Текст книги "Первый советник короля"

Автор книги: Борис Давыдов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 19 (всего у книги 20 страниц)

Глава 42

«Черт возьми, скорее бы! Что они возятся! – раздраженно думал я, в который раз уже окинув взглядом парадный зал. – Сколько можно!» Напряженное ожидание, неизвестность буквально терзали, выводили из себя. Что они привезли – мир или войну?

Наконец в коридоре, ведущем от главного входа к залу, послышался едва различимый нестройный топот. Судя по звукам, шла целая толпа. Как там требовал князь? Не меньше пятнадцати человек и не больше тридцати? Зная польский гонор и привычку пускать пыль в глаза, можно не сомневаться: ровно три десятка! Ну, или очень близко к этому количеству.

«Их хорошо обыскали?» – мелькнула испуганная мысль. Разумеется, приказ был отдан, и можно не сомневаться, что Балмута, возглавлявший «внешний периметр» охраны, исполнит его в точности. Старого служаку не смутить и не запугать ни выражениями негодования – мол, перед тобой высшие сановники государства, как смеешь их касаться, – ни даже угрозами. «Пшепрашем, имею приказ!» – и все тут… Но вдруг его люди ограничатся лишь ощупыванием корпуса, а у кого-то из депутации в рукаве или за раструбом сапога припрятан маленький пистолетик? Один-единственный точный выстрел – и конец «узурпатору»… Надо быть предельно внимательным! Я придвинулся ближе к князю, чтобы в случае необходимости мгновенно оттолкнуть или сбить с ног, уводя с линии прицела.

Топот нарастал, теперь он был хорошо слышен даже через плотно закрытые двери. Я торопливо обвел глазами всех присутствующих. Мои ребята во главе с Тадеушем не подкачали: хоть лица у них были строгими и сосредоточенными, но без тени страха или излишней нервозности. А вот пан Дышкевич волновался, и сильно! Про Груховского с Качиньским и говорить нечего: мысленно уже представляли себя, наверное, в камере… Если не на эшафоте.

Потом створки дверей медленно распахнулись. Вошел управитель.

– Депутация Высокого Сейма до твоей королевской милости! Просит принять!

Было видно, что эти слова дались ему нелегко, он буквально заставил себя произнести королевский титул. Как ни крути, с точки зрения закона бедняга сейчас совершал самую настоящую государственную измену! Пусть главная ответственность на князе… то есть бывшем князе, но и ему в случае чего мало не покажется. Сказал – отвечай за сказанное, и все тут.

Вишневецкий вскинул голову. Ноздри его затрепетали, пальцы судорожно сжались.

– Пусть ясновельможное панство войдет! – голос прозвучал спокойно, но с какой-то строгой, величавой торжественностью.

И посланцы Сейма вошли, изо всех сил стараясь хранить внешнее достоинство, граничащее с высокомерием. В роскошных одеждах, с гордой осанкой, смотря по сторонам так, будто прибыли вершить суд, награждать и карать, а не принесли ответ на ультиматум. Да, порода есть порода, а гонор есть гонор. Тот самый, благодаря которому сначала возникла, а потом была благополучно похерена великая держава «От можа до можа»… Стоп! Ведь теперь все может пойти по-другому! Чувствуя, как учащенно заколотилось сердце, я буквально впился глазами в делегатов. С каким известием они прибыли?!

Гулкое эхо шагов разносилось по залу. Впереди шел грузный широкоплечий пан в расшитом золотой нитью кунтуше, с курчавой черной бородой, которая обильно засеребрилась – впрочем, как и виски. В его пронзительном взгляде, устремленном на Вишневецкого, смешались гнев, усталость и какое-то равнодушное, покорное смирение.

– Великий маршалок Казановский! – шепнул мне на ухо Тадеуш.

Иеремия выдержал этот взгляд с потрясающим спокойствием. Мне даже показалось, что он едва заметно улыбнулся.

