрогнуть, сесть на толстой подстилке из лапника, застеленной попонами. Вместе со своей пани тотчас пробудилась и верная Дануська, испуганно охнув и закрестившись… Пение вожака стаи подхватил еще один волк, за ним – третий, четвертый. Заунывные, протяжные звуки разрывали ночную тишину, наводили гнетущую тоску, будто жалуясь на все обиды и несовершенство этого грешного мира. Захрапели, задергались привязанные кони, мотая головами… Казаки, с трудом удержавшись от брани (рядом жинка гетмана как-никак!), кинулись успокаивать их.

– Не тревожьтесь, пани, никакой опасности нет. Сюда звери не сунутся, – спокойно произнес Брюховецкий, подавляя зевок. – Волки – они умные. Понимают, что нас слишком много и мы при оружии. Да еще костры горят, а огонь для дикого зверя – злейший враг.

– А если погаснут? – дрожа спросила Елена.

– Не погаснут, до рассвета будем поддерживать! На то ночные дозорцы есть! – с чуть заметным раздражением пробасил Вовчур. Судя по выражению лица полковника, он искренне удивлялся, что приходится растолковывать такие простые вещи. – Пусть пани спит спокойно. Надо отдохнуть как следует: путь еще дальний.

Елена послушно забралась под медвежью шкуру, закрыла глаза. Проклятые волки, такой сон прервали, на самом интересном месте! Когда они с Богданом, обвенчавшись, вышли из церкви к ликующему народу.

Повсюду – улыбающиеся, счастливые лица. Радостный гомон, смех… Люди, ликуя, приветствуют пана гетмана и пани гетманшу. Бьют пушки, звонят колокола.

И только один человек смотрит хмуро, исподлобья, – Тимош. Точнее, пытается улыбаться, сделать вид, что тоже рад торжеству. Но глаза выдают с головой. В них – упрямая злость и жгучая ревность уже взрослого сына.

Ах, проклятый упрямец! Ведь точно так же глядел на нее в Субботове. Особенно после похорон Анны. Всю, с макушки до пяток, глазами ощупал… И не поймешь: то ли от ненависти, то ли от страсти.

– Перед смертью твоя мать взяла с меня слово, что буду любить детей ее, как своих собственных, заботиться о них. Я поклялась! Пойми и поверь, дорогой: я всем сердцем люблю отца твоего. Он для меня – смысл жизни моей…

Говорила и понимала: слова ее пропадают впустую.

– Не верю! – зло отрезал тогда парубок. – Батько уже стар, а ты ему в дочки годишься. Не по любви ты к нему пришла, а по выгоде. Я тебя насквозь вижу.

Хотелось вспылить, наговорить много сердитых и обидных слов. Но все-таки сдержалась. Может, потому, что в глубине души понимала: не так уж неправ Тимош.

А еще и потому, что смотрел он на нее как-то странно… Словно причина злости его была совсем иной!

* * *

«Господи, подскажи, вразуми: как убедить его? Какие слова найти? Ведь сын родной, продолжатель рода и дела моего! Добрый казак, ни храбростью, ни умом не обделен. Отчего же он не может отца понять?»

Богдан долго не мог заснуть, беспокойно ворочался. Уж, казалось, в таком святом месте, как Лавра, не может быть никаких тревог. Сами стены обители должны успокаивать, внушать одни лишь благочестивые мысли… Но перед глазами стояло упрямое и гневное лицо первенца, в ушах звучал его осуждающий голос. Не любит Тимош Елену, не доверяет ей, и хоть что делай! Или… Гетман содрогнулся, ужаленный страшной мыслью, никогда прежде не приходившей на ум. Или как раз любит, поэтому так и ведет себя?! Страшась и чувств своих, и отцовского гнева?

