Текст книги "Первый советник короля"

Автор книги: Борис Давыдов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 18 (всего у книги 20 страниц)

Глава 40

– Пан Анджей, письмо к Сейму готово? – голос Вишневецкого, несмотря на его стальную волю и выдержку, дрогнул. Пусть все шло по задуманному плану, пусть мы достигли грандиозного успеха, о котором совсем недавно не смели даже мечтать, но теперь уже вплотную приблизились к черте, за которой не было пути назад. То, что мы сейчас хотели сделать, в любую эпоху и в любой стране называлось кратко и сурово: государственная измена. И мне, и князю это было совершенно ясно.

«Мятеж не может кончиться удачей: в противном случае его зовут иначе», – вдруг вспомнились циничные и мудрые слова…

– Готово, княже, – кивнул я.

– Пусть пан первый советник не сочтет за неучтивость или, упаси Матка Бозка, обиду, если я попрошу прочесть его вслух! Мне так будет легче уловить все детали.

Я, слегка пожав плечами, – мол, о какой обиде может вообще идти речь! – развернул свиток тончайшего пергамента.

– «Твоя королевская милость, ясновельможные паны сенаторы и паны депутаты[52]52
  Члены нижней (депутатской) палаты Сейма.


[Закрыть] Сейма! Прежде всего спешу сообщить радостную весть: войска Хмельницкого вкупе с ордой крымчаков, благодаря храбрости воинов моих и безграничной милости Создателя, разгромлены наголову в битве при Збараже. Большею частью они уничтожены, остальные взяты в плен. Спастись бегством удалось лишь очень немногим. Мои же потери столь незначительны, что победу можно назвать почти бескровной. Уцелевшие воины панов региментариев, честно исполнившие свой долг и выдержавшие тяжкую осаду, с величайшей охотой и восторгом признали меня своим верховным вождем, да и сами региментарии, ознакомившись с моими письменными полномочиями, пошли под мою руку, выразив готовность исполнить любые приказания…»

– О! Замечательно! – кивнул Иеремия. – Пусть сразу узнают, что мои силы увеличились.

– «Пленные татары будут впоследствии отпущены за выкуп либо станут выполнять тяжкие работы. Пленные казаки, во главе с самим Хмельницким, приняты мною на службу, внесены в реестровые списки и приведены к присяге на верность Отчизне. В самом скором времени, после того, как будут выловлены либо уничтожены мелкие разбойничьи загоны[53]53
  Отряды, шайки (укр., польск.).


[Закрыть], наступит долгожданный и благодатный мир. К великому сожалению, невинно погибших не вернешь, мы можем лишь горько их оплакивать. Но я сделаю все возможное, чтобы больше никогда не возникали смуты и беспорядки, ослабляющие Отчизну и грозящие самому ее существованию.

Вы, наверное, удивитесь и возмутитесь, что я решил участь Хмельницкого и его людей без согласования с вами. В том нет ничего странного, поскольку именно я, князь Иеремия-Михаил Корибут-Вишневецкий, приняв на себя главную ответственность за судьбу государства, не пожалев ни сил, ни собственных средств и рискуя самой жизнью, затребовал и получил от вас особые полномочия. Правда, всего на полгода и только в пределах русских воеводств. Но, добившись благодаря этим полномочиям блестящего успеха, я не вижу причин отказываться от них после указанного срока, а также ограничивать их действие лишь частью государства.

Вы много раз клеветали на меня, осыпали незаслуженными упреками и оскорблениями, доходя в своей враждебности даже до попыток подослать ко мне тайного убийцу…»

– Отлично! Просто отлично! – потер руки Иеремия. – Так их! Как хотелось бы мне присутствовать на этом заседании! Увидеть, как загорятся уши у короля, канцлера и маршалка! Продолжайте, пане, прошу вас.

Я продолжил чтение:

– «…а также обвиняли меня в стремлении к единоличной власти! Можете поздравить себя, панове: я наконец-то решился последовать вашему совету, пусть и невольному. Обескровленная, разоренная Отчизна взывает к прекращению нескончаемых распрей, а сделать это может только сильная власть. Пора решительно покончить с тем позором, в который превратились заседания Сейма, с необузданным своеволием магнатов и неуважением к священной особе короля. Именно король должен нести главную ношу, быть охранителем устоев государства и общественного спокойствия, поэтому необходимо, чтобы он также имел все властные полномочия для наведения и поддержания порядка – с вашего согласия или без него…»

– Великолепно! Что с ними будет! Я просто вижу, как они кипят от негодования, обвиняют меня в двуличии и лицемерии, а потом начинают трусливо трястись и переглядываться… – ликующе рассмеялся Вишневецкий.

