Текст книги "Первый советник короля"

Автор книги: Борис Давыдов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 20 страниц)

Глава 24

Будто вернулся тот день, когда Степку Олсуфьева в царских покоях бил нервный озноб. Хотя он не стоял перед Государем и Великим Князем всея Руси, а сидел напротив молодой красавицы. А может, именно поэтому… Бедный новик не знал, куда глаза девать. Сам себе казался смешным, нелепым, ему очень хотелось оказаться где-нибудь подальше. И в то же время чувствовал и понимал, что не найдется силы, способной сдвинуть его с места.

– Почему пан Стефан так странно смотрит на меня? – улыбнулась окаянная баба, лишившая новика покоя, забавно выговаривая его имя на польский лад. – Разве я чем-то пугаю его или плохо выгляжу?

Бедный Степка собрал все оставшееся мужество и кое-как выдавил: да ни в коем разе, да боже упаси!

«Сидел бы в Посольском приказе, бумаги читал… Ох тяжка ты, служба государева!»

Будто догадавшись, что творится в его душе, Елена немного отвела глаза в сторону, чтобы не глядеть прямо в лицо Степки и не вгонять в краску.

– Надеюсь, пан Стефан не будет в претензии из-за моего любопытства. Что поделаешь, вот такие мы, женщины! Посланец из далекой и загадочной страны – это же так интересно!

«То ли завлекает, то ли и впрямь просто любопытствует…» Степка вспотел от смущения и умственных усилий, но утереть пот не решался: кто знает, не сочтет ли она это невежеством. Однако же грех упускать такую возможность. Ясно велено: завести дружбу с людьми, близкими к самозваному гетману. А уж кто к нему ближе, чем полюбовница, прости господи! Ведь для государственного интереса… Опять же, и Тимофею обещал. А через него можно гетманские тайны выведать…

Степка героическим усилием заставил себя улыбнуться и склонить голову, попутно изобразив на лице нечто вроде вежливого понимания: мол, о чем речь, никаких претензий, борони боже!

– Я много слышала о Москве, о ее порядках и обычаях, но одному богу известно, сколько в этих рассказах было правды, а сколько – вымысла и досужих сплетен. Но теперь могу узнать все в точности! Ведь пан Стефан не откажет мне? – Елена снова улыбнулась.

Степка замотал головой, будто конь, которому досаждали комары да слепни. Какой тут может быть отказ!

* * *

– Богдане, ты уверен, что не ошибся? Этот бедный парубок похож на кого угодно, только не на лазутчика! Я его даже пожалела! Взмок, нервничал, двух слов не мог связать… Во всяком случае, сначала. Потом немного осмелел, пришел в себя, и мы долго разговаривали. Очень долго! Но он от смущения так до конца и не избавился. Молодой еще совсем, глупый… – Елена усмехнулась, но с какой-то затаенной грустью.

Хмельницкий тоже усмехнулся, любяще-снисходительно:

– Оробел, значит, в присутствии такой красуни! Или только ловко прикидывался… Ты, коханая, думаешь, будто у лазутчика все на лбу написано? Да ему лишь того и надо, чтобы считали безобидным, робким! Кто же такого человека будет подозревать!

– Может, ты и прав. А все-таки… – Елена пожала плечиками. – Не похож он на соглядатая, ничуть не похож! Мне так сердце подсказывает.

– Полно, уж не влюбилась ли ты в него? – рассмеялся гетман, шутливо грозя ей пальцем.

– Да ну тебя, нашел что говорить! – внезапно вспыхнула женщина. Но тут же взяла себя в руки, прильнула к Богдану, ласково глядя ему в глаза: – Коханый мой, а когда же мы обвенчаемся? Жду не дождусь, чтобы по праву женой твоей называться!

– Тотчас после того, как покажем послу московскому, сколь велика наша сила. Устроим большой смотр, а после него – в храм Божий! Такой праздник будет, такое угощение войску и народу выставлю!..

