Текст книги "Первый советник короля"

Автор книги: Борис Давыдов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 20 страниц)

Часть четвертая

Глава 31

Пушки били непрерывно, с неумолимой настойчивостью. Гром их выстрелов, хоть и приглушенный расстоянием, заставлял инстинктивно вздрагивать трех людей, стоявших на стене Збаражского замка. Как при сильной грозе, когда человек чувствует себя особенно слабым и беспомощным перед природой: вроде и понимаешь, что от грома вреда нет, а все-таки пугаешься.

– Дьябловы отродья! Чтобы им пусто было! – раздраженно воскликнул, теребя кончик уса, Александр Конецпольский, единственный из прошлогодних региментариев, который снова был избран на эту должность. (Великий хорунжий коронный чуть ли не со слезами просил сенаторов «удостоить доверием, дабы смыть черный позор и сполна рассчитаться со зрадниками», и ему пошли навстречу. Николай Остророг тоже был в Збараже, но уже в более низком звании. Ну, а Владислав-Доминик Заславский твердо заявил, что с него достаточно и воинские подвиги не манят. Во всяком случае, пока. И предпочел остаться в своих владениях, собирая войско и заодно следя за тем, как ремонтируют его любимый Старосельский замок, сильно пострадавший во время прошлогодней осады Львова.) – Не жалеют ни пороху, ни ядер! Бьют и бьют, да все в одно и то же место! Такого даже каменная стена не выдержала бы, что уж говорить про землю.

– Мы делали бы то же самое, – сказал пожилой пан с худощавым лицом и крупным горбатым носом. Каштелян белзский Анджей Фирлей, второй региментарий, оторвавшись от подзорной трубы, утер платком взмокший лоб. – Ох, Матка Бозка! Ну и пекло, просто дышать нечем! А ведь до полудня еще далеко…

– Если так будет продолжаться, этот замок вскоре тоже станет пеклом! – скрипнул зубами Станислав Лянцкоронский, третий региментарий. – Конечно, мы не дрогнем и до конца исполним свой долг. Пусть эти укрепления не идут ни в какое сравнение с замком в Каменце…

– Пан так говорит, потому что имеет честь быть каштеляном каменецким? – беззлобно усмехнулся Фирлей. Он мог позволить себе эту вольность: помимо равных званий, они с Лянцкоронским были сверстниками и весьма уважали друг друга. – Как там говорится, «каждый кулик свое болото хвалит»?

– Не только по этой причине. Факт остается фактом: Каменец куда надежнее. Он располагается на возвышенности с отвесными склонами, окружен водою, имеет несколько ярусов обороны и сильное предмостное укрепление. Сам мост узок, насквозь простреливается со стен. Находись мы там, спокойно держались бы хоть целый год, хватило бы пищи и боеприпасов… – Третий региментарий со вздохом пожал плечами. – Но что толку мечтать о несбыточном! Надо использовать то, что имеешь. Пока мы держимся и здесь, и неплохо держимся, панове.

– Однако же наш внешний лагерь захвачен врагом, – мрачно произнес Конецпольский без тени страха, просто констатируя неприятный факт. – Да, валы и рвы задержали подлых зрадников, но совсем остановить не смогли. И, похоже, вскоре такая же судьба постигнет средний лагерь. А там дело дойдет и до ближнего… Наши люди ведут себя геройски, но что они могут противопоставить этой дьябловой канонаде?!

– Надо отдать должное зрадникам, они научились воевать по всем правилам, – кивнул Фирлей и снова приложил трубу к глазу. – Вместо того, чтобы штурмовать валы с неизбежными потерями, они просто разрушают их сосредоточенным пушечным огнем. Конечно, наши храбрецы за ночь стараются залатать бреши… Но, панове, можно ли требовать от них невозможного? Они и так действуют на пределе сил человеческих!

