Текст книги "Первый советник короля"

Автор книги: Борис Давыдов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 20 страниц)

Глава 36

Татарский лазутчик, долго следивший за нами, в итоге благополучно убрался, радуясь, что не обнаружил себя. Ну, пусть так думает… Ведь именно так решит и хан, выслушав его донесение: «гяуры» ни о чем не подозревают, нападения не ждут.

– Если бы не строгий приказ пана первого советника, мы бы этой собаке уже пятки поджаривали на углях! – скрипнул зубами один из уланов Тадеуша, закончив рапорт. – Выложил бы все, что знает!

Я приказал ему отдыхать, а сам направился к князю. Доложил, что все в порядке: мы обнаружены, все идет по плану.

– Ну что же… – пожал плечами региментарий-диктатор, покачиваясь в седле. – По плану – значит по плану. Я уже много раз убеждался: пан первый советник знает, что делает. Надеюсь, и сейчас будет то же самое. Командуйте в завтрашнем сражении, пане, как будто меня здесь вовсе нет. Уж если пан сумел переубедить даже насчет судьбы Хмельницкого…

И будущий король Речи Посполитой, покачав головой, скорбно улыбнулся. Я ответил сдержанной улыбкой, показывая, что всегда готов оценить хорошую шутку. Растягивать губы шире не стал: еще подумает, что подхалимничаю.

– Кстати, пане! Завтра еще не наступило, и пока что командую я. Вы не забыли, надеюсь, про мой приказ? Ложитесь спать, и как можно скорее! Пану нужно отдохнуть, он все-таки не из железа сделан! – распорядился Вишневецкий.

* * *

На рассвете следующего дня казачьи пушки снова начали разрушать валы поляков сосредоточенным огнем. Бреши, наспех заделанные за ночь, вскоре возникли на тех же местах, неумолимо увеличиваясь по ширине и высоте. Было ясно, что этот рубеж обороны не сегодня завтра тоже падет, как и предыдущие. С высоких гребней валов, насыпанных казаками, непрерывно сыпались пули, летела картечь, буквально не давая воинам Конецпольского, Лянцкоронского и Фирлея поднять головы. Редкие смельчаки, рискнувшие открыть ответный прицельный огонь, очень быстро получали рану, и хорошо если легкую. Но чаще их жизнь обрывалась.

Осажденные действовали с ожесточением смертников, знающих, что пощады не будет и что вопрос стоит только так: убьешь ты – или убьют тебя. Они делали что могли, и не их вина, что врагов было гораздо больше. Могучая змея все туже сжимала кольца, жертва задыхалась.

В то утро Хмельницкий был в хорошем настроении. Вчерашняя злость исчезла без следа, и не только потому, что гетман видел, как храбро и настойчиво действуют казаки, но и из-за письма господаря. Василь Лупул выражал согласие на брак Тимоша с его старшей дочерью Руксандрой, прося лишь повременить немного, чтобы невеста, пока еще совсем юная, достигла зрелости и могла стать женою гетманского сына в полном смысле слова. Господарь также не жалел хвалебных слов, описывая, какое благоприятное впечатление произвел на него жених: храбр, умен, воспитан, уважает старших! Весьма достойный пример для многих молодых людей, которые в нынешние развратные времена не почитают собственных родителей. Кроме того, он сообщал, что гетманскому сыну очень понравилась будущая жена. Да и Руксандра, судя по всему, была очарована храбрым и загадочным воином с севера… Хотя, конечно, как подобает благовоспитанной девице, да еще дочке господаря, она вслух об этом не говорит!

«Тимош остепенится, успокоится, став женатым казаком», – с болью в сердце думал гетман. Хоть и пытался он все месяцы, прошедшие с того страшного вечера в замке Белой Церкви, забыть Елену – все было тщетно. Боль саднила по-прежнему, став лишь тупой, а не острой. И как ни убеждал он себя, что Тимош только исполнял свой сыновний долг, переживая за обманутого отца, сомнения жестоко мучили, не давали покоя. Кто же говорил правду, а кто лгал?

