Текст книги "Первый советник короля"

Автор книги: Борис Давыдов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 20 страниц)

Глава 34

Хмельницкий мысленно воззвал и к Пресвятой Богородице, и к Сыну Ее, моля даровать ему терпение. Ибо оно было близко к тому, чтобы иссякнуть.

– Пресветлый хан хорошо знает, какое безмерное уважение питаю я к его особе и с какой радостью всегда стараюсь услужить ему. Однако вынужден снова произнести слова, которые, возможно, не понравятся повелителю Крыма… Моим людям нужна помощь. Великий хан, я уверен, и сам согласится, что странно, когда из двух союзников, находящихся рядом, сражается только один, а другой смотрит со стороны!

Ислам-Гирей, с видом человека, бесконечное терпение которого и хорошие манеры не позволяют сердиться на невежду, не понимающего элементарных вещей, улыбнулся и воздел руки:

– Брат мой! Видимо, по причине большой занятости твоей ты запамятовал мои слова. Я не отказываюсь помочь тебе и никогда не отказывался! Но что же поделать, если мои батыры никогда не брали штурмом крепостей! Они не умеют ни преодолевать глубокие рвы, ни забираться на высокие валы. Если я отдам такой приказ, они будут без толку топтаться под огнем неверных и напрасно погибнут. Зато в сабельном бою и в метании стрел им нет равных, и если враг наконец-то рискнет выйти в поле…

– Да-да, конечно, твои удальцы тогда себя покажут! – подхватил Хмельницкий, скрипнув зубами. Он с большим трудом сдержался, чтобы не передразнить гортанный голос и акцент крымчака. – Но речь идет не о штурме валов. Нужна помощь в осадных работах! Мои люди под палящим солнцем роют и таскают землю, насыпают и утрамбовывают валы, роют траншеи и укрепляют их стенки лозой! Твои же батыры, не сочти за неучтивость, пока палец о палец не ударили.

– Брат мой! – в голосе крымчака зазвучали боль и обида. – Только из безмерного уважения к тебе я не буду сердиться в ответ на несправедливое обвинение. Сам подумай, могут ли славные воины Аллаха заниматься грязной и тяжелой работой, которую у нас поручают невольникам и женщинам?! Это же урон чести батыра и мужчины, нестерпимый урон! Каждый должен делать то, что велено ему самим Всевышним!

– А мои люди, значит, могут заниматься грязной и тяжелой работой?! – в голосе гетмана отчетливо прорезался металлический скрежет.

– Но ведь они не воины Аллаха! – воскликнул хан, глядя на Хмельницкого с заботливым состраданием врача, пациент которого начал бредить.

Богдан стиснул кулаки, мысленно досчитал до десяти… Ислам-Гирей по-прежнему вежливо улыбался.

– О да, великий хан совершенно прав. Они молятся иному богу! – прошипел наконец гетман и поднялся с ковра. – Что же, мне остается лишь пожелать и владыке Крыма, и мурзам его, и всем батырам приятного отдыха в столь жаркий день.

– И тебе того же, славный гетман! – Ислам-Гирей широко улыбнулся, оскалив крупные желтоватые зубы.

* * *

Вернувшись в лагерь, Богдан просто рвал и метал. Его душила злость, становившаяся особенно сильной от осознания унизительной беспомощности. Он ничего не мог сделать с этим наглым, по-восточному медлительным и ленивым человеком! То есть мог, конечно… Обложить последними словами, плюнуть в лицо, назвать свиным рылом… А что было бы после? Все великое дело, которому он служил, все огромные жертвы и усилия в один момент оказались бы напрасными!

«Терпеть надо! Стиснуть зубы и терпеть! Потому что не одолеем мы Речь Посполитую, имея враждебный Крым за спиною!» – вспомнились его же слова, сказанные покойному Кривоносу. Почему-то они сейчас вызывали особое раздражение. Дежурные казаки, видя, что гетман не в духе, старались держаться подальше и тихо перешептывались, пытаясь угадать, что же привело его в такую ярость.

Чтобы хоть как-то успокоиться, Хмельницкий приказал подать обед. А на испуганные извинения кухаря, что, мол, кушанья еще не совсем готовы, неурочное же время, рыкнул, топнув, и посулил прогнать в шею, если впредь будут такие отговорки. Урочное время, неурочное ли – какая-то еда всегда должна быть! Кухарь, побледнев, кланялся и повторял:

– Все понял, пане гетмане, прошу прощения! Все понял, исправлюсь!