– А еще этот непрерывный беспокоящий огонь с казачьих валов! – воскликнул Лянцкоронский. – Пусть из малых пушек, но на такой близкой дистанции он просто убийственный. Картечь косит наших людей, как черная смерть при эпидемии… Упаси Матка Бозка от такой беды! – региментарий торопливо перекрестился.

Издалека донесся грохот, перекрытый ликующими воплями многих сотен глоток. Заклубилась густая рыжая пыль.

– Обвалился еще один большой участок… – бесстрастным голосом воина, готового дорого продать свою жизнь, если понадобится, сказал Фирлей. – Сейчас они перенесут огонь на соседний, расширяя пролом. И вот такую брешь уже не заделать, как ни старайся.

– Да кто же научил их, проклятых?! – возбужденно потряс кулаками Конецпольский.

– Ну, во-первых, они и сами могли догадаться, ничего сложного в том нет, – отозвался Фирлей, по-прежнему не отрываясь от окуляра трубы. – Во-вторых, мы их тоже чему-то учили. Меня, признаться, больше занимает вопрос: откуда у них столько пороха?! Ведь не жалеют, жгут в немыслимых количествах! И не похоже, чтобы запасы подходили к концу…

– Уж не из Москвы ли? – ахнул Лянцкоронский.

– Очень даже возможно. Я бы не удивился. Царю Алексею выгодно нынешнее положение дел. Открыто помогать зрадникам он опасается, поскольку это прямой повод к войне, а вот почему бы не переправить через рубеж порох?

– Но он же самодержавный властитель! Как он может одобрять бунт против законной власти? – возмутился Конецпольский.

– Царь прежде всего глава своего государства, у которого есть собственные интересы. Ничего удивительного. Мы на его месте вели бы себя точно так же… Однако, панове, нет смысла торчать на солнцепеке. Пойдемте лучше в тень! Да, пан региментарий совершенно прав, очень скоро и замок может стать пеклом. Но пока не стал, торопить события не нужно.

* * *

Подобно тому, как змея, обвив трепещущее тело жертвы, медленно и неумолимо сжимает тугие кольца, подстерегая момент, когда добыча выдыхает воздух, чтобы тут же сжать их немного плотнее, казаки Хмельницкого шаг за шагом приближались к Збаражскому замку. Татары Ислам-Гирея с ленивым безразличием смотрели за их усилиями со стороны, отвлекаясь лишь на молитвы и еду, а также игру в кости и прочие развлечения, позволительные правоверным.

– Брат мой, ты же знаешь, что мои воины не обучены лазать на валы и преодолевать рвы, – воздел ладони к жаркому июльскому небу хан, когда Хмельницкий попытался выразить свое недовольство (в самой осторожной и вежливой форме, чтобы не рассердить союзника). – Вот если засевшие там гяуры вспомнят, что они мужчины, устыдятся своей трусости и выйдут сражаться в поле, там уж мои храбрецы себя покажут!

Гетман только бессильно скрипнул зубами. «А потом, когда Збараж будет взять ценою христианской крови, ты потребуешь свою долю добычи, говоря, что помогал мне!» – хотелось выкрикнуть прямо в скуластое лицо крымчака. Но – сдержался, хоть и с немалым трудом.

Замок, находившийся в центре обороны, представлял собой прямоугольник с невысокими бастионами по краям, окруженный глубоким и широким рвом, через который был перекинут мост, ведущий к единственному входу. Располагался он рядом с узенькой речушкой Гнезной, в том месте, где она резко поворачивала на север, а затем на восток, почти сразу же разливаясь и образуя довольно большой пруд. На северном берегу находился город Збараж, стены которого, хоть и не слишком мощные, служили неплохой преградой врагу. А на южном берегу Гнезны, воспользовавшись непонятным замешательством Хмельницкого и татар, региментарии еще в июне приказали устроить целых три линии обороны, чтобы держать врага на максимальном удалении от замка. Тысячи людей трудились от рассвета до заката под палящим солнцем без устали. Работа продолжалась даже ночью при свете факелов. Никого не приходилось ни уговаривать, ни подгонять, грозя строгой карой. Все и так знали, что лень и небрежность будут оплачены дорогой ценой. Прошлогодний позорный урок, полученный под Пилявцами, не пропал даром.