– Приветствую пышное панство! – громко и четко сказал Вишневецкий, когда все депутаты вошли в зал и наступила тишина. – Я готов выслушать волю Сейма со всем вниманием и учтивостью. Итак, ясновельможный пане маршалок? – он вежливо кивнул Казановскому.

Бородач тяжело, хрипло задышал, его лицо побагровело… Было видно, каких нечеловеческих усилий стоит ему сохранять спокойствие. Кое-как взяв себя в руки, Казановский произнес:

– Сейм самым тщательным образом изучил требования ясновельможного князя. После долгих и жарких споров было принято решение… – великий коронный маршалок перевел дыхание и буквально через силу договорил: – согласиться с ними, избрать князя Иеремию-Михаила Корибута-Вишневецкого королем и внести все необходимые изменения в законы Речи Посполитой. Вот документ, где все это обозначено и заверено большой государственной печатью, – дрожащей рукой он протянул свиток. Тадеуш торопливо приблизился, с поклоном принял документ и передал Вишневецкому.

Иеремия развернул пергамент и внимательно вчитался. В зале повисла мертвая, гнетущая тишина… Все затаили дыхание. Потом Вишневецкий удовлетворенно кивнул головой:

– Да, все так и есть. Мои условия приняты. Хвала Матке Бозке!

Не сговариваясь, многие десятки людей выдохнули одновременно… Груховский с Качиньским торопливо закрестились, что-то беззвучно шепча. Пан Дышкевич утер пот, обильно выступивший на лице. До каждого находившегося в этом зале только сейчас в полной мере дошло, какое грандиозное, значимое событие свершилось, какой крутой поворот сделала история.

Маршалок, не выдержав, возбужденно выкрикнул со слезами на глазах:

– Пусть новый король знает, что мы не струсили! Езус свидетель, мы пошли на это страшное решение от безысходности и отчаяния, с болью в сердце, только подчиняясь чрезвычайным обстоятельствам и диктату грубой силы, чтобы уберечь любимую Отчизну от чудовищного кровопролития! Наша совесть чиста, а вся ответственность за возможные последствия пусть падет на голову того, кто в угоду своему честолюбию растоптал законы и заветы предков!

В эту минуту я искренне восхищался им. Храбр и благороден… Жаль, если такой человек останется врагом. Надо будет постараться переубедить его, перетащить на нашу сторону.

– Панове, никто не посмеет усомниться в вашем мужестве. А история и потомки воздадут вам должное! – торжественно произнес Вишневецкий. – Поскольку это решение не страшное, а мудрое. Надеюсь, вы сами это поймете в скором времени, и тогда горечь исчезнет из ваших сердец. Не нужно опасаться тирании! Клянусь ранами Создателя, что буду править разумно и справедливо, охраняя законные права и вольности подданных моих, употребляя врученную мне власть лишь для блага государства. – После небольшой паузы Иеремия снова заговорил: – Путь был долгим, панство наверняка устало. Прошу до покоев, отдохнуть и подкрепиться, – он жестом подозвал к себе управителя и отдал распоряжения. – А мне необходимо приватно обсудить кое-что с паном первым советником. Мы еще увидимся за вечерей, панове!

Глава 43

Честно говоря, совершенно не хотелось что-либо обсуждать. Меня сейчас переполняло ликование, смешанное с безмерной усталостью и каким-то странным чувством опустошенности. Очень хотелось уйти куда-то и просто лечь, закрыть глаза… Все-таки чудовищное психологическое напряжение не проходит бесследно. Рано или поздно организм взмолится об отдыхе… даже у такого человека, как я.

Встретившись взглядом с его королевской милостью, я сразу же понял, что Вишневецкий тоже устал – страшно, безумно. Он держался из последних сил. Может быть, его слова – лишь предлог, чтобы покинуть это многолюдное сборище и хоть немного отдохнуть? Я последовал за ним и убедился, что был прав, когда уже в коридоре, ведущем к его кабинету, где нас не могли видеть чужие глаза, князь – точнее, уже король – умоляюще произнес:

– Позвольте опереться на руку пана! Мне кажется, я сейчас упаду. Не сердитесь на мою слабость…

У меня не было ни сил, ни желания сердиться. Да и за что? Если даже я от нервного перенапряжения валился с ног, в чем виноват новоиспеченный монарх Речи Посполитой? У каждого человека есть предел, который не переступишь.