С грохотом и клубами пыли обвалился еще один участок вала. Богдан, прильнув к подзорной трубе, одобрительно кивнул. Брешь была таких размеров, что было ясно: никакими усилиями за ночь ее не залатаешь.

«Незачем напрасно лить христианскую кровь. Все идет как задумано, а потерь немного. Главное – вовремя обнаружить Ярему, принять бой на выгодной позиции… Вот тогда уже псы гололобые не отвертятся! Хотели боя в чистом поле – получайте! Мои разведчики пока ничего не обнаружили, хан тоже молчит… Значит, даже если Ярема и выступил против нас, он еще далеко… Что там такое?!»

Гетман перевел трубу вправо.

Из-за кромки леса, раскинувшегося неподалеку от пруда, показались крымчаки. Они неслись во весь опор, словно спасаясь от нечистой силы. Пыль клубилась столбом.

«Да что стряслось?! Бегут, как зайцы!»

– Коня мне! – рыкнул Хмельницкий, оборачиваясь к джуре.

* * *

– Великий хан, премудрый и милостивый… – хрипел татарин, распростертый на ковре, тяжело дыша и обливаясь потом. – Твоих батыров больше нет! Аллах прогневался и отвернул от них свое лицо!

– Как «нет»?! – взвизгнул Ислам-Гирей, содрогнувшись от ледяного озноба, несмотря на то, что утро было жарким. – Что ты говоришь, шелудивый пес?!

– Их перебили… Разорвали картечью на куски… Проклятые гяуры заманили нас в ловушку!

– Как все произошло?! Говори, сын шайтана! Убью! – Хан был близок к безумию. Его зубы стучали, глаза налились кровью.

Запинаясь и поминутно моля о пощаде, крымчак поведал о ходе боя. Как всегда, головной отряд налетел на «гяуров» спереди, быстро перемещаясь вправо и охватывая полукольцом, чтобы обрушить смертоносный ливень стрел, которые, как знает всякий воин, удобнее выпускать справа налево. Два других отряда двинулись вперед, чтобы связать боем боковые охранения, а самая сильная часть, зайдя с тыла, бросилась на замыкающий отряд уланов и на обоз, суливший богатую добычу… И вот тут случилось непредвиденное. Обозники, которым надлежало сбиться в кучу под охрану своей конницы, стегнули лошадей и помчались навстречу ордынцам. Потом за считаные мгновения развернулись, словно передумав и все-таки решив спасаться. Куски материи, которой был укрыт груз, слетели, и…

– Там не было ничего ценного, великий хан! Там были только пушки. И они начали стрелять по нашим храбрецам почти в упор. Картечью! Милостивый Аллах, это было что-то ужасное! В одно мгновение полегли многие сотни твоих батыров. На таком близком расстоянии воинов и лошадей буквально разрывало на части. Не было видно ни земли, ни травы – все скрылось под кровью и кусками мяса…

– А дальше?! Пусть сотни погибли, но вас же были многие тысячи!

– А дальше эти повозки с пушками умчались в глубину их строя, а им на смену пришли другие! И снова полетела картечь! Великий хан, мы ничего не могли сделать! – всхлипывал крымчак, вцепившись в сапог Ислам-Гирея. – Они сменяли друг друга и стреляли, сменяли и стреляли! Даже бесстрашный пельван[50]50
  Силач, богатырь (крымско-татарск.).


[Закрыть] отступает перед стаей собак! Мы не выдержали, помчались к лагерю, а эти повозки, порождение шайтана, погнались за нами! Делали короткие остановки, разворачивались и стреляли! Повелитель, твоего войска больше нет! Уцелели двое-трое из десяти, если не меньше…

– Если его нет, то и тебе жить незачем! Умри, трусливая собака! – яростно заревел Ислам-Гирей, выхватил у стража из-за пояса длинный тяжелый кинжал и с размаху всадил отточенный клинок в сгорбленную спину беглеца. Как раз в этот момент в шатер вошел встревоженный Хмельницкий.

– Что происходит, пресветлый хан? Отчего твое войско стало похоже на отару перепуганных баранов? Как я должен все это понимать?! – голос гетмана задрожал от гнева и растерянности.