Поэтому к тому времени, когда под Збаражем появились и соединились главные силы Хмельницкого и Ислам-Гирея, три линии были готовы полностью, да еще в лихорадочной спешке доделывалась четвертая, вынесенная дальше всего на юг, окруженная пока еще невысоким валом. Внешняя граница напоминала неправильный многоугольник, верхняя сторона которого проходила по берегу пруда. Поляки успели даже соорудить многочисленные бастионы, хоть и земляные, но существенно укрепившие оборону, а также вынесенные вперед редуты.

Неторопливо объехав весь рубеж обороны, оценив опытным взглядом сильные и слабые стороны каждого участка, Хмельницкий понял, что быстро до замка не добраться. И лишний раз обложил крепкими словами обозников, застрявших далеко позади с пушками… Именно их поджидал гетман, надеясь сразу же обрушить на врага всю мощь своей артиллерии, и в результате потерял несколько драгоценных дней, которые могли решить исход всей кампании этого года.

Накопившееся раздражение властно требовало выхода. Поэтому не в меру горячим полковникам Ивану Вороненко, командиру черкасского полка, и Даниле Нечаю, командовавшему брацлавцами, которые предложили не тратить времени, ударить с севера и, захватив город, пробиться по мосту через пруд к стенам замка, досталось от гетмана так, что у них потом долго и жарко горели уши. Богдан не стеснялся в выражениях…

– По одному длинному и узкому мосту, где нет никаких укрытий? Который насквозь простреливается? Да что у вас на плечах вместо голов, панове?! – кричал он, топая и потрясая кулаками. – Только попусту людей своих там положите! Или своих же казаков не жаль? А если каким-то чудом и прорветесь, что дальше делать будете? Там все как на ладони, расстреляют со стен в упор, будто куропаток!

К счастью для командиров, потупившихся от стыда, на горизонте наконец-то показался долгожданный обоз с пушками, и гнев Хмельницкого тут же был направлен по другому адресу.

– Ну, сейчас узнаем, где их черти носили! – зловеще улыбнувшись, произнес гетман.

– Брат мой, к чему сердиться? – равнодушно пожал плечами Ислам-Гирей. – Все равно происходит только то, что угодно Аллаху! Если бы ты был мусульманином, тебе и в голову не пришло бы торопиться и кричать, ведь это бессмысленно.

– Славный хан, я молюсь своему богу, – уклончиво ответил Хмельницкий. – Потому позволь мне поступать по-своему! Уж поверь, впредь они задерживаться не станут! Или пусть больше не зовут меня гетманом Войска Запорожского.

* * *

На следующее утро началась канонада. Пушкари, которым вчера крепко влетело, работали как двужильные, устанавливая орудия на позициях, и справились с этим делом в немыслимо короткое время. Лично проверив, все ли сделано как нужно, гетман отдал приказ – и все тридцать пушек открыли огонь, сметая ядрами все, что оказывалось в пределах досягаемости. Плотная едкая пелена светло-серого дыма повисла в воздухе, почти не редея: не было даже самого слабого дуновения.

– Пороху и ядер не жалеть! – распорядился гетман. Благо боеприпасов хватило бы хоть на три месяца такой стрельбы… Обещание, переданное через дьяка Бескудникова, царь Алексей Михайлович Романов выполнял добросовестно.

