Текст книги "Первый советник короля"

Автор книги: Борис Давыдов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 20 страниц)

Глава 29

Вахмистр Балмута, смущенно покашляв в кулак, произнес:

– Ясновельможное панство… Ну, хоть придеритесь к чему-то, наорите! Легче же будет! Сил нет глядеть, как вы мучаетесь. Этак и умом подвинуться недолго…

Я молча махнул рукой: уйди, и без твоей непрошеной жалости тошно. Тадеуш сделал то же самое, сверкнув глазами. Балмута не стал спорить и послушно удалился, качая головой.

– Долго еще ждать? – тяжело вздохнул Пшекшивильский-Подопригорский, утирая пот со лба. – Матка Бозка, уже давно за полдень перевалило, а все никак…

– Не знаю, пане. Может быть, долго.

– Бедная Агнуся! – поляк испустил еще более тяжкий вздох, но тут же спохватился. – Пусть пан Анджей не сердится, я понимаю, конечно, что пани Анна тоже страдает.

– Да ладно, о чем разговор… Никаких претензий.

Много раз мне приходилось слышать, что никогда, ни при каких обстоятельствах мужчина не чувствует так остро свою беспомощность и бессилие, как при первых родах любимой женщины. И вот теперь довелось убедиться в этом на собственном опыте.

– Матка Бозка, и помочь нечем! – воскликнул Тадеуш, устремив тоскливый взор в светло-синее небо. День стоял чудесный, солнышко ласково пригревало, звонко падала капель.

– Пане, вы повторяетесь. Если не ошибаюсь, эта фраза была сказана уже то ли девять, то ли десять раз! – я начал закипать. – Может, лучше поговорим о чем-то другом? Иначе, как правильно сказал наш вахмистр, крыша поедет!

– Как она может поехать, проше пана? Куда? – выпучил глаза Тадеуш.

– Ох… Не обращайте внимания, это непереводимая русская поговорка. В смысле, если все время переживать, можно и повредиться в уме.

– Тогда, может быть, выпьем? – умоляюще посмотрел на меня помощник. – Ну, хоть по одной чарке! Чтобы немного полегчало.

– По одной? – я ненадолго задумался. – Пожалуй, можно. Точнее, даже нужно!

* * *

Если кто-то начнет возмущаться или ехидничать, что одной чаркой дело не ограничилось, я убежденно скажу: у него нет ни детей, ни сердца.

Принятый алкоголь произвел нужное действие, на душе стало легче. Может, еще и потому, что мы пили на голодный желудок. С прошлого вечера маковой росинки во рту не было (кухарка днем робко поинтересовалась, не желает ли ясновельможное панство покушать, но мы только страдальчески застонали в два голоса). Сидели и смотрели, как солнце клонится к зубчатому верху частокола, вздыхали, думая о своих любимых, и предавались мечтам.

– Так пан Анджей не будет возражать, если я посватаю сына к его дочери? – умиленно спрашивал счастливый Тадеуш. У меня уже не было ни сил, ни желания указывать, что он задавал этот вопрос, и неоднократно.

– Не буду. Вот только почему пан так уверен, что у него будет именно сын, а у меня – дочь?

– Агнуся и пани Анна так сказали. А ведь женщины в этом деле разбираются лучше нас.

– А если вдруг родятся мальчики? Или девочки? – улыбнулся я.

Тадеуш сосредоточенно подумал и покачал головой:

– Упаси Матка Бозка! Только не это!

– Но почему?

– Потому что мы тогда не сможем их поженить! – поляк, похоже, искренне удивился, как такая простая мысль не пришла в голову пану первому советнику.

– Да, действительно! – сдержанно рассмеялся я. Слава богу, в этой эпохе, при всех ее недостатках, чертовой толерантностью и не пахло. Или, во всяком случае, она не заходила настолько далеко!