– О боже, да что на ум-то приходит! – торопливо перекрестился Хмельницкий. – Не может того быть! Он же мал еще…

«Мал? – тотчас издевательски откликнулся внутренний голос. – Ты себя вспомни в его годы! Неужто к дивчинам да жинкам не тянуло? Кого обманываешь? Это же плоть и кровь твоя!»

Гетман схватился за голову.

– Господи, за что так караешь меня? – простонал он с мукой. – Будто мало забот да хлопот! Неужели еще придется с родным сыном враждовать?!

* * *

Глаза Тимоша сияли, голос дрожал:

– Люблю я тебя! Безумно! Сразу же полюбил, едва только увидел в Субботове. Словно обухом по голове… Все внутри перевернулось, свет Божий в глазах померк, одно только было ясно: ни на одну другую жинку даже не взгляну. Что же ты сделала со мной, ненаглядная, коханая… Проклинал тебя, пытался забыть, но лишь крепче прикипал!

Елена, с ужасом чувствуя, как предательски слабеют ноги и разливается тепло по всему телу, пробовала вырваться, но с тем же успехом могла пытаться разомкнуть железный обруч. Объятия гетманенка становились лишь крепче, его жаркое дыхание сводило с ума. Женщина ощущала, как бешено колотится сердце молодого казака, сгорающего от необузданной страсти, и как эта страсть передается ей, охватывает, сводит с ума.

– Я жена отца твоего… Опомнись! – взмолилась она со слезами. – Приди в себя! Не губи ни свою душу, ни мою!

– И слышать ничего не хочу. Ты должна быть моей! Гетманская булава прельстила? Власть, почет, золото да наряды? Но ты же молодая, тебе еще мужская ласка нужна. А надолго ли батька хватит? Он же стар, скоро помрет… – лихорадочно шептал гетманенок.

– Постыдись, что говоришь! Пусти! Закричу…

– Хотела бы – давно бы закричала, – усмехнулся Тимош и жадно прильнул к ее губам…

Елена попыталась оттолкнуть его, затем покорно замерла, а через несколько мгновений ответила на поцелуй со всей страстью молодой пылкой женщины. Ее руки обвили шею гетманенка, притянули к себе.

«Что я делаю, о Езус? Что делаю-у-у… С ума сошла-аа…» – успела она еще подумать, а потом последние благоразумные мысли покинули голову. Она даже не думала сопротивляться, когда Тимош легко, словно маленькую девочку, поднял ее на руки и понес к ложу. Затем позволила раздеть себя, сама помогая расстегивать крючки и распускать шнуровки, сгорая от нетерпения.

А потом… Треск выломанной двери, бешеный рык Богдана, его безумные глаза, зловещий блеск сабли, занесенной над ее головой…

Елена проснулась с диким криком, переполошившим весь лагерь. Даже волки, продолжавшие выводить свои пронзительные, тоскливые рулады, с испугу замолчали.

Дануська спросонок, не разобравшись, в чем дело, тоже подняла было крик: «Спасите!» Но быстро умолкла и кинулась успокаивать пани. Елену бил нервный озноб, стучали зубы, глаза вылезали из орбит. Женщина дрожала всем телом, всхлипывая и лихорадочно озираясь по сторонам.

Вовчур вскочил с лапника, схватился было за саблю, потом, узнав, в чем причина переполоха, досадливо сплюнул и снова улегся, натянул сброшенный кожух, пробурчав несколько фраз, в которых самым мягким словом было «бабье!». То же самое сделал Брюховецкий, правда, употребив слово «жинки».

– Пани, пани, все в порядке! Ничего страшного не случилось… – твердила Дануська, поглаживая руку Елены. – Хвала Езусу, все благополучно, нет никакой опасности.

– Простите, панове! – всхлипнула будущая гетманша. – Мне приснился кошмар. Матка Бозка, какой кошмар! – Ее голос задрожал и прервался.

– Бог простит, – с заметным недовольством отозвался Вовчур, зевая. – Со всяким могло случиться. А теперь пусть пани постарается заснуть и обойтись без кошмаров!