– Ступай да собери хоть что-то! – велел Хмельницкий. – Пусть простую краюху хлеба с салом да цибулей[44]44
  Цибуля – лук (укр.).


[Закрыть], раз уж накормить гетмана нечем. И горилки принеси! Лодыри, тысяча дьяблов в зубы! – прорычал он, вспомнив безразлично-ленивые лица крымчаков в лагере хана. – Канчуками бы сечь, да со всей силы!

– Прости, ясновельможный пане! – всхлипнул кухарь, выбегая из палатки.

– Да это я не тебе! – запоздало спохватившись, крикнул ему вслед гетман и даже сплюнул с досады. Тьфу, неловко-то как вышло! Кухарь – казак справный, дело свое знает хорошо и поведения отменного… А, ладно! Каждого не пожалеешь.

Снаружи донесся всполошенный крик: «Куда несешься, чертяка, дороги не разбирая!», дополненный крепкой руганью и ответом: «Сам глаза разуй!». Затем в палатку осторожно заглянул джура, потирая ушибленный лоб:

– Ясновельможный гетмане! Задержали человека, с виду монаха, который просится до твоей милости! Утверждает, что ты его знаешь и что несет до тебя важные известия!

– Монаха? Какого мо… – начал было Хмельницкий с раздражением, но тут же охнул, встрепенулся. – Каков из себя? Высокий, тощий, со впалым лицом и суровым взглядом?

– Все в точности, пане гетмане! Как смотрит, будто прожигает глазищами!

– Привести сюда, немедля! Да со всем уважением! А то знаю вас… Дай волю, вы и Божьим людям синяков наставите. И живо, живо! Чего ждешь?!

«Ой, верно сказали: не в духе!» – опасливо подумал джура, выбегая из палатки. И только чудом не столкнулся снова с кухарем, который спешил к гетману с немудреной снедью и пляшкой[45]45
  Бутылка (укр.).


[Закрыть] горилки…

– Да чтоб тебя, бисова сына! – не сговариваясь, взревели оба.

* * *

Изможденный монах в потрепанном пыльном одеянии, с длинной всклокоченной и обильно засеребрившейся бородой, тяжело и шумно выдохнув, опустился на табурет. Было видно, что он страшно устал и держится на ногах просто каким-то чудом.

– Пить… – простонал он. – На бога!

– Что дать тебе, панотче[46]46
  Вежливая форма обращения к священнику.


[Закрыть]? – заторопился Богдан. – Горилки, угорского? Или меду?

– Воды. Простой воды, Христа ради!

Гетман торопливо наполнил высокий кубок, поднес… Монах жадно припал пересохшими губами, осушил в считаные мгновения.

– Еще, пане гетмане, еще! Не сочти за труд. Устал смертельно, в горле пересохло, а тут еще такое пекло… Ох, благодарствую! – выпив вторую порцию и утерев мокрые губы, монах перевел дыхание, даже постарался улыбнуться. Но от изнеможения улыбка больше походила на оскал.

– Безмерно рад видеть тебя, панотче! Но отчего такая спешка? Да и вид у тебя, не прогневайся, то ли как у божевильного[47]47
  Сумасшедший, душевнобольной (укр.).


[Закрыть], то ли как у жебрака[48]48
  Нищий (укр., польск.).


[Закрыть]. Не стряслась ли какая беда, борони боже? – насторожился Хмельницкий.

Трясущейся рукой поставив кубок на стол, монах утер рукавом лоб, на мгновение закрыл глаза.

– Увы, стряслась. Верещаку арестовали, свезли в тюрьму.

Богдан ахнул, закрестился.

– Точные ли сведения? Может, ошибка? – с надеждой воскликнул он.

– Точнее не бывает. Я, подходя к дому, сам увидел, как его выводила стража. Не опоздай я тогда на встречу, и меня вместе с ним бы взяли. Игумен задержал по неотложному делу, потому и пошел к Верещаке позже, чем обычно. Вот так и спасся. Господь меня уберег, а его – нет.