– Нет, вы только поглядите на них! – раздался негодующий женский голос. Вздрогнув, мы обернулись и уставились на пожилую служанку, которая буквально сверлила нас укоризненным взглядом. – Пьют! Чтобы мне провалиться на этом месте, пьют! Жены вконец измучились, чуть души Езусу не отдали, а они… – В глазах возмущенной бабы так и читалось: «Все мужики – сволочи!»

– Что?! – не своим голосом закричал Тадеуш, вскочив со скамьи. – Агнуся…

– Не что, а кто! – сменив гнев на милость, расплылась в улыбке служанка. – Девочка у пана полковника! Такая хорошенькая!

– Д-девочка?! – Пшекшивильский-Подопригорский схватился за голову, глядя на меня растерянно-недоумевающими глазами, в которых огромными буквами было написано: «Значит, свадьбы не будет?!»

– А у пана первого советника – сын! Чудесный крепыш! – служанка поклонилась, лукаво усмехнувшись. – За добрую весть и получить от панских щедрот не грех…

– Ура-а-а!!! – махнув рукой на сословные предрассудки, я стиснул бабу в объятиях и крепко поцеловал.

– Ох, чуть не раздавили… – с притворным смущением взвизгнула она. – Вот это силища! Сыночку будет в кого расти! А еще раз поцеловать, ясновельможный пане? Так приятно!

* * *

Усталая взмокшая акушерка, тяжело дыша, развела руками:

– Ну, ясновельможное панство… Сколько занимаюсь этим делом, такого еще не видывала. Мало того что пани решили рожать в одно и то же время, так они еще и захотели быть рядом, чтобы держать друг друга за руки! Пришлось поставить кровати бок о бок… Ну, это еще ничего, нам с Ядвигой так даже было легче. Зато наслушаться пришлось – Матка Бозка, спаси и помилуй! Я и не подозревала, что супруга пана первого советника может знать такие выражения! Их не на всякой бумаге напишешь, лучше на камне высечь. А порой даже не понимала, что она говорит…

– А что именно? – машинально ляпнул я, обуреваемый лишь одной мыслью: слава богу, с Анжелой все в порядке, и у меня сын!

Акушерка, наморщив лоб, добросовестно порылась в памяти и повторила… Я смущенно закашлялся.

– Э-э-э… Прошу не обращать внимания. Даже благородные пани, когда им плохо, могут… э-э-э… утратить над собой контроль и сказать лишнее.

– Так это московская брань? Я-то таких чудных выражений сроду не слыхивала!

– Ну, можно сказать, московская… Хотя не только.

– А моя жена, надеюсь, не бранилась? – отчего-то заволновался Тадеуш.

– Нет, ни в коем разе! – улыбнулась повитуха. – Она только клялась и Маткой Бозкой, и Сыном Ее, и Яном Крестителем, и всеми святыми угодниками, что больше ни за что и никогда рожать не станет. Даже если для этого ей потребуется собственноручно завязать пану полковнику узелок на… Пан, думаю, поймет, где именно.

Я согнулся пополам от хохота, глядя на побагровевшее от смущения и испуга лицо моего помощника.

– Не огорчайтесь, пане! – акушерка со снисходительной усмешкой опытного профессионала махнула рукой. – Очень многие женщины при первых родах так и думают: больше ни за что и никогда. А потом оглянуться не успеешь – уже с полдюжины ребятишек, и еще новый на подходе…

– Кстати, про ребятишек! – Набравшись храбрости, я спросил: – Когда можно их увидеть?

– Немного терпения, панове. Сейчас скажу Ядвиге, чтобы их вынесла. Только не берите сразу на руки, со стороны поглядите, хорошо?

– Хорошо! – торопливо согласился я.

Акушерка скрылась за дверью.

– Ручаюсь, это происки пани Катарины! – решительно заявил Тадеуш. – Вроде и видела Агнусю всего пару раз, а уже успела забить голову всякой ересью. Ну, я такой узелок покажу драгоценной теще, что на всю оставшуюся жизнь запомнит! Несчастный мой тесть!