Елена чуть не разрыдалась в полный голос от такого безразличия к ее страданиям. Ах, какой грубиян! А глупая Дануська еще хвалила его: заботливый, мол, внимательный…

Снова послышался волчий вой. Негромкий, почти робкий. Даже с какими-то обиженными нотками. Будто зверь возмущался: мало того, что всякие двуногие притащились в его лес, так еще и орут, пугают, не дают спокойно повыть на луну…

* * *

Маршалок Адам Казановский вернулся домой после разговора с королем и канцлером уже в поздний час, чувствуя себя хуже некуда, слабея с каждым шагом. Голова раскалывалась от боли, перед глазами словно мелькали мушки, в ушах нарастал звон. Из последних сил расстегнул застежку плаща, подбитого куньим мехом, сбросил на руки слуге – и тут же пошатнулся, лишь чудом удержавшись на ногах. В глазах потемнело.

Челядь подхватила пана маршалка, не дав упасть, и подняла истошный крик. Эльжбета, торопливо выйдя из своих покоев и едва бросив взгляд на побагровевшее лицо мужа, приказала немедленно уложить его в постель и звать лекаря.

– Ох, Адам… – всхлипывала она, ломая руки. – Погубит тебя эта служба! Может, лучше уйти в отставку? Я не хочу становиться вдовой в двадцать восемь лет!

Казановский пытался ответить, но из-за лютой боли, ломившей в затылке и висках, только хрипел что-то невнятное. Полегчало ему лишь после того, как изрядная порция темно-багровой крови из вскрытой вены стекла в таз. Пан маршалок даже попробовал улыбнуться, чтобы успокоить перепуганную жену.

– Все в порядке, дорогая… Мне уже гораздо лучше! И боль почти прошла, и говорить могу. Дай Езус здоровья пану лекарю!

– Желаю того же ясновельможному пану коронному маршалку, – отозвался медик, укоризненно качая головой. – И вновь со всей убедительностью заявляю, что состояние пана внушает мне серьезные опасения! Нужно всячески избегать волнений и переутомления. Сейчас дело лишь чудом не дошло до апоплексического удара. Если бы я хоть немного опоздал с кровопусканием…

– Храни нас Матка Бозка от такого великого несчастья! – воскликнула Эльжбета, осенив себя крестным знамением. – Адам, ты должен прислушаться к тому, что говорит пан, и отдохнуть. Неужели нельзя хотя бы на краткий срок покинуть Варшаву и пожить в любом нашем маетке? Там тихо и спокойно, тебя не будут нервировать государственные дела и бесконечные назойливые просители… Умоляю, сделай так! Ради меня!

Пан Адам с тяжелым вздохом медленно покачал головой. Не мог же он объяснить супруге, что именно сейчас, после принятого в королевском кабинете плана действий, это исключено, абсолютно исключено! Есть дела, о которых не расскажешь даже самым близким и преданным людям.

– Ну, вот как убедить такого упрямца? – по-простонародному всплеснула руками жена маршалка, умоляюще глядя на медика. Тот лишь пожал плечами:

– Я сделал что мог, Езус свидетель. Но раз меня не слушают…

Глава 19

Въезд русского посольства в Белую Церковь получился не менее торжественным, чем в Киев (разве что с учетом разницы в размерах и населении). Точно так же звенели колокола, гремели пушки, звучал радостный многоголосый гомон, а перед главным собором выстроилась большая депутация из священнослужителей и мирян, громко восхвалявшая московского государя. Гетман снова поделился «великой радостью», представив посла народу, после чего подал знак, и под ликующие выклики: «Слава!» по площади прошла конная сотня в праздничном облачении.

– Это в честь царя русского! – торжественно объявил Хмельницкий.

