Текст книги "Первый советник короля"

Автор книги: Борис Давыдов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 20 страниц)

Глава 26

Стоял ясный, в меру холодный день.

Колокольный звон, смешанный с пронзительным ревом труб, грохотом барабанов и ликующим людским гомоном, плыл над Белой Церковью. Конные сотни в строгом порядке проходили по главной площади, радуя глаз безукоризненным видом, исправностью амуниции и сбруи. Стук многих тысяч копыт, скрип обозных и пушечных колес, блеск наконечников копий, прапоры, реющие над головами, – все это пробуждало древние инстинкты, заставляя кровь быстрее бежать по жилам, а глаза – загораться.

– Сила… Господи, сила-то какая! – восторженно твердили горожане.

– Полтавский полк! За ним – Черниговский! А следом – Гадячский! – подсказывал посланнику московского царя генеральный писарь.

Дьяк Бескудников одобрительно кивал, подмечая: и впрямь не врал самозваный гетман, великая силища собрана под его булавой! Вон, конца-краю конникам не видно. А у него же еще и пешие воины есть, и пушек изрядно… Так и нужно будет доложить в Москву.

– Ну как, дьяче, убедился? – вежливо, но с различимой натугой в голосе спросил Богдан. – Вот оно – войско мое! Повергшее в прах гордых панов польских! Много людей? Хороши ли?

– Много! – кивнул Бескудников. – И сами виду отменного, и кони добрые. Вижу, постарался ты изрядно, о том государю в точности отпишу… А где же сын твой, отчего зрелищем этим не любуется? Аль захворал?

– Захворал! – кивнул гетман, окаменев лицом. – И тяжко.

– Вот горе-то… Бог даст, выздоровеет. Я о том обязательно помолюсь.

– Благодарствую, дьяче.

Бескудникову очень хотелось спросить, что же произошло меж гетманом и женой его (точнее, полюбовницей), по какой причине отправил ее в монастырь и не отправка ли эта стала причиною недуга гетманского сына. Но хватило ума промолчать. Во-первых, все-таки посланец государя, а не баба любопытная. Во-вторых, еще обидится, в гнев впадет… Лучше не рисковать попусту.

Такими же мыслями был охвачен Степка, стоявший немного поодаль. Новика терзали угрызения совести: сдержался бы тогда, промолчал – глядишь, сын гетманский не впал бы в ярость, не выскочил бы из покоев, словно безумный… Господи, да что стряслось-то потом?! Чует сердце, ничего хорошего… Вон какое лицо у гетмана, словно в собственную могилу глядит.

* * *

Генеральному писарю удалось сделать почти невозможное: сохранить происшествие в тайне. Кроме него самого, гетмана, Тимоша и стражи, что стояла у дверей гетманской опочивальни, больше никто ничего не узнал.

Прежде всего Выговский приказал двум казакам отвести рыдающего гетманенка в его покои, запереться изнутри и глаз не спускать, следя, чтобы не сотворил с собой чего худого.

– Успокойте его, воды дайте… или горилки. Будет буйствовать или рваться наружу – свяжите, заткните рот! Это приказ! – топнул, увидев растерянность в глазах стражей. – Я отвечаю. И никому ни полслова о том, что здесь видели, а то в два счета голов лишитесь! Поняли?!

Затем велел оставшимся (их тоже было двое) неотлучно находиться у дверей, никого не впускать и быть готовыми войти по первому его зову.

– Так пан гетман-то приказал никому не входить… – растерянно промолвил казак.

– Я за все в ответе! Гетман пока не в себе, сам не понимает, что говорит. Ну, с богом! – перекрестившись, генеральный писарь распахнул дверь и быстро переступил порог. До перепуганных казаков донесся яростный рык Хмельницкого, после чего дверь захлопнулась… Как ни напрягала слух стража, различала лишь обрывки фраз. Сначала разговор шел на повышенных тонах, потом все стихло… Казакам почудился даже горький плач, но они решили, что померещилось.