Глава 30

Я посмотрел на листы бумаги, выложенные аккуратной стопкой по левую руку. Затем перевел взгляд на горку смятых листов справа. Наконец с тяжелым вздохом взглянул под ноги, где валялась такая же горка… И помянул князя Вишневецкого «незлым тихим словом».

Дернув шнур звонка, приказал торопливо появившемуся слуге принести еще одну большую порцию кофе, да покрепче. С раздражением ловя себя на мысли, что Иеремия, конечно, мой благодетель и начальник, но все-таки редкостная свинья! В конце концов, кто из нас собирается стать королем?! Неужели ему так трудно было самому написать это распроклятое письмо! Тем более что он-то, в отличие от меня, прекрасно знает всех членов Сейма! Ну, или большинство по крайней мере. Знает, как с ними нужно разговаривать, какие аргументы использовать, на какие слабые места давить… Так нет же! «Пан Анджей не откажется, надеюсь, составить текст, хотя бы вчерне? Езус свидетель, очень устал, неважно чувствую себя…» А я, выходит, никогда не устаю! Как только сошел снег и просохла земля, возобновились учения, да в таких масштабах, что предыдущие показались детской игрой. С марш-бросками на длинные дистанции, установкой проволочных заграждений, развертыванием конной артиллерии и сосредоточением огня… К вечеру гудели ноги, одежда насквозь пропитывалась потом. А тут еще младенец, которому нужно уделять время и силы! Я молодой отец, тысяча чертей, и тоже хочу отдохнуть!

«Перетрудился, бедненький! – плаксиво загнусавил внутренний голос. – Не высыпаешься, сыночка ночами укачиваешь, на прогулки выносишь, пеленки ему меняешь… Может, еще и кормишь грудью?»

– Да пошел ты! – огрызнулся я, придвигая к себе новый лист.

– Куда мне идти, проше ясновельможного пана? – опасливо спросил слуга, как раз в эту минуту принесший кофейник.

– Это я не тебе! Поставь вот сюда, – я раздраженно смахнул со стола измятые листы, – и можешь быть свободен.

– Слушаюсь, ясновельможный! – слуга удалился чуть ли не бегом, явно решив, что не стоит искушать судьбу, раз уж начальство не в духе.

Налив полную чашку, я буквально через силу проглотил немного горячей ароматной жидкости. Выпито было столько, что уже не лезло. Хотя кофе сварили просто восхитительно, спору нет! В конце концов, Речь Посполитая переняла эту привычку напрямую от турок, а уж те – кофеманы известные… Ах, если бы еще умных мыслей от него прибавилось!

Я снова взялся за перо, постаравшись мысленно поставить себя на место князя. Ну, какими словами убедить этих сиятельных ослов в Сейме, какие аргументы подобрать, чтобы они врубились: ты просишь чрезвычайных полномочий не для того, чтобы стать диктатором, а только для общего бла… Стоп! Вот именно: чтобы стать диктатором, но лишь на короткое время и для общего блага! А если еще сослаться на известный исторический пример…

В голове внезапно просветлело, все стало ясно и понятно.

– Ай да Русаков, ай да сукин сын! – ликующе потирая руки, воскликнул я, торопливо сделал еще пару глотков кофе и обмакнул перо в чернильницу.

«Это уж точно!» – с медовой ядовитостью тут же откликнулся противный голос…

* * *

Великий канцлер Оссолинский, прилагая немалые усилия, чтобы сохранить внешнее спокойствие и невозмутимость (опять разыгралась изжога, да еще терзал какой-то непонятный страх), продолжил чтение:

– Всем нам, ясновельможное панство, бесконечно дорога наша любимая Отчизна, которая, в отличие от многих соседних государств, являет собой пример торжества прав и привилегий вольных людей, а не пример деспотизма и беззакония. Ибо построена она по образцу Римской республики, народ которой, пройдя через бедствия, тиранию и междоусобицы, взял за непреложное правило избегать чрезмерного сосредоточения власти в одних руках. Для чего, согласно законам, власть вручалась лишь на строго определенный срок, и каждый ее носитель, будь то консул или претор, эдил или квестор, был подотчетен перед Сенатом и Народным собранием…

Канцлер сделал паузу, потянувшись к бокалу с водой. Сенаторы удивленно переглядывались, шептались… Пока в письме Вишневецкого не было ничего странного или пугающего, речь шла о вещах, известных каждому образованному человеку. Но как раз это и смущало, сбивало с толку.