Дьяк Бескудников смирился с судьбою, решив свалить в случае чего вину на самозванца: тот, мол, все устроил, не предупредив и не посоветовавшись, а возражать было поздно.

Вволю насладившись проявлениями людского восторга, Хмельницкий велел ехать в замок.

– Там, дьяче, устроим тебя, как самого пышного гостя! А когда хорошенько отдохнешь с дороги, о делах потолкуем, – сказал он, подпустив в голос должное количество почтительности.

Степка и гетманенок старались не глядеть друг на друга. По дороге из Киева они опять поссорились, на сей раз серьезно.

Новик мысленно клял себя последними словами. Дернул же черт полезть с сочувствием, видя, как расстроен Тимош! Хотел как лучше, а получилось… Известно же: не стоит лезь в чужую душу без спроса. Но жалко стало гетманенка, да еще это поручение государево: «Стать другом!» А разве друг смолчит при виде горя? Потому и начал выпытывать у Тимоша: что стряслось, по какой причине хмурый вид…

А тот вспылил: не твое дело, не лезь куда не просят! После чего разозлился и новик, причем нешуточно. Слыханное ли дело: на посланца самодержавного царя и великого князя Всея Руси какой-то сопливый щенок смеет голос повышать! И пошло-поехало… Даже кучер не вытерпел и опасливо одернул: не дай боже, ясновельможный гетман с дьяком московским услышат их свару, что тогда будет?!

«Никакого толку от меня! – с тоской подумал Степка. – Подвел и Петра Афанасьича, и Григория Васильича. И государь не похвалит… Эх, головушка моя горемычная! Хорошо еще, если только погонят со службы».

* * *

– Тадик, я тебя не узнаю! Неужели это так трудно? Ты не хочешь сделать приятное собственной жене, которая носит твое дитя? – голос Агнешки дрожал от искренней обиды.

Полковник Пшекшивильский-Подопригорский был близок к тому, чтобы высказать горячее сочувствие тестю, столько лет прожившему с матерью любимой женушки. А заодно выразить опасения, не станет ли Агнешка с годами похожей характером на свою родительницу. Но удержал усилием воли слова, уже вертевшиеся на языке.

– Милая, ну к чему снова заводить разговор об этом? Ты же знаешь, я и так на многое смотрю сквозь пальцы. Но, согласись, всему есть предел! – молодой поляк развел руками. – Понимаю, что тебе скучно – и пани Анне тоже. Однако чтобы почтенные замужние женщины играли в карты…

– И что же тут плохого? – уперла в округлившиеся бока руки брюнетка. В ее голосе отчетливо прорезались нотки матери, урожденной Занусской, когда та была не в духе.

– Такое занятие не для благородных женщин! – нахмурился Тадеуш. – Кажется, я в прошлый раз объяснил это предельно ясно. В конце концов, ты моя жена и обязана слушаться.

– Мужской шовинизм как есть! – вспыхнула Агнешка.

– Прости, не понял? – насторожился полковник.

– Я сама, честно говоря, не вполне понимаю, что это значит. Но так иной раз говорит пани Анна, когда за что-то злится на мужа… Ну, Тади-и-ик! – умоляюще заныла Агнешка, с чисто женским искусством сменив тон и выбрав самую эффективную тактику. – Неужели ты не знаешь, что женщин в тягости нельзя волновать и расстраивать?! Ты хочешь, чтобы я обиделась, плакала – и твоему ребеночку стало плохо?!

Тадеуш растерянно оглянулся по сторонам, будто прося совета или поддержки, хотя в комнате больше никого не было.

– Ну… Если никто больше не узнает о том, что вы с пани Анной играете в карты…

– Никто! Маткой Бозкой клянусь: никто! – восторженно взвизгнула брюнетка и расцеловала мужа. – Мы умеем хранить тайны.

– А служанка? Ты же сама говорила, что в этот… как его…

– Преферанс!

– Да, преферанс… Что в него играют втроем или даже вчетвером!