А через какое-то время Выговский выглянул наружу:

– Заходите, быстро! Надо управиться поскорее, пока не окоченела…

Тело покойницы, подогнув ноги к животу, спрятали в большой сундук, из которого вынули постельное белье. Сверху положили свернутый окровавленный ковер. Кое-как утрамбовали, прикрыли крышкой, крепко обвязали веревкой.

Пыхтя от натуги, снесли вниз, погрузили в возок, подогнанный к самым дверям. Кучеру велели удалиться, его место занял один из казаков. На все недоуменные вопросы отвечали одной-единственной фразой: «Воля пана гетмана!»

Затем генеральный писарь вывел бледную, трясущуюся Дануську в наспех накинутой куньей шубе (первый подарок госпожи, начавшей выполнять свое обещание – озолотить верную камеристку). Ее усадили в возок, рядом с сундуком. Второй казак сел туда же.

– Если жить хочешь – молчи и выполняй все, что скажут, – тихо и сурово произнес Выговский. – И благодари судьбу, что легко отделалась! Пани твоя, обманщица и блудница, получит по заслугам, а тебе ясновельможный гетман милостиво дарует жизнь. Более того, велел собрать для тебя какой-никакой скарб: одежду, посуду, белье… Вон, в сундуке. А это деньги на первое время, от его же гетманской милости. – Он торопливо сунул камеристке небольшой мешочек, туго перевязанный тесьмой. – Хотя будь моя воля – раздели бы тебя догола, выпороли в кровь и прогнали! Жаль, пан гетман по-иному мыслит. Но запомни, пся крев: чтобы больше тебя здесь не видели! Заботься о себе сама, а пану гетману не смей досаждать.

– Милостивый пане, Езус свидетель: невиновная я, меня заставили… – начала было всхлипывающая Дануся.

– Трогай! – рыкнул Выговский. Казак взмахнул кнутом, кони рванулись вперед.

На рассвете генеральному писарю, который провел бессонную ночь и выпил изрядное количество горилки, утешая пьяного, убитого горем гетмана и доказывая, что на все воля Божья и что надо взять себя в руки, непременно присутствовать на большом смотре, дабы посланец русского государя был доволен, вернули тот мешочек с деньгами. Казак, опасливо оглядевшись по сторонам, прошептал:

– Все сделано, как велел пан! Спустили в прорубь.

– И ту и другую? – на всякий случай уточнил Выговский, отчаянно борясь с зевотой.

– А то как же!

– Вместе с шубой, как я приказывал?! – голос генерального писаря стал зловещим. – Говори правду! Знаю вас, подлецов! Лишь бы пограбить! А что ниточка потянется, вам и дела нет.

– Вместе, господь свидетель! Нешто не понимаем… Хоть и жаль было, шуба-то дорогая…

– Ну ладно! Поверю.

Выговский кое-как распустил тесьму (пальцы дрожали от сонной одури и выпитого спиртного), достал из мешочка горсть монет.

– Вот, возьми. Тебе и остальным троим, за верную службу. Но помни: если хоть одна живая душа узнает…

– Могила! – закрестился казак.

– Вот именно. Будет вам могила. Так и передай другим, чтобы языки за зубами держали! Учти: искать болтуна не стану, казню всех.

– Передам, пане…

* * *

Было объявлено, что гетман Войска Запорожского, прогневавшись на пани Елену за непослушание и вздорный нрав, а паче всего – за стремление поссорить его со старшим сыном и наследником, передумал жениться на ней, удалил от своей особы и приказал более на глаза его не являться. Осознав вину и раскаявшись, пани тотчас уехала в уединенный монастырь, чтобы принять постриг и замаливать грехи. Взяла с собою и наперсницу свою, камеристку, которая не пожелала расставаться с госпожой.