– Дай бог ему силы и выдержки! – горячо воскликнул Хмельницкий. – Сколько пользы принес нашему святому делу этот благородный муж, сколько бесценных сведений передал! Всей душой уповаю, что голову он все-таки сохранит.

– Может, и сохранит, хотя надежды на это мало, – пожал плечами монах. – А вот и вторая плохая весть. Последнее, что успел передать мне Верещака. Ты присядь, пане гетмане, весть из таких, которые с ног валят.

Хмельницкий, изменившись в лице, послушно опустился на другой табурет. «Что-то стряслось с Тимошем или с кем другим из детей?!» – со страхом подумал он, но тут же прогнал эту мысль. Уж об этом-то сообщили бы сразу! Гонец примчался бы из Чигирина так скоро, как только смог. Да и откуда мог узнать о том Верещака в Варшаве?!

– Ну же, панотче, не тяни! – нетерпеливо воскликнул он.

– Князь Вишневецкий прислал письмо, затребовав от Сейма чрезвычайных полномочий. Точнее – неограниченных полномочий, как у римских диктаторов. Чтобы мог сам все решать, казнить и миловать, ни с кем не советуясь. Писал, что медлить больше нельзя, что государство на краю гибели – мол, настала пора для решительных действий. Что готов взять на себя всю ответственность, все богатства свои отдать, самой жизни не пожалеть, но без чрезвычайных полномочий и пальцем не шевельнет. Только на таких условиях он соглашался выступить против тебя, пане. Со всеми своими силами, какие только у него есть.

– И?.. – подался вперед гетман.

– Получил их. Спорили горячо, до крика, но все же дали. Как он и требовал: сроком на полгода, и чтобы действовали только в пределах русских воеводств. Теперь Ярема – главный региментарий с правами диктатора. Вот об этой новости и спешил тебе сообщить, пане гетмане. Спешил со всех ног, через тернии и беды, оттого и вид у меня столь непотребный, как твоей милости было угодно заметить…

Хмельницкий неподвижными глазами уставился куда-то вдаль… Мысли метались в его голове, одна версия сменялась другой, но ничего путного не приходило на ум. Слишком уж сильным было потрясение.

Гетман не сразу разобрал слова монаха:

– Яви божескую милость: или сам скушай, или вели убрать с глаз долой, или разреши поесть! Голоден аки волк!

– О чем ты, панотче? – не сразу понял Хмельницкий. Монах с укоризненной улыбкой указал на глиняное блюдо, где лежала большая краюха ноздреватого серого хлеба с горкой соли и несколько ломтей сала вперемежку с кольцами ядреного лука, сочащимися «слезой».

– Брюхо сводит, так есть охота! – повторил он. – Сала не трону, ибо пощусь, а вот хлебушка бы, да с лучком…

– Господи! – схватился за голову гетман. – Да на здоровье! Прости, панотче, другой еды пока нет, еще не готова.

– А мне другой и не надо, – довольно промолвил монах, отломив кусок от краюхи. Щедро посыпав солью, он положил сверху луковое кольцо, слегка растер, чтобы сок стал соленым и пропитал мякиш сверху, после чего отправил в рот и стал смачно жевать, причмокивая от удовольствия. Так он постепенно покончил со всем хлебом и луком. На блюде остались лишь шматы сала с крохотной горсточкой соли.

– Ик! Будь благословенна рука дающего! – перекрестился монах. – Ну вот, сразу стало легче. Ибо лишь чревоугодие – смертный грех, а коли питаешься простою пищей, да только для поддержания сил телесных – это дело богоугодное… Что так не весел, пане гетмане? Вижу, потрясла тебя весть про Ярему?

– Не скрою, и впрямь потрясла, – тяжело вздохнул Хмельницкий. – Особенно потому, что были еще кое-какие сведения и о самом князе, и о странном советнике его, московите! И чем дольше думаю об этом, тем больше мне это не нравится!

Монах устремил на гетмана пронзительный, пристальный взгляд.

– Ясновельможный пане, выпытывать твоих секретов не хочу. Да и не мое это дело! Ибо, как гласит мудрость народная, «всяк сверчок знай свой шесток». Но если ты сам захочешь их мне поведать в тех пределах, какие позволительны, – может, и я сумею чем-то помочь: совет дать или навести на мысль. И не беспокойся, я тайны хранить умею, пан гетман это знает.