Глава 37

Солнце немилосердно жгло. Раскаленный воздух буквально застревал в груди, а от кисловато-едкого запаха пороховой гари, которой было пропитано, казалось, все вокруг, тошнило. Хотелось найти хоть какую-то тень, повалиться навзничь, бросить на лоб мокрое полотенце… А если бы еще нашлась холодная вода…

«Может, тебе еще лимонаду со льдом?» – съехидничал внутренний голос. И у меня не осталось сил даже на то, чтобы послать его подальше. Я молча смотрел на картину уничтожения.

– Пане, мы сделали это! – растерянно твердил Вишневецкий, обводя глазами поле боя, густо усеянное трупами. – Войско зрадников не просто разбито – разгромлено! Полный разгром, беспощадный! Матка Бозка… С трудом верю, что это не сон.

Да, разгром был страшен. Немедленно после уничтожения главных сил Крымской Орды наши мобильные группы рассредоточились на заранее выбранных позициях (не зря я долго корпел над картами окрестностей Збаража!) и принялись ставить проволочные заграждения. Действуя быстро, четко, слаженно, как множество раз работали на учениях.

Пока разгорался бой, пока казаки Хмельницкого, застигнутые врасплох, еще толком не сообразили, кто на них напал и какими силами, надо ли бросать работу по возведению валов и хватать оружие или управятся те полки, что стоят в охранении, – наиболее удобные для их отхода участки местности были уже перекрыты. Три ряда проволоки, установленные в метре друг от друга, зловеще блестели на жарком июльском солнце. Заграждение простейшее, невысокое, даже без всяких там «спиралей Бруно» поверху… Но – беглецов остановит. И конных, и пеших. Хоть на какое-то время. Пока они, сбитые с толку, будут растерянно глядеть на эту невиданную прежде диковину, пока сообразят, что нужно рубить проволоку вплотную к опорным столбам (посередине бесполезно – будет пружинить и большая часть силы удара израсходуется впустую)… Потом, если даже сообразят, начнут толкаться, мешать друг другу в давке. А сзади-то напирает обезумевшая от страха толпа, а спереди – «пулеметный огонь» с примчавшихся тачанок…

Да, кроме пушечных тачанок, мы с князем привели на поле боя и пулеметные. Я спроектировал это оружие, взяв за образец картечницу с горизонтальным расположением стволов, использовавшуюся в XIX веке. Была, правда, мысль скопировать знаменитую «картечницу Гартлинга» с вертикальными стволами – ту самую, прозванную острословами «мясорубкой» из-за ручки, которую приходилось вращать, – но это оказалось слишком сложно технически. Пришлось снова действовать по старому доброму правилу: «Что просто, то надежно».

«Пулемет» представлял собой деревянный диск, насаженный на ось поворотного устройства с шестерней. На каждом таком диске размещалось 16 пистолетных стволов, длиной по 25 сантиметров, вдоль радиусов от центра к окружности. Только без ударно-спусковых механизмов. Для максимального упрощения и облегчения конструкции выстрел производился с помощью горящего фитиля. Поворачивался диск с помощью длинного рычага, расположенного сбоку. Такой «пулемет» получился гораздо менее мощным, чем пушка, и эффективно действовал лишь на ближних дистанциях, но зато оказался куда более скорострельным, а главное – из него можно было вести огонь в любом направлении, не разворачивая тачанку тыльной стороной к цели. Смена же диска, хоть он в снаряженном состоянии был довольно тяжелым, занимала считаные секунды.

Все получилось быстро, наглядно и сурово. Как мы и хотели. Теперь любой недруг князя пришел бы в трепет от демонстрации его силы.