– В мой кабинет, пане… Там мы сможем отдохнуть. О Езус, как же я устал! – вздохнул Иеремия, утирая холодный пот со лба. – Стыд-то какой! Взял и раскис, будто слабый мальчишка.

– Твоей королевской милости нечего стыдиться. Ведь человек не из железа сделан! – успокоил я, воспрянув духом при упоминании об отдыхе. Сесть в кресло, откинуться на спинку, вытянуть затекшие ноги…

«Ага, как же! Сидеть в присутствии короля! – съехидничал внутренний голос. – Совсем обнаглел!»

«А вот сяду, и все тут! – рассердился я. – В крайнем случае попрошу награду в виде такой привилегии. И для меня, и для всех потомков. Как в „Принце и нищем“. И пусть только попробует отказать!»

Уподобляться благородному рыцарю Майлсу Гендону не пришлось: когда мы оказались в кабинете, Иеремия сам предложил мне сесть – сразу же после того, как я помог ему опуститься в любимое кресло. Само собой, я не стал ломаться и заставлять упрашивать, произнес только с должной почтительностью: «Благодарю твою королевскую милость».

Вишневецкий медленно покачал головой. У него был вид человека, который с трудом проснулся и еще не вполне уверен, спит он или бодрствует.

– Я – король… – тихо произнес Иеремия, глядя на документ, который он по-прежнему держал в правой руке. – Матка Бозка, подумать только, я – король! И не жалкая декоративная фигура, как прежде, а полноправный властитель! Голова идет кругом… Хочется ущипнуть себя, чтобы убедиться, что это не сон!

– Это не сон, это явь! – улыбнулся я. – Да, теперь твоя королевская милость имеет всю полноту прав и привилегий. А надменный Сейм отныне вынужден оказывать королю все подобающие почести и склоняться перед его волей. Мы сделали это!

Вишневецкий поспешно утер ладонью слезы, предательски заблестевшие на глазах. Я мысленно одобрил: все верно, хоть человеческая слабость понятна и естественна, подданные не должны видеть слез монарха. Даже находясь в единственном числе, да еще в ранге первого советника.

– Да, мы сделали это! Пан Анджей, верный мой помощник, дорогой мой друг! – голос короля дрожал от волнения. – Как найти слова, чтобы выразить бесконечную благодарность? Увы, тут не хватило бы даже красноречия Цицерона! Пусть пан без всяких стеснений требует любой награды, любых почестей и привилегий! Даю слово: я исполню его пожелание, если это будет в человеческих силах.

«Ну же, Андрюха! – возопил внутренний голос. – Пользуйся случаем!»

Я, приказав ему заткнуться, с улыбкой покачал головой:

– От всей души благодарю твою королевскую милость, но у меня и так есть все необходимое. Если же в чем-то возникнет потребность, для себя самого или семьи, непременно обращусь с просьбой… В конце концов, я стремился не к наградам и титулам, а к тому, чтобы изменить ход истории ради блага наших государств. И вот теперь, с Божьей помощью, это стало возможным!

– Совершенно верно! – воскликнул Иеремия, глаза которого буквально засияли. – Вместо будущих смут, раздоров и разделов наше Отечество ждет слава и процветание. И все – благодаря уму, мужеству и прозорливости пана первого советника! Ах, сколь велика милость Создателя, избравшего пана орудием своим и перенесшего в нашу эпоху… – Его голос, задрожав, прервался. После недолгой паузы король договорил: – Прошу прощения, я до сих пор очень волнуюсь. И эта дьяблова слабость все не отпускает… – Вишневецкий вдруг лукаво усмехнулся. – Думаю, бокал-другой хорошего вина – именно то, что нам сейчас будет полезно. Пан помнит, надеюсь, про дар моего прадеда?