Конечно, поверили не все. Но кто умнее, предпочел помалкивать. А нескольких покоивок, которые безо всякого злого умысла, просто по неистребимой женской склонности к болтовне наговорили лишнего, недоумевая, отчего же пани Елена уехала так спешно, ночью, без вещей, потихоньку отвели в подвал и жестоко выпороли канчуками, задрав подолы. После чего, вволю наревевшись, те зареклись даже думать об отъезде несостоявшейся пани гетманши, не то что обсуждать вслух. Слишком уж сильно болели и зудели настеганные места… Да и угроза укоротить в следующий раз языки подействовала.

Глава 27

– Я слушаю пана со всем вниманием, – голос Хмельницкого прозвучал твердо и четко. Гетман старался сохранять внешнее спокойствие, но темные круги под глазами, морщины, ставшие более многочисленными и глубокими, а также засеребрившаяся в черных волосах седина – все это выдавало душевную скорбь, терзавшую его.

Брюховецкий почтительно склонил голову.

– Недавно милостивому пану гетману было угодно удовлетворить просьбу мою и принять к себе на службу. Тогда же он сказал, что поразмыслит, где меня лучше использовать… – на мгновение шляхтич запнулся, словно не был уверен, нужно ли говорить то, что было задумано. Но потом продолжил: – Видимо, по причине большой занятости пана гетмана решение еще не принято, поэтому я сам осмелюсь попросить: пусть мне поручат сопровождать пана Тимоша ко двору молдавского господаря! Путь далек и небезопасен, сыну пана гетмана нужна будет надежная охрана.

Хмельницкий невольно вздрогнул, несмотря на всю свою выдержку. Господи, ведь точно такие же слова говорила ему Елена! Сердце словно сжала ледяная рука, шевельнулось недоброе подозрение.

«Они столько времени были наедине… Кто знает!»

– Пан полагает, что у меня недостаточно надежных людей, способных уберечь моего сына? – гетман постарался произнести эту фразу спокойно, но голос вышел неестественно хриплым, даже злым.

– Ничуть не сомневаюсь, что их более чем достаточно. И все же покорно прошу удовлетворить мое ходатайство! Клянусь, буду охранять пана Тимоша не жалея сил, глаз не смыкая. А коли ему будет угодно, по пути могу также учить сабле…

– Но в чем настоящая причина? – не сдержавшись, излишне резко спросил Богдан, подался вперед. – Пан же недоговаривает, или я ошибаюсь?

Наступила тишина. Потом Брюховецкий негромко ответил:

– Мне бы очень хотелось хоть на краткое время оказаться подальше от этих мест… А почему – пан гетман сам поймет, он же умный человек.

Хмельницкому будто выплеснули в лицо целый ушат ледяной воды. Кожу опалило не то нестерпимым жаром, не то лютым холодом. Заскрипев зубами, гетман вскочил, приблизился вплотную к шляхтичу.

– Так пан все знает?!

– Я могу лишь догадываться, что случилось с пани Еленой. Но думаю, не ошибаюсь. Ее больше нет в живых. Что же, не смею осуждать пана гетмана. Как говорят хлопы: «За что боролась, на то и напоролась». Это судьба. Она сама ее выбрала.

– И пан так спокойно об этом говорит, ничего не опасаясь?!

Брюховецкий пожал плечами:

– Думаю, пресветлый гетмане, ты уже не раз убеждался, что я не из трусливых.

– Боже мой… – Хмельницкий хрипло задышал, стиснув кулаки. – Сам не понимаю, что мешает мне кликнуть стражу и приказать отрубить пану голову!

– Мешает ум и совесть, – со вздохом произнес Брюховецкий. – Ты можешь быть суровым, даже жестоким, но ты не трус и не подлец, пане гетмане. В этом-то все и дело.

Ему очень хотелось добавить: «Вот будь на твоем месте генеральный писарь, я не рискнул бы! Поскольку пан Выговский именно трус и подлец». Но эти слова не были произнесены. Брюховецкий инстинктивно почувствовал: не стоит, это может быть той самой пресловутой соломинкой, которая ломает спину верблюду.