– Ох, любый мой, ненаглядный! Не найдется в тот день в мире женщины счастливее меня!

– Уже скоро, ластивка моя, совсем скоро. А теперь расскажи, о чем вы с новиком говорили, да как можно подробнее. Постарайся ничего не забыть, не упустить. Это очень важно и для меня, и для всего дела нашего.

– Сейчас расскажу, дорогой мой. Только напоследок хочу попросить кое о чем. Или посоветовать… Даже не знаю, как сказать лучше! – Елена улыбнулась с виновато-растерянным видом. – На бога, не обижайся и пойми меня правильно…

– Да о чем речь? – насторожился гетман.

– Ты сам говорил, что собираешься на днях отправить послов к молдавскому господарю. Посватать Тимоша к дочери его, а заодно привезти ее портрет. Так?

– Все верно, коханая.

– Вот пусть Тимош поедет вместе с послами! Портрет портретом, а все-таки лучше, чтобы жених своими глазами узрел невесту. Чтобы потом никаких обид не было. Живописцу-то можно и денег посулить, и пригрозить, так он неземную красавицу нарисует, а на деле… – Елена скорбно вздохнула. – Ну, а когда парубок сам увидит дивчину, тут уж дело верное, никакого обмана. К тому же вдруг ему придется по сердцу младшая дочь господаря, а не старшая! Тебе ведь все равно, с которой из них его обвенчают.

Богдан выдержал паузу, не отрывая взгляда от Елены.

– Только поэтому? – негромко, но с заметным напряжением в голосе спросил он.

– Еще и потому, что так всем нам лучше будет. Тимошу, мне, тебе. Поверь, коханый мой! Он до сих пор ревнует меня к покойной матери, переживает. Сам же знаешь! – теперь и голос Елены напрягся, хоть еле слышно. – Представь, каково будет ему при нашем венчании! Пожалей сына! И меня пожалей…

Наступила тишина. Гетман, помрачнев, теребил кончик уса. Елена смотрела на него смущенно, но с вызовом: дескать, все понимаю, но слов своих обратно не возьму.

– Наверное, так и впрямь будет лучше, – тихо сказал Богдан наконец.

– Истинно так! – просияла женщина. – А охраняет его пусть пан Брюховецкий. Он не только храбр и благороден, но и отменный фехтовальщик. Можешь не сомневаться: пока этот пан будет рядом, с головы Тимоша и волосок не упадет! А тебе одной заботой меньше: не придется ломать голову, какое поручение ему дать, какой службой занять…

– Светлый у тебя ум! – восхищенно воскликнул гетман. – Не была бы женского полу – назначил бы советником!

– А я все равно буду советницей твоей, заботливой и неустанной… – проворковала Елена, ласково оплетая руками шею Богдана.

«Слава Езусу! Двумя воздыхателями меньше! Пока мы еще не венчаны, нельзя давать ему повода для ревности, даже самого ничтожного!»

* * *

– Ну, что же ты? Давай рассказывай! – голос Тимоша дрожал от нетерпеливого волнения.

Степка медленно покачал головой:

– Что хочешь думай, только ты ошибаешься. Не злая она вовсе, не хитрая. Мы с ней долгую беседу вели, она про Москву спрашивала да про законы наши, про обычаи. Как живем, что празднуем, во что одеваемся, что едим в пост да мясоед, и как женихи невест сватают, и как свадьбы играют…

– И ты все рассказал? – едко усмехнулся гетманенок. – Про свадьбы-то?

– Конечно! А с чего мне молчать? И она много поведала… Поверь, ошибся ты! Любит она отца твоего по-настоящему. Всем сердцем любит! Как рассказывала о тоске своей, когда ее из хутора силой увезли и под замком в Литве держали… Впору было прослезиться.