– Помню, твоя королевская милость.

Иеремия расплылся в улыбке:

– Вот сейчас мы и оценим его по достоинству! Минутку терпения… – Он поднялся, опершись на подлокотник. Я хотел вскочить, чтобы помочь ему, но король жестом велел оставаться на месте. Все еще неуверенно ступая, он пошел к шкафу, на ходу доставая ключ. Вскоре из среднего отделения был извлечен тот самый сосуд, с большой печатью на горловине. За ним – два высоких бокала на витых ножках.

«Честь-то какая, Андрюха, сам король тебя обслуживает! – опять не утерпел ехидный голос. – И это вся награда? Ох, дурень ты непрактичный! Ладно, ладно, умолкаю…»

– Уверен, что прадед сейчас смотрит на нас с небес и одобряет! Ведь повод – як бога кохам, лучше не придумаешь! – торжественно произнес Вишневецкий, поставив сосуд и бокалы на столик и снова садясь в кресло. – Пан согласен со мной?

– Полностью согласен! Однако не опасно ли пробовать незнакомое вино? – Профессиональные навыки, накрепко вбитые на уровне инстинктов, вдруг властно напомнили о себе. – Прошу прощения, жизнь и здоровье твоей королевской милости слишком ценны, чтобы рисковать попусту.

Брови Иеремии изумленно взметнулись.

– Что пан первый советник имеет в виду? Неужели он подозревает, что мой прадед мог передать своим потомкам отраву?! – его голос загудел от возмущения, налившись силой.

– Нет-нет, я вовсе ни в чем не обвиняю прадеда твоей милости, мир его праху! – заторопился я. – Просто разумная осторожность, не более. К этому сосуду никто не имел доступа? Печать не тронута?

– Кроме меня – абсолютно никто, и печать в полной сохранности, пан может убедиться лично, – уже более спокойно произнес Иеремия, хотя недовольные нотки в его голосе все-таки чувствовались.

Я верил ему, но все же предпочел убедиться. Действительно, никаких следов «несанкционированного доступа»… во всяком случае, тех, которые можно было бы обнаружить визуально без помощи сильной лупы. Ладно, рискнем! В конце концов, что могло случиться с вином, даже за столь долгий срок хранения? Это же не скоропортящийся продукт! А предположение, будто предок мог передать собственному сыну и наследнику отравленное вино, действительно нелепо, тут король абсолютно прав…

– Если у пана еще остались какие-то сомнения, я могу вызвать слугу и приказать, чтобы он первым попробовал! – теперь в голосе Иеремии слышались усталость и обида.

– Нет, это будет совершенно излишне! – примирительно-торжественным тоном произнес я, приложив руку к сердцу и склонив голову.

Вишневецкий улыбнулся:

– Ну, вот и хорошо! Я понимаю, пан первый советник беспокоится обо мне, но, право, не стоит заходить слишком далеко.

И сам сломал печать, а затем, немного повозившись, откупорил сосуд. Я хотел предложить свои услуги, но король решительно отказался:

– Позвольте оказать пану Анджею эту честь! Тысячу раз заслуженную!

Он также сам разлил вино по бокалам. Оно было темно-рубиновым, а божественный аромат, который хорошо ощущался даже на расстоянии, заставил сглотнуть слюну.

Король поднял бокал и торжественно произнес:

– За успех великого задуманного дела!