Когда казаки сообразили наконец, что дело очень серьезное, драгоценное время было упущено. Армада наших пушечных тачанок вынеслась из-за опушки леса под хоровой свирепый марш «Ты лети с дороги, птица…» и стремительным галопом ворвалась на позиции осаждающих. Загремели десятки, сотни пушечных выстрелов, серые клубы порохового дыма заволокли поле боя. Картечь, казалось, была всюду, и ее пронзительный зловещий свист мог нагнать ужас даже на самого отчаянного смельчака. В клочья рвалась людская и лошадиная плоть, кровь текла ручьями. А если добавить шелест крыльев гусар, тоже надвигавшихся неумолимой стальной лавиной…

Надо отдать казакам должное: хотя исход сражения был уже ясен, они все же не сдавались, упирались из последних сил, отчаянно пытаясь отбить натиск Вишневецкого. Но когда в Збаражском замке ликующе запели трубы, звонко забили литавры, а воины региментариев лавиной хлынули в битву, ударив им в тыл, людей Хмельницкого охватила паника. Они бросились бежать, давя друг друга. Туда, куда вел инстинкт: подальше от разразившегося ада – то есть в южную сторону. Прямо на проволочные заграждения и «пулеметы». А сзади в них продолжала лететь картечь. Бой превратился в бойню, ужасную и отвратительную. Кто-то, конечно, смог прорваться и спастись, но таких было очень немного… Вот что огорчало по-настоящему – улизнул Ислам-Гирей. Проскочил-таки меж пальцев. За ним гнались, но больно уж хороший конь был у повелителя Крыма… Ладно, надеюсь, полученный урок он запомнит надолго.

Вскоре все было кончено. О той огромной силе, которой еще утром располагал Хмельницкий, теперь напоминал лишь небольшой, наспех укрепленный лагерь, устроенный на месте какого-то крохотного села к югу от Збаража. С трех сторон его огородили сцепленными казачьими возами, образовав нечто вроде неправильной ломаной линии. А с тыльной стороны укрытием служил участок вала, насыпанного казаками в начале осады для безопасного приближения к передовой линии обороны. В лагере укрылся сам Хмельницкий, уцелевшие полковники и остатки его войска, среди которых было немало раненых.

Последний оплот мятежников поспешно укреплялся. Мы видели, как за линией возов казаки насыпают вал, дополняя его частоколом… Но это уже по принципу «перед смертью не надышишься». Всем было ясно, что их положение безнадежное. В принципе, князь мог немедленно бросить войско на штурм, и ценою не таких уж больших потерь все обороняющиеся были бы уничтожены или пленены. Или просто-напросто обложить со всех сторон и посмотреть, надолго ли хватит их выдержки… Да еще в такую адскую жарищу. Правда, где село – там и колодец, поэтому жажда им, скорее всего, не угрожает. Но хватит ли в единственном колодце воды для такой оравы?! И это еще не считая лошадей!

Честное слово, наилучшим выходом для Хмельницкого в такой ситуации было бы пустить пулю в висок. Раз надежды на спасение нет, а при попытке прорыва могут взять в плен и подвергнуть чудовищным пыткам и унижениям… (Он же не знал, что у нас на него совершенно другие планы!)

Князь, обменявшись приветствиями с Конецпольским, Лянцкоронским и Фирлеем, рассказал им о своих чрезвычайных полномочиях, поздравил с благополучным завершением осады, похвалил за стойкость и мужество, а затем поспешно отбыл, сославшись на сильную усталость, и приказал разбить лагерь подальше от поля боя, чтобы не страдать от невыносимого смрада. На такой жаре трупы начнут разлагаться с чудовищной скоростью… Пленные казаки и татары, страдальчески морщась и бранясь, поспешно начали рыть глубокие траншеи и сталкивать туда «своих» убитых. Правда, крымчаки попробовали было заартачиться, заявив, что у них на исторической родине такую грязную и тяжелую работу поручают лишь невольникам и женщинам. Но после того, как двум самым шумным крикунам отсекли головы, а еще нескольких выпороли, до татар сразу дошло, что любой честный труд почетен.

Немногочисленные же тела поляков забрали «похоронные команды» из Збаража, чтобы с почетом предать земле после поминальной службы.

* * *

– До твоей княжьей мосьци просится перебежчик. Клянется, что имеет важные сведения! – доложил дежурный ротмистр, зайдя в палатку.

Мы с Вишневецким переглянулись.

– Он назвал себя? – спросил я.

– Нет, ясновельможный пане! Твердил лишь, что должен сказать нечто важное князю.