– «…Как человек, фактически единолично спасший Отчизну, как ее патриот и радетель, как шляхтич, принадлежащий к одному из самых знатных и богатых родов Речи Посполитой, я требую избрать меня королем. В противном случае я явлюсь в Варшаву во главе своего победоносного войска, частью которого будут казаки Хмельницкого, и сам себя возведу на престол. И мне никто не сможет помешать. Возражения панов Конецпольского, Лянцкоронского и Фирлея, если даже они случатся, приведут лишь к тому, что я заменю их другими, преданными мне людьми. Повторяю: при необходимости я сам прибуду в Варшаву и короную себя. Но тогда уже все возможные последствия будут на вашей совести, панове! И никто не сможет гарантировать сохранности не только вашего имущества, движимого и недвижимого, но и самой жизни вашей, а также чести жен и дочерей. Казаки Хмельницкого, знаете ли, люди простые и галантности не обучены, зато грабить и буйствовать умеют отменно…»

– Грандиозно! Какой слог! – князь, не сдержавшись, захлопал в ладоши.

– «…Что касается его королевской милости Яна-Казимира, он после низложения может беспрепятственно удалиться в Швецию или в какую-либо иную державу, изъявившую готовность принять его, либо остаться в Речи Посполитой, не опасаясь наказания за попытку покушения на мою жизнь. Истинно великие люди не мстят неудачникам и не опускаются до их уровня…»

– Ах, пане! – глаза Иеремии так и засияли. – Это же просто… Нет слов! Я в восторге!

– «Кроме того, я требую…»

Далее шло подробное перечисление тех изменений, которые необходимо было внести в свод законов государства; их результатом стало бы резкое расширение полномочий короля и столь же резкое сужение полномочий Сейма. Фактически они поменялись бы местами: теперь уже Сейм превращался во второстепенную, чисто декоративную фигуру.

Письменный ответ на послание, больше напоминавшее ультиматум, должна была доставить полномочная депутация, состоящая не менее чем из пятнадцати и не более чем из тридцати человек, во главе с канцлером Оссолинским либо маршалком Казановским. Из христианского милосердия и сострадания (да уж, конечно!) князь не требовал, чтобы главою был Ян-Казимир, поскольку это стало бы чересчур сильным унижением для короля. Депутации надлежало прибыть в то самое волынское поместье князя, служившее нашей «штаб-квартирой», не позднее чем через месяц с момента получения письма. Промедление с ответом либо отклонение хотя бы одного пункта из списка требований означало войну.

– Именно так: из христианского милосердия и сострадания… – расплылся в иезуитской улыбке Вишневецкий, очень похожий в эту минуту на кота, облопавшегося сметаны. После чего, мгновенно приняв серьезный и сосредоточенный вид, сказал четким, хорошо поставленным командирским голосом: – Все прекрасно, пане! Грех желать лучшего содержания. Дайте мне этот бесценный документ, я подпишу.

Хотите – верьте, хотите – нет, но у него совершенно не дрожали руки. Ни когда он выводил на пергаменте имя и титул, ни когда скреплял подпись своей личной печатью. А ведь это был его смертный приговор – в случае неудачи… Или, если очень повезет, – позорное лишение всех титулов и привилегий, конфискация всего имущества и изгнание из страны. Даже человек с железными нервами, и тот бы волновался в такую минуту! А Иеремия выглядел бесстрастным, будто статуя.

– Кому лучше поручить доставку письма? – спросил князь, когда пергамент был свернут и запечатан снаружи большой восковой печатью все с тем же оттиском герба Корибутов-Вишневецких. – Как пан думает?

– С радостью предложил бы свои услуги, но боюсь, меня не отпустят, – улыбнулся я.

– Совершенно верно. Пан первый советник слишком ценен и дорог мне, чтобы я рисковал им понапрасну. Хватит и поездки в лагерь Хмельницкого! А вот полковник Пшекшивильский-Подопригорский, думаю, будет в самый раз. Или у пана есть другая кандидатура?