– Именно это мудрое правило позволило Римской республике многократно усилиться, расширить владения свои, одолеть всех врагов и стать могущественной, – продолжил чтение Оссолинский. – Однако же в истории было несколько моментов, когда ради общего блага, чтобы предотвратить смертельную опасность, нависшую над государством и народом, приходилось поступать иначе. В эти моменты римляне добровольно отдавали неограниченную власть избранному лицу, каждое распоряжение которого отныне имело силу закона, и безропотно подчинялись ему. Да, панове, речь идет о диктаторе! Вспомните хотя бы Квинта Фабия, которому вручили судьбу Рима после того, как Ганнибал разгромил консулов у Тразименского озера и уничтожил их легионы…

Поднялся ропот, сначала еле слышный, но усиливающийся с каждым мгновением. Ян-Казимир, сидевший в тронном кресле под балдахином с изображением государственного герба, встрепенувшись, нахмурился.

– Так князь решил стать диктатором? – ехидно выкрикнул кто-то. – Наконец-то он сбросил маску!

– Какое мужественное, а главное – скромное пожелание! – со смехом отозвался другой сенатор.

– Панове, панове… Прошу тишины! Дайте дочитать! – повысил голос Оссолинский. – Где же… Ах да! «Однако римляне не забывали о своих правах и достоинстве даже в столь тяжких обстоятельствах. Да, диктатор обладал безграничной властью, но всего лишь полгода, а затем он обязан был сложить с себя полномочия – и любой гражданин мог выдвинуть против него обвинения и привлечь к суду. Это было гарантией против злоупотребления властью, суровым предостережением! Диктатор знал, что за любое беззаконие, за любую несправедливость, сотворенную по его приказу, ему придется держать ответ. Он также знал, что если посмеет промедлить со сложением полномочий или вовсе отказаться от этого шага, то будет немедленно объявлен изменником и узурпатором, а Сенат призовет войско и народ к восстанию.

Ясновельможное панство, пусть это будет нам полезным примером. Настало время для самых решительных действий. Видя ужасную ситуацию, в которой оказалась Отчизна, испытывая мучительную боль от ее страданий, я готов выступить против злодея и зрадника Хмельницкого, а также против его нечестивого союзника, крымского хана, полчища коих держат в осаде Збараж. Конечно, я мог бы спокойно отсидеться в своих волынских владениях, среди дремучих лесов и болот. Тем паче что мне приходилось выслушивать от вас немало незаслуженных упреков, даже оскорблений. Но сейчас не время для обид, нужно спасать Отчизну. Я готов отдать для этой святой цели всех своих людей, все состояние, даже собственную жизнь, если потребуется. Но у меня не будет возможности согласовывать с вами каждый свой шаг, просить позволения сделать то, что мне представляется необходимым. На войне промедление недопустимо, порой бесценна даже минута! Я не собираюсь также терпеть надзор и поучения комиссаров, назначенных Сеймом. Ни мне, ни Отчизне не нужен новый разгром, подобный тому, который случился под Пилявцами. Поэтому я согласен взять на себя всю полноту ответственности, но при условии предоставления мне чрезвычайных полномочий по образцу римской диктатуры. Иными словами, я должен стать региментарием[41]41
  Здесь: назначенный королем или Сеймом временный командующий.


[Закрыть] с неограниченной властью».

Поднялся негодующий гвалт. Далеко не сразу, с немалым трудом удалось восстановить относительное спокойствие.