– Ха! Крысы начали покидать тонущий корабль, – усмехнулся Иеремия. – Что же, ничего удивительного! Только он опоздал, никаких сведений мне не нужно, я и так все знаю.

– Может, все-таки выслушать его? Всякое бывает… – пожал я плечами. – Мы же ничем не рискуем.

– Право, не вижу смысла. Но из уважения к пану первому советнику – согласен. Обыскать и ввести зрадника! – распорядился Вишневецкий.

Вскоре полог широко распахнулся, два дюжих жолнера втащили под руки перебежчика. Его бледное узкое лицо с аккуратно подстриженными усиками взмокло от пота, глаза лихорадочно метались по сторонам. Увидев Иеремию, он в первое мгновение зажмурился от страха, потом буквально возопил:

– Ясновельможный княже, славный рыцарь Речи Посполитой, ее свет и надежда! К стопам твоим припадаю, моля о милосердии! Улучив удобный момент, поспешил покинуть самозванца и зрадника Хмельницкого, чтобы принести твоей милости важные известия. Жизнью рисковал, ведь если бы меня перехватили, то…

– Замолчи, собака, и отвечай на мои вопросы! Кто таков? Как тебя зовут? – перебил его Вишневецкий, нахмурившись. Глаза князя гневно вспыхнули, тонкие губы плотно сжались.

– Ш-шляхт-тич Ив-ван В-выгов-вский… – Кое-как взяв себя в руки и уняв зубовное клацанье, перебежчик заговорил уже разборчиво: – Сражался против зрадников под началом Стефана Потоцкого у Желтых Вод. Мою лошадь убили, при падении я ударился головой и в бессознательном состоянии попал в плен. Был вынужден пойти на службу к злодею Хмельницкому, под угрозой лютой смерти. Езус свидетель, не брал в руки оружия, не стрелял по воинам Речи Посполитой! Только писал бумаги… Литосци, ясновельможный! Я отслужу!

– Иван Выговский! Генеральный писарь! Правая рука Хмельницкого! – многозначительно усмехнулся я, уставившись на мерзавца своим «фирменным» взглядом, под которым он задрожал.

«Редкостная мразь, иуда и двурушник. Сколько горя причинил своему народу, сколько умов отравил ядом лицемерия и предательства! Но теперь не будет никакой Гадячской унии, уж об этом я позабочусь!»

– О, персона значимая, я погляжу! – ехидно протянул князь. – Значит, только писал бумаги… И что же важное хочет передать мне достославный пан Иудский… пшепрашем, Выговский? – Голос Иеремии буквально сочился убийственным презрением.

В близко посаженных глазах предателя мелькнул ужас, но ответил он достаточно твердо:

– Ясновельможному князю нет нужды жертвовать своими людьми, чтобы раздавить остатки зрадников. Их можно просто взять измором в краткое время. Пороху, ядер и пуль у них более чем достаточно, а вот воды совсем мало. И взять ее неоткуда: колодец пересох, на дне только грязь. Несколько дней, самое большее неделя – и они сами сдадутся, обезумев от жажды. Или будут вынуждены пойти на прорыв, подставив себя под убийственный огонь твоих пушек, ясновельможный… Тех самых пушек, которые обратили в пыль и прах орду крымских псов, а затем – сброд Хмельницкого!

Князь выдержал паузу, которая наверняка показалась Выговскому вечностью.

– Да, мои пушки решили исход боя! Однако они появились у меня благодаря пану Анджею, моему первому советнику и другу, – сказал Иеремия. – Потому будет справедливо, если именно он решит твою судьбу. Как пан думает поступить с этим жалким червяком?

– Литосци, литосци! – завопил Выговский, пытаясь броситься на колени, но его удержали жолнеры. – Отслужу, искуплю вину! Все, что ясновельможное панство прикажет!

Я повернулся к будущему королю Речи Посполитой:

– Твоей княжьей мосьци наверняка известно, как поступал великий завоеватель Чингисхан с предателями и перебежчиками, даже если они оказывали ему важные услуги. Он говорил: «Раз вы изменили своему правителю и единоверцам, вы измените и мне!» И приказывал палачам ломать им спины. Поэтому мой совет: немедленно казнить этого негодяя! Пусть наградой ему будет осиновый кол. По заслугам!