Я отрицательно покачал головой. Действительно, Тадеуш подходит по всем статьям! И звание достаточно высокое, и аккуратен, исполнителен… А такое поручение – великая честь. Конечно, жестоко разлучать его с Агнешкой и Магдаленкой, но это же ненадолго: за считаные недели съездит туда-обратно. А если поспешит, так и за неделю сможет обернуться. В конце концов, он офицер и дворянин, а для таких людей на первом месте – служба Отечеству. Дадим сильный конвой, чтобы по дороге ничего не случилось…

На мгновение мелькнула мысль: а не грозит ли ему опасность в Варшаве? Но тут же прогнал ее. Казака, привезшего столь дерзкое послание, могли бы сгоряча и заточить в тюрьму, и даже казнить, но Тадеуш – поляк, «свой». Его не тронут, тем более что он только исполнитель, не знает содержания письма.

– Ясновельможный князь совершенно прав. Пан Тадеуш отменно справится с поручением, я уверен.

Вишневецкий кивнул. И внезапно с тяжелым вздохом закрыл ладонями лицо. Все-таки накопившееся нервное напряжение прорвалось! Человек – не бездушный механизм.

– О Езус… – тихо произнес он. – Вот теперь я понимаю, что чувствовал Юлий Цезарь, переходя Рубикон!

– Да, действительно. Либо пан, либо пропал!

– Что-что, прошу прощения? – удивился Иеремия.

Пришлось объяснить смысл этой поговорки. Вишневецкому она понравилась, он одобрительно кивал, приговаривая: «В самую точку!» А потом вдруг сказал, глядя прямо мне в глаза:

– Сегодня великий день, пане! Поистине великий день. Думаю, мой прадед одобрил бы… Пану когда-нибудь доводилось пить вино почти столетней выдержки?

– Признаться, нет, пресветлый княже.

Иеремия расплылся в улыбке:

– Сейчас мы исправим это обстоятельство!

Он подошел к шкафу, достал из кармана небольшой ключ и отпер дверцу в средней части. На свет божий был извлечен какой-то сосуд, судя по виду – весьма старый, с большой печатью на горловине.

– Это вино передавалось в роду нашем как святыня, – пояснил Вишневецкий, – от отца к старшему сыну. Прадед мой вручил его деду, тому самому Байде, о котором пан наверняка много слышал. А дед незадолго до того, как принять мученическую гибель в Стамбуле, преподнес его отцу моему, Михаилу. От родителя, соответственно, оно досталось мне. Всякий раз подношение сопровождалось наказом: открыть это вино и выпить с лучшими друзьями в честь самого знаменательного события, какое только можно вообразить. Великой ли победы на поле боя, столь же великого успеха на государственном поприще… Думаю, нынешний повод более чем достойный, чтобы сломать эту печать и оценить старый благородный напиток! Как полагает пан первый советник?

– Э-э-э… – Вот тут я замялся. Речь же шла о самой настоящей фамильной реликвии! А уж стоимость этого вина, с учетом выдержки, наверняка просто умопомрачительная… Советы постороннего в такой ситуации не очень-то уместны. – Прошу прощения, я затрудняюсь с ответом. Решать тут может только твоя княжеская мосць.

– Ах, пане, ну к чему такие скромности! Хотя… – князь вдруг помрачнел, губы плотно сжались, в глазах мелькнуло мучительное сомнение. – Я не хочу показаться ни скупым, ни суеверным, но давайте все-таки дождемся ответа Сейма!

Спрятав бутылку обратно в шкаф, он запер дверцу.

– Если эти гордецы и горлопаны согласятся на мои условия, о чем я буду неустанно молить Матку Бозку и Сына Ее, если они пришлют депутацию, которая подтвердит, что я отныне – полновластный король… Вот в этот день моего величайшего торжества мы откроем вино и выпьем! Точнее, в день нашего общего торжества, бесценный мой советник и друг!

И князь обнял меня, крепко прижав к груди. Не скрою, я был растроган по-настоящему. Когда начальство ценит – это все-таки приятно.

Глава 41

Правильно говорят: порой тяжелее всего просто ждать… Сидеть на месте и ждать, зная, что сделал все зависящее от тебя и что теперь решение за другой стороной. Усилием воли подавлять нетерпение, раздражительность. Сходить с ума, то и дело глядя на часы и беззвучно ругаясь… Или не беззвучно, тут уж как получится.