– И тебя, значит, околдовала змея эта, – голос Тимоша задрожал, кулаки сжались от бессильной ярости. – Напустила туману, а ты и уши развесил… Да что же вы за люди! Что ты, что батько! – гетманенок закатил глаза. Лицо у него было как у безумного. – А может, сам влюбился в нее?! Говори! – он подступил вплотную к Степке, прожигая его яростным взглядом, оскалив зубы. Сейчас Тимош был похож на хищника, готового прыгнуть и вцепиться в добычу.

Вроде и не трусливым был Степка, а тут леденящий холодок пополз по спине. «Рехнулся! Как пить дать, рехнулся, с ума съехал!» – мелькнула всполошенная мысль. Новик лихорадочно попытался вспомнить, как нужно вести себя с ненормальными, одновременно чувствуя, что в душе разгорается праведный гнев. Срам-то какой: на посланца великого государя кричат, будто на мальчишку, и кто?! Сопливый отрок, пусть и гетманский сын!

– Да ты сам в нее влюбился по уши, болван! – рявкнул, не выдержав. – Опомнись, смертный грех ведь!

Тимош отшатнулся, как от удара. Застонал, стиснув ладонями виски, и выбежал, хлопнув дверью так, что едва не сорвалась с косяка.

Тут же запоздало схватился за голову и Степка:

– Господи, что я наделал?! Снова рассорился с ним, да еще как! Ой, дурень, дурень!

* * *

Если бы гетманенок натолкнулся на кого-то по пути к выходу, все могло быть по-иному… Но никто его не остановил – ни умышленно, ни случайно. И Тимош, с раскрасневшимся от ярости и стыда лицом, выскочил на холод, не зная, куда идти и что делать. Голова пылала, от клокочущей злости внутри все тряслось, сердце гулко бухало где-то совсем не в том месте, где ему полагалось быть.

«Боже, смилуйся! Сделай так, чтобы я забыл ее!» – со всей молодой страстью взмолился Тимош. Вслед за этим в голову пришла естественная мысль: пойти в церковь и помолиться. Может, святое место поможет избавиться от нечестивого искушения, прогонит гнев и даст успокоение душе… Оглядевшись по сторонам, гетманенок зашагал к ближайшему храму.

Вокруг сновал людской муравейник, слышался многоголосый гомон, скрип полозьев, конское ржанье. До слуха впечатлительного парубка доносились обрывки фраз о готовящемся большом смотре, который устроят для того, чтобы произвести должное впечатление на посланца русского царя, о том, сколько казаков от каждого полка примут в нем участие. Раньше это неподдельно заинтересовало бы Тимоша, теперь же оставило равнодушным. Добраться бы скорее до храма Божьего, успокоиться, очистить душу в святой молитве.

И внезапно…

Ноги словно вросли в снег. Не веря ушам своим, Тимош слушал пьяный разговор, обильно сдобренный крепкими словами и глумливым смехом. Сердце, только-только унявшееся, снова заколотилось с удвоенной частотой, перед глазами поплыла кровавая муть.

– А не брешешь?

– Да вот крест святой! Чаплинский ее и так и этак…

– Тихо ты! Чего орешь во всю глотку? Она ж гетманская полюбовница! Канчуков захотел? Гляди, у батьки Хмеля это быстро…

– Еще сказывают, что в скором времени он с нею обвенчается, в законные жены возьмет!

– Гы-ы-ы! В жены? А не побрезгует? Наш-то пан на ней хорошо потрудился! Надкушенный кусок-то не всякий пес слопает, а он – в жены!

С хриплым, яростным ревом Тимош бросился к говорившим эти слова, на бегу выхватывая саблю. Те, увидев полубезумное лицо гетманенка, остолбенели, затряслись.

– Псы шелудивые! Кто тут языками трепал?! А ну стоять! Ни с места! Не то лютой казни вас предадут!

Шестнадцатилетний подросток в эту минуту был по-настоящему страшен.