– Согласен. Исполнить! – Вишневецкий махнул рукой.

– Не-е-ет!!! – Выговский дико заорал, пытаясь вырваться. Отчаяние придало мерзавцу сил, он сопротивлялся, как раненый зверь. Его с немалым трудом вытащили из палатки.

* * *

На следующее утро у нас с князем состоялся нелегкий разговор. Убеждать его пришлось долго.

– Пан первый советник уверен, что не ошибается? – снова и снова спрашивал Иеремия, в голосе которого звучало раздражение, смешанное со страхом. – Они же как раненые хищники! Им опасно верить! Почти наверняка даже не станут слушать, сразу набросятся и зарубят. Или застрелят… Да, я знаю, что пан Анджей невероятно проворен и силен, но против вооруженной толпы не устоит никто! – Переведя дух, Вишневецкий покачал головой: – Пан мне слишком дорог. Не только как первый советник, но и как друг, как человек, с которым я могу делиться самыми сокровенными мыслями. Я не могу и не хочу рисковать! В конце концов, у меня нет недостатка в храбрецах, которые передадут Хмельницкому наши условия. Даже зная, что могут поплатиться жизнью.

– Опасения ясновельможного князя понятны и естественны. Тем не менее я вынужден настаивать!

Иеремия схватился за голову:

– Но почему? На бога, почему?

– Потому что никто, кроме меня, не справится с этой задачей… – Я тяжело вздохнул. – Прошу поверить: мне самому не очень-то хочется рисковать жизнью, особенно сейчас, когда сыну нет еще и полугода… Но нам совершенно необходимо, чтобы Хмельницкий присягнул князю на верность. А уговорить его смогу только я.

– Пан так уверен в этом? – князь, не сдержавшись, скептически хмыкнул.

– Подумай сам, ясновельможный: смог бы какой-то другой человек, выступая от моего имени, уговорить тебя во время нашей первой встречи?

Наступила тишина. Потом Иеремия медленно покачал головой:

– Нет. Никто. Я и пану Анджею-то поверил лишь с огромным трудом…

– Вот в том-то и дело!

– А если они все-таки убьют пана?! – в голосе князя звучала искренняя боль. – Конечно, моя месть будет беспощадной! Те зрадники, которые уцелеют и попадут мне в руки, позавидуют мертвым! Они еще успеют пройти сквозь все муки ада, прежде чем подохнут! Но пана Анджея этим не вернешь… – Иеремия стиснул кулаки. На его глазах заблестели слезы.

– Я постараюсь сделать так, чтобы не убили. Ну, а в случае чего… Надеюсь, твоя княжья мосць позаботится о моей семье.

– Клянусь! Все, что только в человеческих силах… Но пусть пан еще раз хорошенько подумает! Давайте вернемся к этому разговору немного позже.

Я тяжело вздохнул, но решил не настаивать. Позже так позже! В конце концов, небольшая задержка не страшна, а если в казачьем лагере, как утверждал Выговский, плохо с водой, то нам же лучше. Будут сговорчивее.

Поэтому снова подступил к князю лишь после обеда, с каким-то подозрительным равнодушием поймав себя на мысли, что он вполне может быть последней трапезой приговоренного к смерти.

– Пан не передумал? – Вишневецкий умолк, с надеждой глядя на меня. – Может, все-таки послать другого парламентера?

Ох, как хотелось сказать: «Да, пожалуй, ясновельможный прав! Риск слишком велик, а у нас еще столько грандиозных задач…»

– Нет, не передумал. Мне надо ехать, княже.

– Да хранит пана Матка Бозка! – воскликнул Иеремия, осенив меня крестным знамением.

Поклонившись, я вышел из палатки, сел на коня. Подскочивший жолнер передал мне заготовленный заранее белый флаг.

«Дурак ты, Андрюха! Самоуверенный дурак! – простонал внутренний голос. – Оставишь жену без мужа, сына – без отца…»

Приказав ему убраться куда подальше, я тронулся в путь, который вполне мог оказаться последним.