Богдан застонал, стиснув виски. Он сейчас ненавидел этого человека, негодовал из-за его неслыханной дерзости – и в то же время чувствовал к нему огромное, безмерное уважение. «Если бы все мои полковники были такими…» – с бессильной тоской подумал Хмельницкий.

– На бога… – Переведя дух, гетман продолжил дрожащим, почти умоляющим голосом: – Заклинаю пана сказать правду! Между вами… – Он умолк, не решаясь договорить.

– Между нами ничего не было, клянусь шляхетской честью! Не скрою, пани Елена в дороге сводила меня с ума и пробуждала страстное вожделение. Но я даже пальцем до нее не дотронулся. Ты можешь верить мне, ясновельможный гетмане, можешь не верить, но я не лгу.

– Я верю пану! – после короткой паузы тихо сказал Хмельницкий. – Но мне хотелось бы знать почему. Если пана сжигала страсть, а свидетелей не было… – Внезапно разозлившись, он почти выкрикнул: – Ручаюсь, пани Елена не возражала бы!

– Она не только не возражала бы, она открыто намекала, что сама этого хочет, – вздохнул шляхтич. – Прости, пане гетмане, что говорю о таких неприятных вещах, но это правда.

– Тогда тем более – почему?!

– Потому что это была твоя женщина. А я был у тебя в долгу. Ты обошелся со мной великодушно и благородно, так неужели я отплатил бы черной неблагодарностью? Проше пана гетмана, мне даже удивительно, что приходится объяснять столь элементарные вещи! – голос Брюховецкого зазвенел от возмущения.

Гетман внезапно улыбнулся, хоть было видно, что это далось ему с большим трудом.

– Право, такие люди возвращают мне веру в род человеческий! Благодарю за прямоту и честность. Я согласен, пусть пан возглавит охрану гетманыча. Прошу лишь об одном… – и Хмельницкий, умолкнув, многозначительно приложил палец к губам.

– Я не из болтливых! – со сдержанной строгостью произнес Брюховецкий.

* * *

Великий канцлер Оссолинский с недоумением и растерянностью смотрел на небольшой короб, обитый темным бархатом. Посреди крышки была приклеена полоса бумаги с его именем и титулом, а также припиской: «Передать в собственные руки».

– Откуда это взялось? – недовольно спросил он мажордома. – Кто принес?

– Не могу знать, проше ясновельможного пана! – виновато развел тот руками. – Оставили у черного хода, а кто и когда – одному Создателю известно. Я всех слуг спрашивал, клянутся, что ничего не видели и не слышали. А выбросить или открыть без воли ясновельможного пана не посмел… Вдруг там что-то важное!

– Полон дом слепых и глухих! – канцлер нахмурился, чувствуя, как закипает раздражение. Особенно из-за осточертевшей изжоги, которая сегодня особенно разыгралась. И еще тяжесть под ложечкой… Неужели придется сделать диету еще строже? Матка Бозка, будто мало других проблем и страданий! – Сегодня у дверей оставили какую-то коробку, завтра вывалят кучу мусора, а послезавтра средь бела дня заберутся воры, вынесут фамильное серебро – и опять никто ничего не заметит и не услышит! Право, мне нужно быть суровее, моя доброта приводит к нежелательным последствиям. Прислуга совершенно распустилась!

– Так каков будет приказ ясновельможного пана сенатора? Выбросить короб? – робко уточнил перепуганный мажордом.

– Выбросить никогда не поздно. Сначала надо хотя бы узнать, что там внутри. – И Оссолинский жестом приказал снять крышку.

– Слушаюсь, ясновельможный па… А-а-ааа! – мажордом отпрыгнул, уронив коробку и крестясь.

Голова пана Бронислава Пехоцкого, шлепнувшись в рассыпанную кучу крупной сероватой соли, уставилась мертвыми незрячими глазами на остолбеневшего канцлера.

– Матка Бозка, смилуйся и защити… – чуть слышно прошептал Оссолинский, чувствуя, как леденеет в животе. А потом внутренности будто свело судорогой, комок подкатил к горлу, и великого канцлера стошнило.