Глава 32

«У баб всегда глаза на мокром месте!» Не знаю, кто и когда первым выдвинул это весьма спорное утверждение. Во всяком случае, до и после беременности обе наши дамы вели себя достаточно спокойно. Даже пресловутая «послеродовая депрессия» благополучно обошла стороной и Анжелу, и Агнешку. Может, еще и потому, что им не приходилось падать с ног от усталости, ухаживая за малышами. В помощницах недостатка не было, благодаря любезности Иеремии и Гризельды… Хотя увы, спасти от пресловутой женской логики не смог бы никакой князь, даже самый богатый и могущественный!

Вишневецкий, поздравив счастливых отцов со столь знаменательным событием (как от себя лично, так и от княгини), снова поднял вопрос о переезде в его имение. Дескать, уж теперь-то оставаться в прежних условиях просто недопустимо! Поколебавшись, мы с Тадеушем дали согласие. Но только на то, чтобы «под крыло» к княжеской чете перебралось «слабое звено» – мамочки с младенцами. А нам надлежало по-прежнему неустанно готовить и обучать ударную силу княжеского войска, находясь на базе.

– Наступает самая ответственная пора, ясновельможный! Господь свидетель, минуты свободной нет, да еще нужно следить за каждой мелочью. А дорога от маетка твоей княжьей мосьцы займет время, которое сейчас на вес золота! – настойчиво убеждал я.

Иеремия, подумав, согласился.

– Жаль, конечно… А еще больше будет расстроена моя супруга, панство же знает, как приятно ваше общество княгине! Но – интересы дела на первом месте, тут пан Анджей совершенно прав. За жен и детей не беспокойтесь, им будет обеспечен прекрасный уход. А я ради соблюдения секретности отменю все приемы, под разными предлогами. Ничего, соседи как-нибудь переживут…

«Слава богу!» – я вздохнул с облегчением. Всем будет хорошо, особенно детям. Все-таки и условия там куда лучше, и хорошие медики под рукой, если (тьфу, тьфу!) что-то случится… Магдаленке (так назвали дочку Тадеуш и Агнешка – в честь матери полковника, к нескрываемому раздражению и обиде пани Катарины) и Сашке. Это имя для сына выбрал я, в честь моего бывшего подчиненного – того самого владельца турагентства, благодаря которому отец ребенка не только познакомился с его матерью, но и вообще остался жив за много лет до знакомства. Если бы Сашка тогда не заметил боковым зрением, как на дальнем краю поляны чуть шевельнулась ветка куста, и не упал с криком: «Ложись!», пуля попала бы мне в голову. А так она прошла над ней, застряв в стволе старой раскидистой ели…

Молодые мамаши, которые, едва оправившись после родов, начали снова жаловаться на тесноту и скуку (Анжела наедине со мной – еще и на кошмарные средневековые бытовые «удобства», которые правильнее было бы назвать неудобствами), почему-то не пришли в восторг от известия, что их с нетерпением ждут в княжеском имении, где будут и просторные светлые комнаты, и куча вышколенной прислуги, и развлечения, и много чего другого. Напротив, они попробовали устроить нам сцену.

– Мы отсюда, а баб – сюда? – возмущенно твердила Анжела, сверкая глазами. Агнешка кивала, всем своим видом показывая, что полностью разделяет точку зрения любимой подруги. – Жены, значит, больше не нужны? Ну, понятно: фигуры расплылись, спать с вами пока не можем… – Любимая блондинка чуть не всхлипнула от жалости к слабому полу. – А мы, между прочим, ваших детей вынашивали и рожали! Ваших, не чьих-нибудь!

– Святая правда! – поддержала Агнешка и даже перекрестилась с гордым видом великомученицы, хотя никто ее вроде и не подозревал в супружеской неверности.

– Милая, о каких бабах ты говоришь! – схватился я за голову. – Мы с Тадеушем к вечеру еле ноги волочим! Засыпаем как убитые, едва коснувшись подушки! Нас сейчас даже молодая Шэрон Стоун не возбудила бы, со всем ее «основным инстинктом»…

Запоздало спохватившись, что наговорил лишнего, я умолк.