Даже мне, хорошо приученному к терпению, было невыносимо тяжело. Что уж говорить про Иеремию! Он держался из последних сил, буквально сгорая от возбуждения. Ручаюсь, Вишневецкий много раз корил себя за обещание, данное мне: в обязательном порядке дождаться либо ответа, либо истечения назначенного срока, а уж потом действовать. Подданные должны видеть, что король держит слово!

Пока все шло так, как и было задумано, без малейшего сбоя. Правда, паны региментарии, поставленные перед фактом будущей коронации и изменений в законодательстве, попробовали было не подчиниться «узурпатору» и призвали своих людей к сопротивлению. После этого их чуть не изрубили на куски собственные жолнеры, которые готовы были молиться на Вишневецкого: и за спасение жизни, и за то, что князь щедро поделился с ними добром, захваченным у казаков и татар. Если бы не Иеремия, жизни Конецпольского, Лянцкоронского и Фирлея закончились бы в тот день, да еще самым обидным и позорным для высокородных панов образом… Вишневецкий успел предотвратить самосуд, а потом вежливо сказал:

– Не хочу показаться неучтивым, но будет лучше, если паны бывшие региментарии немедленно уедут отсюда, и как можно дальше. Куда угодно, хоть к дьяблу на рога! Я больше им не доверяю. А мои люди, как я погляжу, их очень не любят! Или панство хочет возразить?

Возражений не последовало. Региментарии поспешно удалились под глумливое улюлюканье, перемежаемое восторженными воплями: «Слава его княжьей мосьци! Слава будущему королю!» Вишневецкий сиял, как натертый до блеска злотый в солнечный день.

«Господи, какой замечательный король из него получится!» – в который уже раз подумал я.

Войско, вобравшее в себя остатки казачьих полков, после неторопливого (вот теперь спешить было уже некуда и следовало поберечь силы) марша разместилось на постой в княжеских владениях, ожидая дальнейшего приказа. А сам князь, я и Тадеуш помчались в имение насладиться заслуженными почестями и встречей с близкими. Я по пути горячо молился, чтобы Гризельда держала себя в руках. Не хватало мне сразу двух сцен ревности: от моего повелителя и от законной жены!

К счастью, все обошлось. То есть были и восторженные взгляды, и хвалебные слова… Но в меру. Именно так женщина могла бы приветствовать героя в присутствии собственного мужа и его супруги – не скрывая восторга, но не переступая границ дозволенного. Мысленно я хвалил ее: «Умница!», одновременно обнимая Анжелу, плачущую от радости на моей груди. Рядом точно так же плакала Агнешка, прижавшись к Тадеушу.

– Устроим великий праздник в честь нашей победы и благополучного возвращения! – воскликнул Иеремия после того, как сам обнял и расцеловал Гризельду. – Приглашу все окрестное панство! Всем слугам и хлопам велю раздать деньги и угощение! Мир, благословенный мир наконец-то вступил в свои права! Отчизна спасена. – После паузы он лукаво улыбнулся: – А специально для милых дам будут и балы, и маскарады, и прочие развлечения! После великих трудов не грех и повеселиться!

Его лицо засияло восторженным, каким-то лихорадочным блеском. Наверное, он уже представлял свой памятник, воздвигнутый ему при жизни благодарными подданными.

Анжела и Агнешка захлопали в ладоши, только чудом удержавшись от синхронного счастливого визга.

– О мой герой и повелитель! – воскликнула Гризельда. – Величайшие поэты напишут стихи в твою честь, самые прославленные живописцы посчитают за счастье запечатлеть твой образ! Ты сделал невозможное!

– Конечно, смертному не пристало хвалиться и впадать в грех гордыни, – с нескрываемым удовольствием отозвался князь, улыбаясь и подкручивая кончики усов, что было признаком прекрасного настроения. – Но успех и впрямь грандиозен! Однако, ясновельможная княгиня, считаю своим долгом особо отметить, что главная заслуга принадлежит пану Анджею, моей правой руке, моему другу и мудрому советнику. По справедливости, все почести и награды должны быть поделены меж нами!

– Ах, пане, какое счастье, что судьбе было угодно направить вас ко двору мужа моего! – прямо расцвела Гризельда, устремив на меня восторженный взгляд. Ее голос задрожал от волнения. – Нам надлежит вечно благодарить Матку Бозку и Сына Ее за такую великую милость!