Ладно, будем надеяться, что снова повезет… Было бы слишком обидно погибнуть, не увидев, как начнет сбываться наш великолепный план, как история направится по совершенно другому пути! Хмельницкий – умный человек, но и он может впасть в неконтролируемый гнев, а уж его полковники абсолютно непредсказуемые, слишком горячие и прямолинейные. Теперь же, когда им грозит верная гибель, они вообще способны на что угодно. Князь прав: могут сразу накинуться скопом. Как крысы, загнанные в угол. Значит, нужно сбить их с толку, а потом правильно повести разговор, чтобы заинтересовались и задумались. Тогда хотя бы внимательно выслушают. А это уже немало.

Я высоко поднял над головой древко и покрутил белым полотнищем, которое лениво колыхалось на слабом ветру. Пусть еще издали поймут, что едет парламентер. А то, чего доброго, пальнут сдуру…

Вал казачьего лагеря, наспех укрепленный частоколом, становился все ближе. Чумазые от пыли и пороховой копоти рожи, видневшиеся наверху, смотрели на меня с нескрываемой злостью. Их вид оптимизма не прибавлял.

«Ну что же… Или грудь в крестах, или голова в кустах!» – подумал я, направляясь к возу, перекрывавшему вход.

– Стой! Кто едет?! – раздался хриплый бас, и на меня нацелилось дуло мушкета.

Натянув поводья, я остановил коня.

– Посланец от ясновельможного князя Вишневецкого к гетману Зиновию-Богдану Хмельницкому, с предложением о мире!

– О мире?!

Несколько мгновений прошли в очень нехорошей тишине. Я почти физически ощущал ту бурю мыслей, которая сейчас бушевала в голове казака: они в ловушке, деваться некуда, воды кот наплакал, а тут вдруг вместо требований о сдаче – непонятно что.

Пока караульный размышлял, дуло было нацелено прямо мне в грудь. Я страстно молился, чтобы у этого дурня не дрогнул палец, лежавший на спуске, или чтобы он не решил, будто я над ним насмехаюсь. (Мол, все равно помирать, так хоть Яреминого прислужника с собой прихвачу!)

– Ну, заезжай, коли не врешь… – послышался наконец тот же голос, но уже более доброжелательный. Донесся хлопок бича, заскрипели колеса, воз немного сдвинулся – как раз настолько, чтобы в образовавшуюся дыру мог проехать всадник. – Пусть батько Хмель послушает, что за мир предлагает Ярема! Слазь, дальше пойдешь шагом, тут недалече. Коня можешь вот здесь привязать. Только зброю[51]51
  Оружие (укр., польск.).


[Закрыть] оставь, с ней тебя до гетмана все равно не допустят. Обратно к Яреме поедешь – заберешь. Если поедешь! – казак ухмыльнулся. – Наши-то полковники ляхов не жалуют…

– Я без оружия.

– А не брешешь? – караульный свистнул, подбежали еще два казака. – Слазь, кому говорят!

Я спрыгнул на землю. Меня довольно умело ощупали, никакого оружия не нашли и растерянно-глумливо переглянулись. Видимо, с их точки зрения безоружный мужчина был чем-то вроде деревенского дурачка: и жалко, и посмеяться хочется.

– И вправду нет! – с опозданием констатировал казак.

– Говорил же! Ну, ведите к гетману, время не ждет.

– Ты, пане, никак помереть торопишься? – хохотнул один из этой троицы. Пришлось посмотреть на него. Прямо в глаза, и очень серьезно. Как я и думал, подействовало.

– Ну пошли, раз не терпится. Ишь, глазищами-то зыркает! Ты на гетмана попробуй так взглянуть, в два счета башку с плеч!

«Ну, это мы еще посмотрим… – усмехнулся я. – Вообще-то хреновые из вас караульные, ребятки. Раз уж требовали оставить оружие, надо было и древко от флага забрать. Парламентеру и белой тряпки достаточно, а палка – очень даже опасное оружие в умелых руках…»