– Продолжайте, пане! – велел Ян-Казимир, дрожащей рукой утирая пот со лба.

– «Разумеется, эти полномочия будут действовать лишь в тех местностях, где ведется война, и не дольше шести месяцев с момента вашего согласия, если вы милостиво решите его изъявить. Заверяю всем, что дорого для истинного приверженца святой католической церкви, клянусь ранами Создателя и жизнью моих детей, что хочу лишь одного: уничтожить врагов, угрожающих самому существованию Отчизны нашей, вернуть ей мир и благополучие. Больше мне ничего не нужно. Речь Посполитая обливается кровью и стонет. Ее надо спасать, и я готов к этому святому делу. Но, повторяю, я должен иметь право поступать так, как считаю нужным, не тратя драгоценного времени, не спрашивая ничьего позволения, ни с кем не советуясь, ни перед кем не отчитываясь. Я согласен предстать перед коронным судом после истечения срока моих чрезвычайных полномочий и ответить за все свои поступки и приказы, если мне будет предъявлено обвинение. Решайте же, панове! Речь идет всего о шести месяцах и только о тех землях, где льется кровь. Наша любимая Отчизна смотрит на вас с надеждой и слезами. Я буду ждать письменного ответа, уповая на мудрость вашу и благоразумие. Покорный слуга его королевской милости и ясновельможного панства, князь Иеремия-Михаил Корибут-Вишневецкий».

Канцлер, окончив чтение, медленно свернул лист пергамента. На его бледном лице выступили капли пота, губы мелко подрагивали.

– Матка Бозка! – с благоговейным ужасом произнес кто-то. – Диктатура, и где? В Речи Посполитой, оплоте свобод человеческих! До чего мы дожили! Уж не спутал ли князь нашу страну с Московией?

– Однако же он в чем-то прав, бывают исключения… – робко возразил его сосед. – При чрезвычайных обстоятельствах! Пример римлян весьма показателен.

– Кроме того, если ограничить такие полномочия жесткими условиями, большой беды в том не будет, – подхватил третий сенатор. – Например, надо указать, что они действуют только в русских воеводствах! А любая попытка применить их на коронных или литовских землях будет означать государственную измену, со всеми вытекающими последствиями.

– Да-да, и строго шесть месяцев, ни днем больше! – подхватил четвертый.

– Можно ли верить этому спесивому честолюбцу?! – вскипел пятый. – Он пытается обмануть нас, панове! Прикидывается невинной овечкой, радеющей лишь об интересах государства, но волчьи клыки-то остались прежними!

– Ясновельможное панство! – поднялся шестой, торопясь прервать разгоравшийся гвалт. – В столь тяжкую минуту хороши любые средства, которые могут пойти на пользу Отчизне и во вред ее недругам. Если даже князь втайне лелеет какие-то честолюбивые замыслы, что с того? Главное, чтобы он в самом деле обрушился со всеми своими силами на Хмельницкого и крымчаков! Нам от этого одна лишь выгода!

– Воистину так! – подхватил седьмой. – Независимо от того, одержит ли князь Вишневецкий победу или потерпит поражение, снимет ли осаду со Збаража или будет вынужден отступить ни с чем, наши враги понесут большие потери и будут ослаблены. Надо отдать ему должное, полководец он хороший, а его люди храбры и искусны в воинском деле. Но ведь и сам князь в любом случае тоже ослабнет! Его войско будет обескровлено. Так какой опасности от него можно ждать?

Многие сенаторы одобрительно закивали. Действительно, войны без потерь не бывает. А уж учитывая, какие огромные силы привели враги под Збараж…

– Каково мнение твоей королевской милости? – спохватившись, обратился Оссолинский к Яну-Казимиру.

Король помедлил с ответом. На его лице отразилась досада, смешанная с мучительным сомнением.

– Я полагаю, надо дать князю такие полномочия, – произнес он наконец. – Но, разумеется, только в пределах обозначенного срока и только на землях русских воеводств!