– Расскажу, панотче! Непременно расскажу, – заторопился Хмельницкий. – И вправду, твой совет может быть очень полезен! Итак, слушай: прошлым летом казаки покойного Кривоноса, царствие ему небесное, преследуя Ярему, захватили одного шляхтича, ляха Беджиховского…

Монах слушал с предельным вниманием, не отрывая от гетмана взгляда. Лишь его тонкие узловатые пальцы нервно сжимались.

* * *

Брови Иеремии медленно поползли кверху, он стиснул поводья с такой силой, что костяшки пальцев побледнели.

– Я надеюсь, пан первый советник шутит?! Право, сейчас не самое удобное время для этого…

– Я серьезен как никогда, княже. Повторяю: войско Хмельницкого нужно разгромить, нанеся тяжелые потери, но до конца не уничтожать. Окружить и вынудить к сдаче. А главное, непременно пощадить самого предводителя бунтарей и принять его на службу.

Главный региментарий Речи Посполитой настороженно посмотрел на меня, будто ожидая увидеть какие-то признаки умопомешательства.

– Пан Анджей переутомился, – решительно заявил он наконец. – В этом есть и моя вина: я позволил своему первому советнику буквально истязать себя, забыв об отдыхе. И вот результат! Пане, как только мы разобьем лагерь, извольте немедленно лечь спать. Это мой приказ!

– Однако, пока лагерь еще не разбит, могу я изложить твоей княжьей мосьци свои доводы?

– Кх-м! Пан полагает, что найдутся доводы, которые убедят меня не только помиловать этого лайдака, тысячу раз заслужившего самую жестокую казнь, но и принять его на службу Отчизне, приведя к присяге?!

– Полагаю, ясновельможный пан региментарий-диктатор!

Иеремия со стоном схватился за виски:

– Я был уверен, что мой первый советник больше ничем меня не удивит… Оказалось, я ошибался! Ну что же… Заслуги пана слишком велики, чтобы можно было относиться к его словам легкомысленно. Я внимательно слушаю!

– Чтобы достичь задуманного, нам нужно не только разгромить мятежников, но и до полусмерти напугать членов Сейма. Напугать так, чтобы у них тряслись руки и стучали зубы. Правильно, ясновельможный?

– Да, мы же с паном это подробно обсуждали, причем много раз! – пожал плечами князь, явно недоумевая, зачем я снова завел такой разговор.

– Так когда Сейм испугается сильнее: при известии о том, что Хмельницкий разгромлен, взят в плен и казнен, или что Хмельницкий вместе с уцелевшей частью войска присягнул на верность князю и Речи Посполитой и готов по приказу ясновельможного вместе с ним прибыть в Варшаву, если будет необходимо? – я лукаво улыбнулся. – Мне почему-то кажется, что во втором случае!

Глаза князя приоткрылись от изумления. Я продолжал:

– Это главная причина. Но есть и другая: ясновельможный сам знает, как упрямо местное население. Казнив Хмельницкого, мы не столько испугаем, сколько озлобим народ. Мятежный гетман станет для них настоящим героем, мучеником. Иконой, на которую молятся, прости господи за невольное кощунство… Нужно ли это князю, тем более королю? Поможет ли это миру и спокойствию в государстве? Ясновельможный сам легко найдет ответ.

Иеремия медленно покачал головой. В его взгляде смешались восхищение и испуг.

– Временами я ловлю себя на мысли, что пан Анджей не просто человек, а… Даже не знаю, как лучше сказать! Пану снова удалось сделать почти невозможное: переубедить меня! Матка Бозка, в самом деле, когда эти крикуны представят казаков Хмельницкого на варшавских улицах… А еще лучше – в своих собственных домах! – князь прыснул со смеху. – Ручаюсь, дело не ограничится дрожью в пальцах и стуком зубов. Им еще придется срочно менять штаны! Пане, вы гений, настоящий гений! Пусть так и будет. Ради государственных интересов иной раз можно помиловать даже последнего злодея. Вот только захочет ли он принять от меня эту милость? Надо отдать должное псу, он дьявольски горд и честолюбив.

– Пусть ясновельможный предоставит это мне. Если я смог переубедить твою княжью мосць, неужели не уговорю Хмельницкого!