Глава 25

– Пане, не прогневайся, срочно нужна помощь твоя! – голос дежурного казака дрожал от волнения.

Генеральный писарь Выговский, трудившийся над письмом молдавскому господарю, недовольно отложил перо, повернул голову к двери:

– Что такое? Я занят! Иль не видишь?

– На бога! Беда может случиться! Большая беда. А к пану гетману с этим бежать без толку, стража не допустит, он сейчас… – казак смущенно потупился, облизал пересохшие от волнения губы. – Ну, словом, пускать к нему не велено под страхом тяжкой кары.

«Понятно… Опять со своей змеей милуется, будто хлопчик молоденький!» – раздраженно подумал Выговский.

– Так в чем беда-то? Говори толком, не тяни!

– Пан Тимош… Будто с ума сошел, упаси боже от такого несчастья! Как безумный рычал и на людей с саблей кидался, а сейчас по снегу катается, волосы на себе рвет! А уж ругань-то… Срам какой, целая толпа уже собралась! Пане, велите, что делать! Оглушить, связать? Или водой облить?! Без приказа не смеем. Гетманский сын же…

Выговский ахнул, изумленно поднял брови:

– А из-за чего все стряслось?!

– Бог знает! – развел руками казак.

– Веди, быстро! – Генеральный писарь вскочил, торопливо сорвал с крючка теплый полушубок. Задержался лишь на пару мгновений у стола, чтобы все бумаги сгрести да спрятать в ящик: эта привычка давно впиталась в плоть и кровь. – Скорее! Господи, вот не было печали…

«Я не я буду – и здесь эта змеища виновата… Дай боже, чтобы не ошибся! Это же такая мне выгода, нарочно не сделать!»

* * *

– Батьку, выслушай! – упрямо набычившись, повторил гетманенок.

– Если ты про Елену говорить вздумал, то лучше и не начинай, – нахмурился Богдан. – Не хочу ссориться со своей же плотью и кровью. Потерпи немного, через день-другой поедешь ко двору господаря молдавского, с женой своей будущей познакомишься – вот ненужные мысли из головы и улетят. И тебе будет спокойнее, и нам с Еленой… Пойми, сынку! – усилием воли гетман заставил себя улыбнуться и добавить тепла в голос. – Так Богом и природой заведено, чтобы мужчины и жинки любили друг друга… – Растерянно умолк, увидев, как страшно перекосилось и побагровело лицо первенца. «Лекаря нужно звать скорее, чтобы кровь ему отворил!» – успел подумать Богдан. И тут грянула буря.

– Гонишь, значит, от себя?! – в голосе сына прозвучала такая страшная, нечеловеческая мука, что гетман содрогнулся. Сердце будто облилось кровью. – С глаз долой?! Подучила эта змея?! Слепец ты, батьку, ничего не видишь и видеть не хочешь! Но я тебе глаза открою, хоть и против воли твоей! Я – сын твой и батька люблю!

«Не отступай, будь тверд!» – с сочувствием твердил ему Выговский после того, как разогнал столпившихся зевак, с трудом поднял рыдающего Тимоша, привел к себе в канцелярию, приказав казакам никого не впускать и не беспокоить, и долго, внимательно слушал его полубезумную исповедь… А потом столь же долго успокаивал и вразумлял.

У гетманенка даже в таком состоянии хватило ума и совести не признаваться, что охвачен тайной страстью к отцовской полюбовнице. Рассказал лишь о бесстыдном обмане Елены, которая изображала из себя чуть ли не великомученицу, не запятнавшую чести любимого человека, и смогла-таки убедить в этом наивного батька, с помощью такой же обманщицы и змеи Дануськи, камеристки своей. А сама, окаянная… Далее последовал точный пересказ подслушанной пьяной беседы бывших слуг Чаплинского с казаками и их ответы на учиненный скоропалительный допрос.

Выговский крутил головой, переспрашивал, уточнял… «Большую ошибку ты сделал, пане гетманычу![39]39
  Вежливое обращение к сыну гетмана.