– Всепокорнейше благодарю и твою княжью мосць, и ясновельможную княгиню за столь высокую оценку моих скромных трудов и заслуг, – поклонился я, мысленно умоляя Гризельду взять себя в руки и держать эмоции под контролем. – Однако же попросил бы распорядиться, чтобы принесли моего сына, я так давно его не видел!

– И мою дочь тоже, прошу со всем почтением! – поддержал Тадеуш.

– Сейчас принесут! – хором заверили жены. – Только оденут в самое красивое…

Я не успел даже в который раз удивиться особенностям женской логики (можно подумать, любящий отец меньше обрадуется, если увидит ребенка не в самом красивом одеянии). Из дверей флигеля, отведенного для наших семейств, вышли кормилицы, ступая неторопливо и важно. Казалось, они всем своим видом показывали: «Мы не кто-нибудь, нам доверена высокая честь!» Кружевные свертки в их руках слегка шевелились и издавали звуки, напоминающие нечто среднее между плачем и выражением недовольства.

Теплая волна прошла по сердцу. Я невольно подался навстречу.

– Вот, смотри! Сашка стал совсем большим! – счастливо выдохнула Анжела, указывая на багровое от натуги личико.

Честно говоря, никакой разницы я не заметил, тем более что с момента расставания прошло меньше трех недель. Впрочем, сейчас я готов был безропотно согласиться с чем угодно, даже с известием, что сыночек уже уверенно сидит и у него полный рот зубиков.

Затаив дыхание, я взял на руки наследника. Краем глаза заметил, как взволнованный Тадеуш берет сверток с Магдаленкой…

«Черт возьми! Какое же это счастье – просто вернуться домой… К жене и ребенку».

* * *

Потом я написал то самое письмо, выдержанное в изысканной галантно-издевательской манере, которое привело князя в восторг. На следующий же день Тадеуш с сильным конвоем помчался в Варшаву, увозя этот драгоценный документ, который должен был решить судьбу Речи Посполитой. И не только ее… Агнешка сначала надулась до слез: как это так, муж только вернулся с войны, а его отсылают с поручением! К моему удивлению, Анжела успокоила ее одной-единственной фразой: «Пусть пани вспомнит, как в свое время указала мне, что для шляхтича на первом месте служебный долг и интересы Отчизны: мол, ей даже странно, что приходится объяснять столь элементарные вещи!» Полячка еще немного походила с обиженным видом (похоже, из чистого принципа), но потом признала ее правоту, хотя грусть в глазах осталась.

Впрочем, скучать ей пришлось недолго: муж вернулся через десять дней, благополучно доставив письмо по назначению.

А затем пошли чередой пиры, где столы буквально ломились от самых изысканных яств, балы, фейерверки… Вишневецкий исполнил обещание. Окрестным жителям раздали столько денег, что подскарбий, наверное, хватался за голову. В шинках целую неделю поили за княжеский счет. Само собой, любители халявы (коих было предостаточно в любую эпоху) поспешили воспользоваться этим даром небес в полной мере. Кто-то даже упился до смерти…

Жизнь текла своим чередом. Спокойные, неторопливые прогулки по лесам и лугам. Ночи любви, когда мы с Анжелой снова привыкали друг к другу, открывая что-то новое, неизведанное раньше, преодолевая невольное смущение и скованность… Слава богу, она перестала комплексовать из-за слегка «расплывшейся» фигуры. Тем более что главная причина ее волнений – рыхлый после родов живот – опять стал подтянутым и почти таким же упругим, как прежде. Ну, а что на нем и на боках появились растяжки… да черт с ними! Неужели это такая большая плата за сыночка? Я клятвенно заверил женушку, что она для меня по-прежнему красивее всех женщин на свете.

– Даже чем молодая Шэрон Стоун? – с некоторой ехидностью поинтересовалась польщенная Анжела.

– Даже чем молодая Клаудия Шиффер! – заявил я.

– Наверное, ты все-таки врешь. Но так приятно слышать, черт возьми! Любимый мой…

Счастливая возня с ребенком, умиление и страх из-за того, что он еще такой маленький и хрупкий… Томительное ожидание, сводящее с ума… Казалось бы, что тут такого – подождать один-единственный месяц! Но когда на кону не только судьба государства, но и собственные головы, этот месяц кажется годом.