Глава 35

Крымчак резко осадил лошадь, буквально слетел с седла и бросился к шатру. Подскочившие стражи встали в ряд, преградив дорогу и схватившись за сабли. Поднялся гвалт, привлекший внимание бея. Выйдя из-под навеса, он недовольным, визгливым голосом стал выяснять, что случилось. Спешившийся всадник отвечал, сверкая глазами и указывая куда-то вдаль. Бей встрепенулся, переспросил, велел дожидаться на месте и, низко согнувшись, приложив ладони к толстому животу, мелкой семенящей походкой зашел в шатер.

Вскоре он выглянул оттуда и махнул рукой, приказывая нарушителю спокойствия зайти. Стража расступилась, открыв проход. Крымчак точно так же низко согнулся, прижал руки к животу (только поджарому), вбежал мелкими шажками внутрь и упал на колени перед ханом, не смея поднять глаза.

Ислам-Гирей, неторопливо отхлебнув кислого молока из золотой чаши, оглядел разведчика и коротко, отрывисто приказал:

– Говори!

* * *

– Вот все, что мне ведомо, панотче. Большего узнать, к сожалению, не удалось… Может, люди московского государя, к коему я отправил Беджиховского вместе с посольством, когда оно отбыло в обратный путь, что-то другое и проведают. А мы словно в стену уперлись. Знаем лишь, что московит и вправду сделался первым советником Яремы; что баба его, самозванка, которую за царскую свояченицу выдают, все время вместе с ним в той самой крепости; что Ярема готовит много новых гусарских хоругвей…

– Про гусар ты точно не знаешь, пане, только предполагаешь! – не сдержавшись, перебил монах.

– Твоя правда, панотче, но для какой другой цели надо было заводить великое множество новых лошадей и отучать их от боязни пушечной пальбы? – пожал плечами Хмельницкий. – Словом, ясно, что Ярема затеял какую-то рискованную игру, все поставив на карту! Причем наверняка по наущению этого советника-московита. А теперь еще и известие, что он вытребовал себе особые полномочия! Все одно к одному! Но знать бы еще… В чем дело? – Хмельницкий вздрогнул, недовольно нахмурился, поворачиваясь ко входу. Но гневные складки на лбу гетмана сразу разгладились. – Входи, входи, Иване! Судя по тому, что явился без вызова, пришел ответ от господаря? – гетман указал на свиток, зажатый в правой руке генерального писаря.

– Ясновельможному гетману слава! – низко склонил голову Выговский. – Здрав будь, панотче! – последовал едва заметный кивок в сторону монаха. – Да, пане гетмане, письмо от Василя Лупула, доставлено только что. Дай боже, чтобы с теми известиями, которых ты дожидаешься! Я с него список не стал делать, решил сначала узнать, тотчас ли ты его прочтешь или немного погодя, если сейчас занят. Мне сказали, до твоей особы важный посетитель пожаловал! – губы генерального писаря скривила едва заметная усмешка, когда он оглядел убогую одежду монаха, потрепанную и запыленную.

– Твоя правда, гость мой важнее иных пышных персон! – строго ответил гетман. – Ты пока сделай список. Мне еще договорить с панотцом нужно, а как освобожусь, пошлю за тобой.

– Слушаюсь, пане гетмане, – Выговский вышел.

Служитель Божий проводил его цепким, колючим взглядом, плотно сжал губы, отчего лицо, и без того суровое, стало выглядеть зловеще.

– Панотче, я помню предостережение твое, данное в прошлом году! – торопливо сказал Хмельницкий. – Поверь, был бдителен! Но Иван ни разу не дал повода усомниться в себе. Напротив, неоднократно выказывал преданность свою и принес много пользы.

– Всякое бывает, конечно… – вздохнул монах. – И все-таки я по-прежнему уверен: он иуда! Внутренний голос так и вопиет! Впрочем, разговор сейчас о Яреме. Ты, пане гетмане, выслал бы дозорных, да как можно дальше, чтобы следили за всеми ляшскими отрядами. Чует сердце, скоро Ярему надо ждать в гости! Да вместе с этим самым паном московитом!

– Уже высланы, панотче. Еще до прихода твоего. За половиной дорог наши люди следят, за другой половиной – татары. Тракты, проселки, даже тропы – все под наблюдением.