– За успех! – откликнулся я и, дождавшись, пока он начнет пить, тоже неторопливо осушил бокал, смакуя каждый глоток. Боже, какой восхитительный вкус! Самое настоящее блаженство! Пусть за это простятся все грехи покойному праде…

Сигнал тревоги все-таки завыл в мозгу пронзительной сиреной. Увы, слишком поздно…

Глава 44

Я все понял в ту долю секунды, когда увидел в глазах Вишневецкого, устремленных прямо на меня, мучительную боль, смешанную со стыдом и какой-то затаенной, ликующей радостью. И почти сразу же почувствовал металлический привкус во рту. Хотел вскочить, но мышцы и кости будто стали ватными. В ушах раздался звон, нараставший с каждой секундой. И сквозь него пробивались слова:

– Мне невыносимо стыдно, пане. Я противен сам себе. Поверьте, я очень хотел избежать этого… К сожалению, другого выхода нет. Не в порядке оправдания, а только для того, чтобы снять с души лишнюю тяжесть, я все объясню. У пана есть еще несколько минут, он успеет услышать и понять.

Больше всего мне хотелось обрести былую силу и быстроту реакции. Хоть на пару секунд! Этого времени хватило бы с лихвой, чтобы сломать шею подлой твари. К сожалению, оставалось только смотреть на него, вложив в свой взгляд все, что хотелось бы произнести: увы, язык тоже отнялся.

– Я ничуть не солгал насчет вина. Оно действительно оказалось очень хорошим, правда? И абсолютно безвредным. Яд был налит в один из бокалов сразу после получения известия о прибытии депутации. Всего пара капель, этого достаточно. Он совершенно прозрачный, бесцветный, не имеет ни вкуса, ни запаха, действует даже после полного высыхания и почти мгновенно, в чем пан Анджей убедился. Я берег его для себя, на случай неудачи нашего замысла. Изготовлен во Флоренции, славной такими делами… впрочем, не буду отвлекаться. Мне оставалось лишь не перепутать бокалы. Пусть пан простит меня, если может. Повторяю: мне больно и стыдно. Но пан слишком умен, прозорлив и безжалостен. Такой советник опасен для короля. Особенно если король наконец-то стал настоящим властителем. Свита не должна затмевать монарха! – Вишневецкий гордо вскинул голову, и я даже в эту минуту, несмотря на весь ужас своего положения, невольно восхитился им. Нечего сказать, хорошего короля посадил на трон… к своему же горю! – Кто поручится, что такой человек не пожелает в будущем занять место своего повелителя? Можно отправить его в почетную отставку или даже заточить в тюрьму, но он и тогда будет опасен! Безвредны только мертвецы. Это первая причина…

Иеремия торопливо отпил еще глоток вина, освежая горло, пересохшее от волнения.

– Вторая причина – религия. Неужели пан был настолько наивен, что поверил, будто я, истинный католик, всерьез стану домогаться дружбы и союза с Московией? Нет, тысячу раз нет! Можно лишь временно притворяться, в интересах дела. Царь-схизматик никогда не будет мне ни другом, ни союзником. Да, теперь Речь Посполитая, избавленная от вечных свар и раздоров, избежит опасностей и станет еще могущественнее. За это я вечно буду благодарен пану Анджею. Но это могущество позволит нашему отечеству одолеть Московию и вернуть ее в лоно католической церкви! – глаза Иеремии засияли безумным фанатичным огнем. – Ради этой великой цели я не пожалею ни сил, ни самой жизни! Но, разумеется, сначала изведу схизматскую ересь в моих русских воеводствах. Если понадобится, огнем и мечом! Хмельницкий и его полковники либо перейдут в католичество, либо потеряют головы. Разумеется, пан Анджей попытался бы мне помешать. Вот почему пришлось воспользоваться ядом…

Все самые крепкие и черные слова, которые только можно было мысленно произнести, я произнес. По своему адресу. Боже, как я, матерый волк, мог так обмануться! Лопухнулся, как сопливый салажонок… Поверил, будто князь внял моему красноречию и голосу разума… Как мог забыть, что фанатик всегда останется фанатиком! Хотелось надавать самому себе пощечин, но проклятая рука висела, как перебитая ветка.

Звон в ушах нарастал неумолимо, перед глазами начало темнеть. Не хватало воздуху.