– Она тем более не проболтается. Женщина степенная, умная. Ой, Тадик, спасибо тебе! Ты такой хороший! – Агнешка даже захлопала в ладоши от восторга. – Теперь я наконец научусь, как надо цеплять паровоз на мизере.

Полковник выпучил глаза.

– Э-э-э… Как понять твою фразу? Я таких чудных слов сроду не слыхивал!

– «Мизер» – это когда ты обязуешься не взять ни одной взятки, – охотно пояснила Агнешка.

– Так игроки в преферанс еще и берут взятки?! – ахнул Пшекшивильский-Подопригорский, схватившись за сердце. – Упаси Езус от такого срама! Позор на всю Речь Посполитую!

– Да нет же! Ты неправильно понял… Я тебе потом как-нибудь подробно объясню, – рассмеялась жена. – Уверяю, никакого позора в том нет. А что такое «паровоз» и куда его цепляют, сама до сих пор не знаю. Пани Анна говорила, но я не запомнила… Наверное, это что-то очень интересное!

* * *

К удивлению и радости новика, первым на примирение пошел Тимош. Постучав в дверь комнаты, которую отвели для Степки, он переступил порог с виновато-упрямым видом. Глядя в сторону, произнес с натугой, будто каждое слово из него клещами выдирали:

– Ты уж не серчай, ладно? Сам понимаю, что виноват. Хочешь – обругай, только зла не держи. А то на душе так погано…

– Не держу! – великодушно махнул рукой новик. – Ты тоже не серчай, что без спросу в душу полез. Просто увидел, что ты чем-то обижен, вот и захотелось помочь.

– Эх… – тяжело вздохнул гетманенок. – Тут не обида, тут горе. И никто не поможет. Не только ты, но и сам государь московский не смог бы. Коль уж так вышло, что у батька пелена на глазах.

Степка, хоть и с опаской (а ну как снова поругаются?), все же решился спросить:

– Ты с отцом поссорился? Из-за той бабы?

– Из-за нее, проклятой! – сверкнул глазами Тимош. – Господи, зачем она только явилась к нам на хутор, попалась батьку на глаза! Из-за нее все беды и случились… – Гетманенок мотнул стриженной по-казацки головой, будто пытался отогнать подступающую ярость. В следующую секунду спохватился, не наговорил ли лишнего: – Только ты никому не сказывай! Батько узнает – пуще прежнего на меня осерчает.

– Не скажу! Вот крест святой! – пообещал Степка и в самом деле перекрестился. – Да ты проходи, садись, чего стоишь в дверях-то… Как говорится, в ногах правды нет.

Гетманенок поначалу отнекивался (мол, заглянул ненадолго), затем все же присел на лавку. Было видно, что он сильно переживает и хочет выговориться.

– Я ничего выпытывать не стану, – на всякий случай поспешил заверить новик. – Хочешь – расскажи, что тревожит, а не хочешь – твоя воля.

Тимош тяжело вздохнул.

– Не верит мне батько, – дрожащим от горечи голосом произнес он. – Думает, я ее не люблю из вредности или от обиды за покойную мать. Так нет же, истинный Христос, нет! Просто я вижу: скверная она, хитрая. Из тех, что мягко стелет, да жестко спать. А батько ослеплен, чуть ли не святой ее считает!

– Может, все же ошибаешься? – осторожно предположил Степка. – Не зря говорят: «Чужая душа – потемки». А ну, как она на самом деле добрая и хорошая? Ведь не просто же так твой отец ее полюбил!

– Так молодая, красивая, как же не влюбиться в нее! Да еще при хворой жинке… Мать-то в последние годы и не вставала почти. Ты сам подумай, – воскликнул вдруг Тимош, сверкнув глазами, – будь она хорошей, люби батька по-настоящему, разве бы я молвил хоть слово поперек? Да ни за что! Понимаю, что мать уже не вернешь, а батько не святой… Он мне так и сказал вчера: иной муж, наверное, до конца жизни хранил бы верность покойнице, а я не из железа сделан и не монах. Я же все понимаю, не хлопчик глупый. Потому и молчал в Субботове, даже когда мать еще… – Тимош вдруг умолк на полуслове, неумело сделав вид, будто поперхнулся.