– А кто это такая, проше пана Анджея? – насторожилась Агнешка. – Имя-то явно не московитское!

– Э-э-э… Это приемная дочь пани Камасутры, – извернулся я, брякнув первое, что пришло в голову. – Тоже родом из восточных земель… Прошу прощения, нам с паном Тадеушем надо кое-что обсудить.

И, схватив полковника за руку, буквально выскочил наружу. Нам вслед полетел негодующий упрек Анжелы:

– Зубы не заговаривай! Знаем мы вас, мужиков! Уж ее-то оприходовали бы сразу, вдвоем!

– Я хочу на войну! – теперь уже схватился за голову Тадеуш. – Как можно скорее! Где этот дьяблов Хмельницкий?!

В конце концов, естественно, состоялось примирение. Мы торжественно поклялись своим благоверным, что будем заезжать к князю при первой возможности, а от баб-искусительниц (если они каким-то чудом попадут в крепость) шарахнемся с воплем: «Изыди!», аки праведник от нечистой силы. Судя по скептическим выражениям лиц женушек, у них еще оставались сомнения, но они предпочли держать их при себе.

– Хорошо, но здесь будет только одна служанка! – решительно заявила Анжела. – Та самая, пожилая. Все же спокойнее! Мужики – не женщины, им много прислуги не надо.

* * *

А вот теперь они плакали и не могли остановиться. Временами даже пытались подвывать, как деревенские бабы. Получалось это у них плохо, но горе было непритворным. И мы с Тадеушем вовсе не думали на них сердиться или упрекать: мол, супругам пана первого советника князя Вишневецкого и его первого помощника подобает вести себя степенно, с достоинством, ведь не мещанки какие-нибудь и тем более не хлопки… Итак, мы действительно уходили на войну, где могло случиться что угодно.

Служанки, почтительно столпившись в отдалении, всхлипывали в унисон. То же самое делали крепкие, ядреные кормилицы, на руках у которых были кружевные свертки с Сашей и Магдаленой.

– Агнуся, ну не надо… – растерянно твердил Тадеуш, поглаживая черные косы жены, рыдавшей на его груди. – Все будет в порядке, вот увидишь!

– Анжела, не плачь, я вернусь живым и здоровым! – старался успокоить я любимую блондинку, гладя золотистый шелк, который так любил медленно пропускать меж пальцев, любуясь чудесной картиной. – Ты же знаешь, что это не первая моя война. К тому же чем выше звание, тем меньше опасность!

Судя по усилившемуся рыданию, моей благоверной было все равно, какая эта война по счету. Да и я немного покривил душой, чтобы успокоить жену. Уж мне-то хорошо было известно, что пуле или осколку все равно, кого разить: рядового ли, сержанта или офицера… Генералы, и те гибнут.

– Агнуся, ну хватит… Прошу тебя…

– Милая, перестань! Я сейчас сам расплачусь… Вот стыд-то будет для первого советника!

– Агнусенька, а если что… То есть, я хочу сказать, наверняка вернусь, но всякое же может случиться… Благословляю нашу милую Магдаленку заранее! Пусть она будет доброй и хорошей женой пану Александру! А если Езус благословит их детьми и среди них будут мальчики, пусть одного назовут Тадиком, в честь деда. Хорошо, милая?

– А-а-аааа!!! – вцепившись мертвой хваткой в мужа, завыла Агнешка так, что кормилица с перепугу чуть не уронила потенциальную невесту. Потревоженная Магдаленка присоединилась к матери пронзительным ревом.

– Пан Тадеуш, ну вы нашли что сказать! – досадливо покачал я головой.

– А разве пан Анджей против? – ахнул поляк. – Он считает, что моя дочь не пара его сыну?

– Господи, пошли мне терпения! – закатил я глаза. – В этой стране рехнуться можно!