[Закрыть] – вздохнул он наконец. – Надо было не на улице допыт делать, на потеху зевакам, а сюда тех подлецов пригнать, я бы тогда сам все учинил, по всем правилам. И на бумагу бы слова их записал, при свидках[40]40
  При свидетелях (укр.).


[Закрыть]. Вот тогда бы змея эта не отвертелась. А теперь – ищи ветра в поле! С перепугу, небось, попрятались или их уже вовсе в городе нет. Говоришь, твердили, будто сбежали из маетка Чаплинского и на службу к отцу твоему попросились? А как звали-то их? Не догадался узнать, пане гетманычу? И как теперь разыщешь? Сюда каждый день толпами народ валит, на службу просится! Ну, а казаки-то, что с ними говорили? Как зовут, из каких полков? Тоже не узнал?! Эх, погорячился ты, наломал дров!»

Тимош готов был завыть от отчаяния и досады на собственную глупость. Генеральный писарь, видя это, смягчился: «Ничего, еще можно исправить. Иди к отцу и все расскажи. Только не сейчас, а ближе к ночи, чтобы успокоился и смог говорить складно. Расскажи все как есть! Будет перебивать, велит замолчать – упрись, стой на своем! Тверди, что пусть хоть невзлюбит тебя, хоть побьет, а ты правду ему откроешь. Ты же сын его! Это мне, чужому человеку, он не поверит. Полковникам своим не поверит. А родному сыну – поверит! Пусть и не сразу, пусть с бранью, угрозами… Прояви твердость и мужество! Раскрой глаза отцу, ослепленному любовью! Ты не только его от беды убережешь, ты всему делу нашему великому поможешь! Только смотри не сказывай, что это я тебе посоветовал, не то все испортишь, пан гетман лишь пуще взъярится».

– Молчи! – повысил голос Богдан, топнув и сжав кулаки. Лицо его тоже потемнело от прихлынувшей крови. – Молчи, глупый щенок! Не доводи до греха!

– Не стану молчать! Ругай, бей, прокляни! А я все равно правду скажу! Соврала она тебе, батьку! Клялась, что не допускала до себя Чаплинского, не замарала ни своей чести, ни твоей, а он с ней делал то же самое, что с Дануськой, пособницей ее, тварью бесстыжей! Много раз! Я сегодня только все узнал от его людей, которые из маетка сбежали! Змею ты пригрел, батьку! Грязную, обесчещенную! И сам замарался!

Наступила мертвая, страшная тишина, которая была куда ужаснее любых угроз. На висках Богдана пульсировали набухшие вены, глаза метали молнии.

– Понимаешь ли, что ты сейчас сказал? – негромким скрежещущим голосом произнес наконец гетман, буквально выдавливая каждое слово.

– Понимаю, батьку! – вскинул голову Тимош.

– Готов ли ответить за сказанное, как подобает казаку?

– Готов!

– Перекрестишься ли, что не лгал?! Не убоишься небесной кары?!

– Чтобы мне в пекле гореть, если хоть слово соврал! – и Тимош торопливо осенил себя крестным знамением.

Мучительный стон вырвался из груди Богдана. Он стиснул было ладонями голову, воскликнув: «Господи, за что?!», но почти сразу овладел собой. Шаркая ногами, сгорбившись, будто постарев в эти минуты на много лет, дошел до двери, распахнул ее:

– Гей, стража! Позвать сюда немедля пани Елену!

* * *

– Даже не сомневайся: будет дочка! – убежденно сказала Анжела. – По всем признакам… Вон, еле шевелится! У Агнуськи-то точно мальчик, тот как начнет брыкаться – так половина живота на сторону! Надо же, показывает силу и характер еще в материнской утробе… Одно слово – мужик!