– Что татары следят, знаю! – горько усмехнулся монах. – Отчего, по-твоему, я в таком виде к тебе явился, ободранный да в пыли вывалянный, умирая от голода и жажды?

Хмельницкий изумленно поднял брови, затем лицо его перекосилось, стало наливаться кровью:

– Так они, псы шелудивые, посмели ограбить служителя Божия?!

– И отменно! – вздохнул монах. – Коня отобрали вместе с дорожной сумой и заплечным мешком, все деньги, да заодно прихватили кожаную флягу с водой и куль с сухарями. Просил хотя бы воду оставить, на таком-то пекле, а они лишь смеялись и зубы скалили! Хорошо, догола не раздели, без срама обошлось. И даже не били особо, только пнули пару раз, и то вполсилы…

– Да я их! – взревел гетман, вскакивая. – Тотчас же к хану поеду, потребую разыскать и сурово покарать сих нечестивцев! И пусть только посмеет упереться!

– Уйми свой гнев, сыне, – махнул рукой святой отец. – Во-первых, гневаться – смертный грех. Во-вторых, никакого толку не будет. Кого искать, кого наказывать? Они для меня все на одно лицо, прости господи… – он перекрестился. – Хоть проведи мимо всю Орду по одному, не опознаю!

Гетман тяжело вздохнул, развел руками.

– Вот с такими союзниками приходится иметь дело, панотче… По крайней необходимости! Чтобы им пусто было! Но не печалься, дам тебе и хорошего коня, и охрану, чтобы больше никто не тревожил. Что думаешь делать, панотче? Куда теперь направишься?

– В Варшаве мне больше делать нечего, – столь же тяжко вздохнул монах. – Даже если Верещака никого не выдаст, сведений от него не будет. И то великое ему спасибо, столько успел сделать… Поеду в Киев, в Лавру. Нынче же вечером, как передохну немного и пекло спадет. А насчет охраны – благодарствую, не откажусь. Не хочу, чтобы второй раз обобрали, да за столь малый срок! Христианское смирение тоже ведь не беспредельно…

* * *

– Так ты сам все видел? Большой обоз?

– Очень большой, повелитель! Можно сбиться со счета, сколько там повозок! В каждую запряжены два коня. Ах, какие кони! Чок гюзель[49]49
  Очень хороший (тюркск.).


[Закрыть]!

– А что в повозках, не разглядел?

– Прости, великий хан, не было видно. Каждая сверху и с боков накрыта грубой тканью, которую эти гяуры называют дерюгой. Но, наверное, что-то ценное, ведь эти изнеженные собаки не могут обходиться на войне лишь самым необходимым, как мы!

– В каком порядке идут гяуры?

– Впереди – головной дозор из улан. Затем – около сотни гусар, за ними – тяжелые пушки. Я насчитал десять, каждую везут четыре лошади. Опять гусары, и вот за ними уже начинается обоз. С левой и правой стороны – уланы. И в хвосте – тоже уланы.

– Сколько улан, не считал?

– Трудно было точно посчитать, повелитель! Но по сравнению с тем, сколько храбрецов под твоим бунчуком, их немного. Совсем немного.

Губы Ислам-Гирея растянулись в торжествующей усмешке:

– Хорошая весть! За нее и хорошая награда.

Достав из сафьянового мешочка золотую монету, он бросил ее разведчику. Татарин поймал ханский дар на лету, поцеловал, приложил к середине лба, затем к сердцу, низко кланяясь.

Повелитель Крыма сделал жест, отпуская воина. Тот пятясь выбрался наружу.

Ислам-Гирей снова отпил кислого молока из чаши, вытер губы и хлопнул в ладоши. Один из стражников, стоявших сзади и по бокам от хана, подскочил и согнулся в поклоне, ожидая распоряжений.

– Позвать ко мне мурз и беев. Тотчас же! – приказал хан. И, тихо рассмеявшись, задумчиво произнес: – Гяур Хмельницкий посмел упрекнуть крымских батыров, что они ничего не делают? Интересно, что он скажет, увидев, какую огромную добычу мы захватили! И она достанется только нам! Ведь я ничего не скажу ему ни про этот отряд ляхов, ни тем более про обоз!