«Стало быть, твой отец взял ее в полюбовницы еще при живой жене, – сделал вывод Степка. – Грех, конечно, но это не моего ума дело».

– Ну, что тут сказать… – пожал он плечами. – Отец родной, не чужой человек. А Господь заповедал, чтобы дети отцов слушались да почитали. Может, он и впрямь ошибается, но, ежели ты будешь против, только хуже сделаешь! И себе, и ему.

– Понимаю, – кивнул Тимош. – Все понимаю! И жалко батька, и такая злость порой берет! Ведь храбр, умен, прозорлив, многие тысячи за ним готовы идти куда угодно, хоть на лютую погибель. А эта змея будто околдовала его, разума да зрения лишила… Как бы отвадить от нее, ума не приложу… – Гетманенок вдруг умолк на полуслове, а в его глазах загорелся какой-то чудный, нехороший огонь. Он испытующе поглядел на Степку. – Слушай, ты бы хотел, чтобы мы сдружились?

Новик чуть не подскочил, словно уколотый шилом пониже спины. Но все же взял себя в руки.

– Хотел бы, конечно! – произнес, стараясь не показать восторга.

«Слава Богу! Похоже, поручение государево удастся выполнить. Да еще так быстро и легко! Ай да Степка Олсуфьев, ай да щучий сын!»

– Тогда как друга прошу: следи за нею в оба! Как приедет сюда, глаз не спускай! Меня-то она опасается, знает, что разгадал ее натуру, а ты – человек новый, тебя бояться не станет. Опять же, ты из чужих краев. Жинки – они же любопытные, им всюду нос сунуть нужно, все разузнать. Вот и говори с ней, про город свой стольный рассказывай, про тамошние порядки… А сам прислушивайся, запоминай, что скажет, да как бы между делом, невзначай, выпытывай: по доброй ли воле она с нашего хутора сбежала или ее и вправду силой увезли, любит ли батька по-настоящему иль только притворство… Сможешь? – гетманенок с надеждой уставился на Степку.

– Я вообще-то с жинками дела особо не имел… – промямлил растерявшийся Степка. – Но раз тебе нужно, постараюсь!

«В конце концов, мне велели искать подходы к людям, близким к самозваному гетману… А полюбовница – уж куда ближе!»

– Спасибо тебе! Не забуду! – расплылся в доброй улыбке Тимош. – Так мы друзья отныне?

– Друзья! – охотно отозвался новик.

«Батько будет доволен. Задружились с лазутчиком! А заодно и мое дело сделаем…»

* * *

Много испытаний вынес за свою не такую уж и долгую жизнь храбрый и грубый полковник Лысенко. И рубился с врагами столько раз, что можно сбиться со счета, и ранен был неоднократно, и богатую добычу брал, и даже стоял связанным перед катом с секирою, ожидая неминуемой смерти. Но никогда еще не было ему так тяжело! Втайне проклинал он и злую судьбу, что вздумала столь жестоко над ним посмеяться, и гетмана, который не нашел другого человека для столь деликатного поручения, и бисову жинку эту, которая, как назло, оказалась ангельски красивой, встревожив его загрубелую душу и ожесточившееся сердце, и себя самого. Матерый казак, ужас для врагов, а раскис, словно глупый хлопчик! Жинка покоя лишила! Тьфу, позорище-то какое…