* * *

Как только гонец, едва не загнавший коня, принес долгожданное известие, что казаки и татары двинулись к Збаражу, занятому отрядами Конецпольского, Лянцкоронского и Фирлея, был запущен механизм, остановить который уже не представлялось возможным… Слишком долго мы ждали этого момента, слишком много сил и средств вложили в подготовку. А главное – слишком грандиозным был наш план, все тонкости которого знали только два человека в мире: князь Иеремия и его первый советник.

Теперь оставалось дождаться самого удобного момента, когда Збараж окажется в глухой осаде и вопрос его падения (а заодно – гибели или пленения войска Речи Посполитой) станет лишь вопросом времени. И потребовать от перепуганного Сейма чрезвычайных полномочий для князя. Не раньше (испуг будет недостаточным, могут отказать), но и не позже (Збараж может пасть). Мы все сделали хорошо и вовремя. Письмо, над которым я корпел, истребив громадную порцию крепчайшего кофе, было переписано набело, заверено печатью Вишневецкого и с максимально возможной скоростью доставлено в Варшаву. Ответ тоже не заставил себя долго ждать. Князь был назначен главным региментарием Речи Посполитой сроком на шесть месяцев, с неограниченными полномочиями, которые, правда, действовали только на территории русских воеводств.

– Хвала Матке Бозке! – перекрестился Иеремия со слезами на глазах, получив документ. И приказал выступать на следующее же утро.

Глава 33

Люди Хмельницкого действовали по принципу «вода камень точит», терпеливо и неумолимо, одновременно и досадуя на упорство «чертовых ляхов», из-за которого вожделенная добыча все еще оставалась недоступной, и радуясь, что пан гетман не гонит их на штурм валов. Ведь тогда могут и убить, а покойника уже никакая добыча не порадует… Работая с упорством и целеустремленностью муравьев, такой же кишащей массой, вся деятельность которой, с виду хаотичная и бессмысленная, подчинена четкому плану, они насыпали валы и рыли траншеи, продвигаясь все ближе и ближе к защитным линиям региментариев. Передовой, самый слабый рубеж был взят в первые же дни осады. Со вторым пришлось изрядно повозиться, тем более что ответный огонь собирал свою кровавую дань, хоть далеко не такую обильную, какая могла быть при штурме. Но в конце концов пал и он. Теперь валы осаждающих неумолимо приближались к третьему рубежу.

С рассвета до заката гремели пушки, вгоняя с огромной силой ядра в выбранный участок защитного вала. Чтобы орудия не разорвались от перегрева, стволы время от времени обливали речной водой с уксусом, и едкая кисловатая вонь, от которой першило в горле и щекотало в носу, разносилась далеко вокруг. Пыль, смешавшись с пороховой гарью, столбом висела в жарком раскаленном воздухе, застилая солнечный свет. Ни облачка не было на небе. Еще задолго до полудня зной становился невыносимым. Но казаки упорно рыли, таскали и утрамбовывали землю, попутно кроя крепчайшей руганью «гололобую нечисть». Не обучены идти на приступ – черт с ними, но работать хотя бы могли! Так нет же, прохлаждаются в своем лагере, пузо чешут, нехристи окаянные… Ждут, пока за них все сделают, а потом уж примут участие в грабеже! И ведь не пошлешь куда подальше, не раскроишь клинком башку – союзнички, мать их! Хана нельзя злить…

Люди обливались потом, но упорно орудовали заступами и лопатами, бросая их лишь на краткое время, чтобы хлебнуть тепловатой воды. Валы становились все выше и выше, а траншеи подбирались все ближе к польским позициям. С той стороны то и дело летели ядра, с пронзительным визгом прилетала картечь. Кто-то падал, обливаясь кровью, но на его место приходил другой. Могучая змея сжимала кольца все туже, с равнодушной неумолимостью механизма. Добыча сопротивлялась отчаянно, зная, что речь идет о ее жизни и смерти. Но сама понимала, что надежды почти нет, – надо лишь постараться продать свою жизнь как можно дороже…