– А вот посмотрим! Мне по-прежнему кажется, что будет сын, – улыбнулся я, осторожно поглаживая вздувшийся бугром животик женушки. Ребенок, будто поняв, что речь идет о нем, слабо заворочался.

– Ему кажется! – ехидно отозвалась будущая мамочка. – Ох, до чего же вы, мужики, упрямы!

«Уж кто бы говорил…» – подумал я.

– Представляешь, – прыснула вдруг Анжела, – Агнешка мне рассказала, что Тадик одержим идеей их поженить.

– Кого? – не сразу понял я.

– Наших детей, кого же еще! Мол, когда у них родится сын, а у нас дочка, обручим еще в младенчестве. А когда подрастут, сыграем пышную свадьбу! Ну, и как тебе это Средневековье?! Нет, ты не подумай чего плохого, я прекрасно отношусь к Тадику с Агнусей, но надо же и мнением будущих новобрачных поинтересоваться! А если они не понравятся друг другу?

– Да, действительно… Ладно, все еще вилами по воде писано. Но помяни мое слово: у нас родится мальчик!

– А дочку что, не будешь любить?! – вспыхнула Анжела.

– Кто сказал, что не буду? Не выдумывай! Еще как буду.

– А главное, – моя благоверная мгновенно перешла от плохого настроения к хорошему, как это часто бывает с женщинами вообще, а с беременными – особенно, – Тадик очень переживает, потому что не уверен, согласишься ли ты выдать дочку за его наследничка. Мол, разница в общественном положении: все-таки ты его начальник да еще первый советник князя… и вообще весь из себя – только сияния вокруг головы не хватает! Великий человек!

– О господи! – вздохнул я.

* * *

– Ты звал меня, Богдане? Я пришла, – голос Елены прозвучал с обычной красотой и мелодичностью, но в нем отчетливо слышался испуг. Она переводила взгляд с гетмана на его сына, будто пытаясь понять, угрожает ли ей опасность и от кого именно.

– Затвори дверь, и плотно! – велел ей Хмельницкий, изо всех сил стараясь подавить вспыхнувшую жалость. – То, о чем сейчас будем говорить, не для чужих ушей.

Она повиновалась, чуть заметно вздрогнув. Прекрасное личико на какую-то долю секунды побледнело, но Елена тут же взяла себя в руки.

– Я слушаю тебя, коханый мой! – ее взгляд, устремленный на гетмана, лучился беспредельной любовью и нежностью.

Тимош беззвучно застонал, с такой силой стиснув кулаки, что ногти врезались в мякоть ладоней.

– Елена… – Голос Хмельницкого прозвучал неестественно хрипло, как воронье карканье. Пересилив себя и переведя дух, гетман продолжил: – Елена, как ты и советовала, Тимош поедет с послами ко двору господаря молдавского. Не буду скрывать, вначале он упирался и возмущался, но потом явил покорность и согласие.

Женщина, вздохнув с нескрываемым облегчением, обернулась к гетманенку:

– Я рада, Тимко, что ты проявил благоразумие, подобающее зрелому мужу. Поверь, мой совет был от чистого сердца, для твоей же пользы. Бог даст, невеста придется тебе по душе – и вы так же полюбите друг друга, как мы с твоим отцом…

– Но перед его отъездом нам надо объясниться! – торопливо воскликнул Богдан, видя, как наливается кровью лицо сына. Он опередил вспышку ярости гетманенка на какое-то мгновение. – Откровенно объясниться, ничего не скрывая, как меж близкими людьми и заведено… – Переведя дух, Хмельницкий резко спросил: – Елена, можешь ли ты поклясться именем пречистой Богородицы, осенив себя знаком святого креста, что говорила мне одну лишь правду, будто Чаплинский силой увез тебя из Субботова и принудил выйти за него замуж? А главное, что ты в самом деле не допускала его до себя, пригрозив убить, если он посягнет на твою женскую честь?