Повторяю, даже мне ожидание далось непросто. Что уж говорить про князя с его кипучей, брызжущей энергией! Нервы Иеремии были на пределе. Поэтому, когда мы получили известие от лазутчиков в Варшаве, что Сейм принял условия князя и депутация направилась к нам, с плеч будто упал тяжелый камень.

– Слава Езусу! – воскликнул Вишневецкий, молитвенно сложив руки и воздев взор к небу. Слезы покатились по его щекам. – Мы победили! Пан Анджей, мы одолели этих спесивых гордецов!

– Теперь ты стал королем, светлый княже! – торжественно провозгласил я, сам взволнованный до глубины души. – И ничто не помешает воплощению наших грандиозных планов!

– Да, ничто и никто! – с благоговением произнес Иеремия. – Пан Анджей, надеюсь, не откажется возглавить мое посольство к царю Алексею? Поверьте, мне больно будет расстаться с вами даже на краткое время, но ведь это в интересах дела! Уж своему соотечественнику, пусть из другой эпохи, – тут Иеремия лукаво усмехнулся, – московский государь поверит быстрее, нежели чужеземцам. И вы легче найдете общий язык с его боярами.

– Почту за честь! – поклонился я. – И сделаю все, что в моих силах.

– Наверное, еще преподнесете царю калейдоскоп? – весело рассмеялся князь. – Со словами: «Подарок государю и великому князю Всея Руси от брата его, короля Речи Посполитой»?

– Непременно! С корпусом из чистого золота. В знак особого почета и надежды на прочный союз!

– А если вдруг каким-то чудом пан встретит в Москве этого дурачка Беджиховского… – князь вдруг расхохотался. – О-о-о, представляю, что с ним будет!

– Да уж! – согласился я. – Наверное, выпрыгнет из окна с воплем: «Русские идут!»

– Прощу прощения, не совсем понял. Впрочем, это не так уж важно… О Матка Бозка, скорее бы дождаться их прибытия! – воскликнул вдруг Вишневецкий, перестав улыбаться. На его лицо будто наползла тень. – Конечно, мои люди в Варшаве надежны, но вдруг какая-то ошибка? Или, может, Сейм решил выдвинуть встречные условия? Но тогда будет война! Как же не хочется проливать братскую кровь! – в его голосе зазвучала мучительная боль.

– Надо надеяться, княже… Ждать и надеяться.

– Да, ничего другого не остается. Кстати, пане, верно ли я слышал, что у вас в планах обвенчать сына с дочерью полковника Пшекшивильского-Подопригорского? Или это только сплетни? – улыбнулся вдруг князь.

Я немного замялся, подбирая слова.

– Не то чтобы сплетни… Скорее это планы пана Тадеуша и его супруги. То есть, ясновельможный, я хочу сказать, что мы с женой не будем против этого брака, наоборот, только порадуемся! Но лишь в том случае, если Александр и Магдалена, когда вырастут, сами полюбят друг друга и захотят соединить свои судьбы. А заставлять их мы не станем, ни за что.

– Если пан Александр характером пойдет в отца, его никто и не сможет заставить, – кивнул Иеремия. – Однако, пане, неужели вас не смутит разница в общественном положении? Вы – первый советник короля… я ведь коронуюсь в любом случае, даже если Сейм заупрямится. Наверняка будете сенатором, кавалером высших орденов государства, одним из самых влиятельных магнатов. Поверьте, я прекрасно понимаю, чем обязан пану, и сумею быть благодарным. А пан Тадеуш, даже если сделает карьеру, все равно будет стоять гораздо ниже. Для вашего сына брачный союз с панной Магдаленой – самый настоящий мезальянс, прошу прощения за откровенность.

– Пан Тадеуш – мой друг, это главное, – улыбнулся я. – А если мой сын, как правильно отметил ясновельможный, будет похож характером на отца, он сам выберет себе суженую. И вот тогда уже не найдется силы, способной помешать ему.

Князь медленно покачал головой:

– Настоящая дружба – большая редкость в наше жестокое и расчетливое время… Позвольте выразить восхищение! Пан Анджей необыкновенный человек, просто необыкновенный. После этих слов я уважаю его еще больше. Счастлив монарх, у которого есть такой замечательный советник и такой преданный друг!