– Истинно, истинно! – раздались крики согласия.

– А я категорически против! – вскочил Николай Потоцкий. Но его порыв встретил лишь слабую поддержку.

– Ну, а что скажет пан великий коронный маршалок? – спросил канцлер Казановского.

Тот медленно поднялся с видом человека, которому предстоит исполнить чрезвычайно неприятную, но неизбежную обязанность.

– Твоя королевская милость, ясновельможное панство! Ни для кого не секрет, что я всегда враждебно относился к князю Вишневецкому, считая его особой, опасной для государства. По многим причинам, среди которых на первом месте – его непомерное честолюбие. Однако иной раз необходимо перебороть личные чувства и убеждения ради пользы общего дела. Сейчас именно такой момент, – Казановский перевел дыхание, обвел пристальным взглядом притихших сенаторов. – Отчизна на краю гибели, и если князь готов спасти ее, нельзя отталкивать его протянутую руку! Я голосую за то, чтобы удовлетворить его пожелание. Разумеется, с теми ограничениями, о которых уже было сказано.

«Матка Бозка, пусть его убьют под Збаражем! – мысленно взмолился маршалок. – Знаю, что желать смерти ближнему своему – смертный грех. Но это будет наилучшим выходом! И для Отчизны, и для всех нас. Это страшный человек, он ни перед чем не остановится».

Пан Казановский зябко передернул плечами, вспомнив тот вечер, когда к нему примчался перепуганный канцлер и рассказал о содержимом короба, подброшенного к дверям его особняка…

– На бога, твоя королевская милость, панове! – вскричал Потоцкий, лицо которого побагровело от гнева. – Я вижу, что вы готовы совершить ужасную ошибку! Такому человеку, как князь Вишневецкий, нельзя вручать высшую власть ни при каких обстоятельствах. Да, наше положение очень тяжелое, но уж лучше созвать посполитое рушение[42]42
  Военная мобилизация польской и литовской шляхты вместе с ее крестьянами.


[Закрыть], чем идти на такой ужасный риск!

Канцлер Оссолинский презрительно усмехнулся:

– Посполитое рушение! Ясновельможному пану, я погляжу, не терпится дать оружие нашим собственным хлопам, которые и без того озлоблены на шляхту и взбаламучены универсалами проклятого Хмельницкого! Или мещанам, среди которых также хватает ненадежных людей! Пан хочет, чтобы они в один прекрасный момент переметнулись к зрадникам? И каковы тогда будут последствия? Или, по мнению пана, это не риск? А может, пан забыл, что творили хлопы в коронных землях, когда сюда добрался проклятый зрадник Богун со своим Винницким полком? Ох, прошу простить мою невольную бестактность, – притворно спохватился Оссолинский, – я от волнения упустил из виду, что пан после Корсуня оказался в татарском плену, вернувшись оттуда лишь недавно…

Бывший великий коронный гетман метнул в канцлера злобный взгляд.

– Но ведь хлопов привели к покорности, – уже не так уверенно произнес он.

– Увы, это лишь кажущаяся покорность! При первой возможности они нанесут своим панам удар в спину!

– Истинно! Хлопы и без того волками смотрят! Им дай волю – всех нас перережут! Никакого посполитого рушения! Не дозволим! – раздались голоса, быстро слившиеся в общий ропот.

Потоцкий схватился за голову и простонал:

– Как хотите, панове… Я умываю руки!

33 Казначей (польск.).

34 Ласточка (укр.).

35 Милости (укр.).

36 В польском языке вежливое обращение к собеседнику предполагает форму третьего лица: не «ты/вы», а «он» («Прошу пана» и т. д.).

37 Палач.

38 Милосердия, пощады (польск.).

39 Вежливое обращение к сыну гетмана.

40 При свидетелях (укр.).

41 Здесь: назначенный королем или Сеймом временный командующий.

42 Военная мобилизация польской и литовской шляхты вместе с ее крестьянами.