Только чудом Елена смогла сохранить самообладание. «Неужели Дануська предала?! – мелькнула ужасная мысль, заставившая содрогнуться. – Нет-нет, не может быть! Выгоды ей в этом никакой…»

– В чем причина недоверия твоего, сокол мой ясный, рыцарь коханый? – с болью в голосе воскликнула она, молитвенно сложив на груди руки. – Почему ты так резко изменился? Хотя… могу понять почему! – женщина со смиренным укором посмотрела на багрового от злости и стыда парубка. – Ах, Тимко, Тимко! Поверь, нет у меня на тебя ни злости, ни обиды. Молю Матку Бозку, чтобы смягчила она сердце твое, терзаемое болью и тоской по умершей матери. Подумай сам: разве же я виновата, что Анна тяжко хворала и безвременно покинула нас? Разве виновата, что полюбила всем сердцем отца твоего – еще в ту пору, когда был он скромным, никому не ведомым сотником и никто даже помыслить не мог, каких высот он достигнет, какой славой будет овеяно его имя! Да, грешна я, что отдалась женатому мужчине! Грешна! Но я ведь любила твоего отца! И сейчас люблю больше жизни! Можешь презирать меня, даже ненавидеть, только не бери греха на душу, не лги и не наговаривай на меня любимому человеку! – Елена всхлипнула. – Прошу тебя, умоляю!

Ужасные душевные муки испытывал гетман, слыша этот ангельский завораживающий голос, видя, как дрожат от обиды нежные губы, которые он совсем недавно страстно целовал, как вздымается под платьем высокая упругая грудь, сводящая его с ума… Больше всего ему хотелось заключить Елену в объятия с криком: «Ни слова больше, ластивка моя коханая! Верю тебе! Верю!» Хмельницкий сдержался каким-то чудом.

– Батьку, не слушай ее! Она опять напускает туману! – яростно прохрипел гетманенок. – Ты же видишь: и на вопросы не отвечает, и не божится, и не крестится!

Богдан вздрогнул. Та часть его сознания, которую еще не успели опутать чары Елены, подсказала: в самом деле, старается разжалобить, увести разговор в сторону…

– Так ты продолжаешь стоять на своем? – огромным усилием воли гетман заставил себя говорить спокойно. – Говорила одну лишь правду?

– Да, именно так, клянусь Маткой Бозкой! Я говорила одну лишь правду, святую правду! В подтверждение налагаю на себя знак креста, и пусть меня ждут адовы муки, если я вру! – Елена перекрестилась, глядя прямо в глаза Богдана – спокойно, без тени страха, даже с каким-то вызовом.

Хмельницкий содрогнулся всем телом. То, что случилось, потрясло до глубины души, было чем-то беспредельно ужасным, немыслимым для истинно верующего человека.

«Тимош поклялся, что говорит правду, и перекрестился. Она поклялась, что не лжет, и тоже перекрестилась… Боже милостивый! Значит, кто-то из них соврал, обрекая душу свою на вечные мучения! Кто?! Родной сын и наследник или любимая жинка, с которой собрался обручиться?! Господи, зачем я дожил до такого дня! За что ты меня так караешь?!»

Шершавый ком подкатил к горлу, на глаза навернулись слезы.

– Батьку, позволь мне все рассказать! – воскликнул гетманенок. – Посмотрим, сможет ли она и после этого врать тебе в лицо!

Хмельницкий пытался что-то сказать, но не сумел… Перед глазами гетмана плыл кровавый туман, ломило в затылке, горло перехватил спазм, звон нарастал в ушах. Тяжелое, хриплое дыхание вырывалось из его груди. Богдан был на грани безумия.

Ободренный молчанием отца, которое он принял за знак согласия, Тимош начал говорить. Вначале от смущения и гнева он запинался и путался, затем, ободрившись, повел рассказ уверенно и складно. Елена слушала, будто окаменев, только ее лицо чуть заметно подрагивало и дрожали кончики пальцев. Богдан молчал, приложив ладонь к пылающему лбу.