Перед осажденными постепенно начала вставать угроза голода. Пороху, ядер и картечи было еще вполне достаточно, но продовольствия оказалось меньше, чем рассчитывали. Паны региментарии, узнав столь неприятную новость, сначала едва не поругались, выясняя, кто в этом виновен. Потом благоразумие взяло верх, и они решили: раз уж случилась такая беда, искать виновного все равно бессмысленно, а нужно провести строгую ревизию всего съестного и уменьшить рационы. Благо в летнюю жару человеку требуется куда меньше пищи, нежели в зимнюю стужу.

– В конце концов, пустим под нож лошадей! – мрачно заявил Лянцкоронский. – Их у нас много, на одной конине можно долго продержаться, дожидаясь помощи. Ну, а если помощь не придет… – пожилой региментарий, вздохнув, договорил: – Тогда нам и лошади будут уже без надобности.

– Истинно так! – кивнул Фирлей. – Нужно еще приказать, чтобы ловили рыбу в реке и пруду. Правда, в такой зной она почти не клюет, но хоть что-то будет! Какая-никакая пища.

– Проше ясновельможное панство, – вступил в разговор комендант замка, которого пригласили на совет, – я больше боюсь, как бы мещане не подняли бунт. Благородная шляхта и даже простые жолнеры на войне могут перетерпеть любые лишения и обходиться самым малым, если этого требуют интересы Отчизны, в том состоит их долг. Но когда в домах мещан наступит голод, когда их дети и жены начнут плакать и просить хлеба, которого нет… Они могут взбунтоваться и потребовать сдачи города. Или того хуже – в самый глухой час ночи открыть браму[43]43
  Ворота (польск.).


[Закрыть] и впустить зрадников. Мне доносят верные люди, что в городе уже давно идет брожение! Многие ворчат, что терпят-де слишком сильные тяготы, что надо сдать город Хмельницкому, а не ожесточать его упорством. Вот это реальная опасность, панове!

– Так предотвратите ее! – сердито воскликнул Конецпольский. – Как только кто-то посмеет заговорить о сдаче – тотчас на виселицу! И объявить об этом по всему городу под барабанный бой, для острастки! Или просто сбросить со стены. Не расшибется насмерть – пусть казаки с ним что хотят, то и делают. Другим смутьянам будет хороший урок. А на ночь выставляйте к браме усиленные караулы и велите стрелять во всякого, кто попробует приблизиться, не зная пароля.

– Проше пана, можно казнить нескольких человек, можно два-три десятка или даже целую сотню, но что делать, если вдруг, упаси Матка Бозка, взбунтуется весь город? – взмолился комендант. – Всех ведь не перевешаешь!

– Надеюсь, до такого не дойдет, – пожал плечами Фирлей. – Если же недовольство мещан настолько усилится, что станет представлять угрозу для обороны, нужно просто выгнать их. Открыть браму и вытолкать всех в шею, без лишних церемоний. Кроме тех, кто доказал делом свою преданность и готов защищать город с оружием в руках. Будут упираться – рубить и стрелять.

– Такого не было еще в истории Речи Посполитой! – лицо коменданта побледнело. Даже Конецпольский нахмурился и покачал головой, видимо считая, что это будет уже слишком крутой мерой.

– Все когда-то бывает в первый раз! – поддержал Фирлея Лянцкоронский. – Жестокая мера? Да, безусловно, панове! Очень даже жестокая. Можно не сомневаться: большая часть окажется в татарском плену, а затем – на невольничьих рынках. Включая женщин и невинных детишек. Но слишком многое стоит на кону. Решается судьба всего государства! Я тоже надеюсь, что до такого не дойдет. Но если все же настанет необходимость, действовать нужно быстро и безжалостно. Только жертвуя частью, порой можно сохранить главное… Увы, такова реальность!