Странное дело: Дануська, хоть тоже красива была, молода и женской статью удалась отменно, не пробудила в нем за долгую дорогу никакого желания. Вовчур и себе не позволил ни малейших вольностей, и казакам строго-настрого запретил, под страхом суровой кары. Конечно, те все же украдкой скользили по Дануське похотливыми глазами, будто раздевая и лапая, но полковник понимал: вот с этим бороться бессмысленно, ведь из плоти и крови сделаны, не железные. Смотреть – черт с ними, пусть смотрят, даже грешат мысленно. Но только когда жинка одетая! А подсматривать, как моется или переодевается, – ни-ни! Застав одного казака за подглядыванием, Вовчур от всей щедрой полковничьей души вытянул его канчуком поперек спины, посулив в следующий раз выпороть так, что три дня ни лечь, ни сесть не сможет.

– Она вместе с нами приказ пана гетмана исполняет! Значит, относись к ней как к сестре. Ясно?

Когда судьбе было угодно устроить встречу на глухой лесной дороге, когда Дануська пронзительно закричала: «Пани Елена!», полковник испытал лишь безмерное удивление, быстро сменившееся радостью, что гетманскую просьбу удалось выполнить, да еще столь легко. Присматриваться к жинке поначалу было недосуг: люди, напавшие на нее, в первые мгновения не разобрались, что казаков гораздо больше, попытались дать отпор, и пришлось вразумить их саблями. А он сам сошелся в поединке со странным человеком в шляхетской одеже, вроде бы защищавшим гетманскую полюбовницу! Хорошо, что лишнего греха на душу не взял, удалось оглушить.

А потом… Посмотрел на лицо жинки, лежавшей на снегу в беспамятстве, возле которой металась и причитала Дануся, – и словно теплая волна прошла по сердцу, смывая корку, наросшую за долгие годы. Боже, какая красавица! Ах, ясновельможный гетман, ну и любимец фортуны! Что на поле боя, что на перине мягкой… А уж когда пани Елена, очнувшись, улыбнулась ему, полковник со страхом почуял, как начало гореть от смущения лицо. Потому и настоял на немедленном возвращении, даже без мести гетманскому обидчику, собачьему сыну Чаплинскому. Как-нибудь после, от кары не уйдет.

Обратный путь выдался сущей мукой. Вовчур старался как можно реже смотреть на красавицу, лишившую его покоя, а на привалах и ночлегах устраиваться подальше от нее. Без устали повторял себе: «Это жинка гетмана нашего, вождя и благодетеля!» Но все было тщетно. Ангельское овальное личико с пронзительными темно-серыми глазами неотступно стояло перед его мысленным взором, пробуждая желания, от которых скрипел зубами храбрый полковник и сжимал кулаки. А уж во сне… Что только не делала с ним окаянная жинка! Рассказать кому – не поверят… Да и мыслимо ли рассказывать о таком? Даже попу на исповеди не посмеешь признаться – язык от стыда отсохнет!

Помрачнел Вовчур. И без того лицо его было суровым, будто из камня вытесанным, а теперь и вовсе могло в страх вогнать. Казаки, чуя, что полковник не в духе, старались вести себя тихо и не лезть ему на глаза. Один лишь Брюховецкий не обращал на это никакого внимания, потому что сам был одержим точно такими же заботами. И все тот же грешный сон, приснившийся ему в придорожной корчме, упорно повторялся каждую ночь. А главное, сводила с ума не менее грешная мысль: может, нужно было махнуть рукой на приличия, галантность и даже на чувство благодарности к Хмельницкому и воспользоваться любезным приглашением пани, разделив с нею постель, когда они останавливались на ночлег в маетках да корчмах? Прилег бы на самый краешек, подальше от искусительницы… а там уж наверняка случилось бы то, что завещано самой природой. Или сразу, или немного погодя, но случилось бы! Она же сама этого хотела, в том нет сомнений. Может, не надо было идти наперекор зову сердца и плоти? Ах, эти бисовы правила хорошего тона, чтоб им… Хмельницкий все равно ничего бы не узнал!