– Наконец, третья причина… Я не слепой и не глухой. Я видел, какие взгляды украдкой бросала на пана княгиня. Слышал имя, произнесенное ею во сне… Пока пан был мне нужен, с этим можно было мириться. Тем более что пан Анджей благоразумно не делал встречных шагов. Теперь же, когда я стал королем… Жена Цезаря должна быть вне подозрений! – в голосе Иеремии прорезался лязг металла.

Я, задыхаясь, мысленно застонал и помянул ясновельможную княгиню Гризельду, то есть уже королеву, такими словами, от которых ее ушки жарко зарделись бы.

– Будет объявлено, что мой первый советник скончался от внезапного сердечного приступа, переутомившись на службе королю и отечеству. Не сомневайтесь, я устрою пану самые пышные похороны! – теперь в голосе Вишневецкого звучало неприкрытое сострадание. – Не беспокойтесь также за семью. Даю слово короля, супруга и сын пана всегда будут под моей защитой и покровительством. Это мой святой долг, и я его исполню… Прощайте, пане! – его голос задрожал. – Я буду вечно молиться за вас! Как мне будет вас не хватать! О Матка Бозка…

И этот негодяй вдруг разрыдался, закрыв лицо руками. Он трясся всем телом, всхлипывал, твердил сквозь слезы:

– Я отравил друга, единственного друга! Простите, пане! Ради всего святого, простите! У меня не было иного выхода!

Меня мутило от действия яда, от ненависти и от брезгливой жалости. Очень хотелось простонать: «Хрен с тобой, сволочь, прощаю, только заткнись! Не трави душу, дай умереть спокойно!»

А потом я действительно умер.

Не было никакого светлого тоннеля. Не было родственников и друзей, покинувших мир до меня. Только абсолютная, непроглядная чернота.

«Анжела!» – послал я отчаянный призыв своим угасающим сознанием. Будто надеялся, что случится чудо и я снова, хоть на ничтожное мгновение, увижу ее и сына…

Тишина. Мрак. Вечность.

* * *

Через какое-то время, похоже, я воскрес и начал умирать снова. На этот раз уже «правильно»: теперь я отчетливо видел тот самый тоннель, в конце которого меня ждала Анжела. В какой-то странной, незнакомой одежде, с изменившимся (видимо, от горя) лицом, которое стало резче и суровее. И ее волосы, всегда приводившие меня в восторг, были упрятаны под диковинную шапочку… Господи, да это же врачебная униформа! Что с ней случилось?!

Я изо всех сил звал ее. Твердил, что безумно люблю. Просил прощения за все обиды, вольные и невольные, которые нанес ей. Клялся, что если останусь жив каким-то чудом, то буду носить на руках, пока смерть не разлучит… Знал и понимал, что это было нелепо, просто глупо. Ведь с моих губ не срывалось никаких звуков, даже самого слабого шепота. Но ничего не мог с собой поделать.

А потом все снова задернулось непроницаемой шторкой… Только теперь она была какого-то мутного, красноватого оттенка.

Затем эта шторка начала медленно светлеть. В ушах раздался звон, сначала едва заметный, а потом начавший усиливаться. И я ощутил боль – тоже совсем слабую поначалу…

– Анжела! – снова выкрикнул я. И, к своему ликованию, смешанному с недоверчивым страхом, понял, что на этот раз крик получился не беззвучным.

– Господи! Анжела Борисовна, он очнулся! – ахнул кто-то сбоку. Точнее, ахнула: голос был женским.

– А я что говорила? – послышался еще один женский голос, усталый, но явно довольный, от звука которого я содрогнулся всем телом. – Ну, теперь Тадеуш Брониславович не отвертится! Коньяк он проспорил.

«Анжела?! Тадеуш?!» – подумал я, прежде чем снова провалиться в забытье. Слишком сильным оказалось потрясение.

Угасающее сознание успело различить слова, произнесенные тем же безумно знакомым и дорогим голосом:

– Честное слово, впору позавидовать моей тезке. Счастливица! Как он ее любит! Бывают же такие мужики…