– Что теперь скажешь? – с ликующей злостью спросил гетманенок.

Елена медленно покачала головой, собираясь с мыслями. Удар был страшным, но она с поразительной быстротой взяла себя в руки.

– С каких это пор бредни жалких пьяниц являются доказательством вины? – гневно воскликнула женщина. – Приведи сюда этих слуг, я хочу сама взглянуть в их бесстыжие глаза и услышать своими ушами их подлую ложь! Приведи! Тот, кого обвиняют, имеет право видеть своих обвинителей! Ну же!

– Убежали они, попрятались! Как только сыщут, приведу, не сомневайся! – огрызнулся Тимош.

– Ах, вот как! Попрятались? Ты уже идешь на попятную? Что же… Да простит меня Езус, но твоя выходка переполнила чашу моего терпения. Теперь я не буду щадить тебя, скрывать позорную правду. Богдане! – воскликнула Елена, обратив на гетмана умоляюще-стыдливый взгляд. В ее глазах стояли слезы. – Тысячу раз прошу прощения у тебя, мой благородный, отважный герой… Мои слова причинят тебе ужасную боль. Поверь, я скорее откусила бы себе язык, чем произнесла их без самой крайней необходимости. Увы, такая необходимость настала! После этого жестокого и лживого обвинения я не могу молчать и во всем признаюсь… Твой сын одержим преступной, греховной страстью! Он преследовал меня своими домогательствами в Субботове, умолял отдаться ему, бесстыдно подглядывал, когда я переодевалась… Стоило только тебе отлучиться, был тут как тут! Я терпела, не решалась тебе пожаловаться, чтобы не разбить твое сердце…

Гетман пустыми, остекленевшими глазами смотрел куда-то вдаль. Он будто не слышал ни обвинений Елены, ни яростного крика сына: «Да как земля под тобой не провалится, бесстыжая! Ни стыда, ни совести! Врет она, батьку, врет, не верь ей! Христом-богом клянусь, не было этого!»

– …Просила его образумиться, не брать на душу смертный грех. Но все было напрасно! А теперь, ты сам видишь, он окончательно помешался! Теперь он не остановится ни перед чем, лишь бы разлучить нас! Прости, коханый, я больше не могу сдерживаться, ведь любому терпению есть предел… Выбирай: или он – или я!

– А-а-ааа!!!

Дикий, нечеловеческий крик отразился от стен комнаты и от потолка, чуть не оглушил Тимоша и Елену. В то же мгновение гетман с поразительной для немолодого и грузного человека стремительностью метнулся к стене и сорвал с крюка саблю в богато украшенных ножнах.

Когда дверь распахнулась и влетела перепуганная стража с оружием наизготовку, передний казак чуть не споткнулся о Елену, распростертую на ковре с разрубленной головой. Остекленевшие светло-серые глаза, сводившие мужчин с ума, неподвижно уставились на потолочную лепнину, обильно вытекшая кровь запачкала золотистые волосы.

Казаки ахнули, закрестились…

– Все – вон! Оставьте меня! – прохрипел гетман, опираясь на окровавленную саблю. Он шатался, лязгал зубами, вид у него был словно у безумца.

– Батьку! – всхлипнул Тимош, глядя на отца с ужасом и состраданием.

– Вон! – взревел Хмельницкий, прожигая сына убийственным взглядом. – Видеть тебя не могу!

Прибежавший на крики Выговский, мельком бросив взгляд на труп, торопливо перекрестился и буквально выволок Тимоша, шепча ему на ухо: «Здесь нельзя оставаться, зарубит! Надо, чтобы успокоился!»

– Что же я наделал! Батьку, прости, Христа ради! – всхлипнул гетманенок.

– Бог простит… Бог простит! – бормотал генеральный писарь. – Он милостив…

«Господи, удача-то какая! Все вышло по-моему!»