Глава 28

Зима сопротивлялась отчаянно, не желая сдаваться, но было видно, что она упирается из последних сил. Дни стали намного дольше, солнышко к полудню пригревало так, что с крыши дома на южной стороне звонко падала капель, застывая внизу ледяными дорожками. Стаи снегирей бойко шныряли возле конюшен, угощаясь овсом и ячменем. В воздухе отчетливо ощущалось тепло, хоть еще едва заметное. Весна приближалась медленно и неуверенно, но неумолимо.

Именно эту пору выбрал наш ребенок, чтобы появиться на свет, заставив отца сполна испытать всю гамму чувств: ликование, страх, надежду и унизительное осознание собственного бессилия.

Разумеется, лучшая акушерка (может, не во всей Речи Посполитой, но в землях, находящихся под властью Вишневецкого, – точно) была наготове. Вместе с помощницей. Они ждали вызова в имении князя, готовые примчаться в любой нужный момент. Специально для этого случая Иеремия распорядился круглосуточно держать на конюшне запряженную повозку.

И мне, и Тадеушу (ведь срок Агнешкиной беременности был почти таким же, как у Анжелы) очень хотелось, чтобы «медперсонал» находился под рукой, то есть в нашей крепости. Но сразу же встал вопрос: где разместить повитух? Не в казарме же для рядового состава и не в конюшне! Кухня, мастерские и кузница тоже отпадали. А в нашем доме и так была напряженка с «жилплощадью». Конечно, мне стоило только приказать – и подчиненные в считаные дни возвели бы вполне уютную пристройку! Но я представил реакцию двух женщин на поздних сроках, которым пришлось бы с утра до вечера слышать стук топоров и визг пил, и решил не искушать судьбу.

– Может, временно переселить служанок в маеток его княжеской мосьци? – неуверенно предположил полковник. – Оставим только одну, самую опытную. Ту самую, которая поначалу играла в карты! А на их места…

После чего ему пришлось выслушать все, что только могла высказать нервная язвительная женщина глупому и эгоистичному мужу. Ибо, с точки зрения Агнешки, которая чем дальше, тем больше напоминала поведением пани Катарину, только глупец и эгоист мог подумать, что сразу две благородные пани, да еще находящиеся в столь деликатном положении, могут обойтись услугами одной-единственной служанки! Нет, она и раньше знала, конечно, что мужчины – они как дети малые, способны брякнуть любую чушь, но это просто что-то!

– Бедный мой тесть… – вздохнул Тадеуш, капитулируя. После чего было окончательно решено: «медперсонал» размещается в маетке князя, находясь в полной боевой готовности… тьфу, готовый немедленно выехать к нам по вызову.

– Первые роды обычно длятся весьма долго, панове, – со знанием дела пояснила Гризельда в один из наших приездов к князю. (Для пущей безопасности я взял за правило посещать имение Вишневецкого только вместе с Тадеушем: уж при свидетеле-то княгинюшка волей-неволей воздержится от страстных взглядов!) – Времени хватит с лихвой, повитухи прибудут в срок, даже если лошади будут плестись шагом. А они полетят во весь опор, тут уж нет сомнений!

– Именно так! – кивнул Иеремия. – Лично прикажу кучеру, чтобы не мешкал.

Вернувшись домой, мы подробно отчитались перед нашими благоверными. После чего с истинно женской нелогичностью они начали упрекать и нас, и княжескую чету: ах, конечно же, со стороны легко уверять, что все будет в порядке и помощь подоспеет вовремя! Сами бы были беременными – по-другому бы запели!

– Агнуся, но ясновельможная княгиня несколько раз рожала, она знает, что говорит… – попробовал было воззвать к здравому смыслу Тадеуш. После чего узнал о себе много нового и в отчаянии схватился за голову.

Я благоразумно промолчал, чтобы не вызвать взрыва ревности Анжелы. Признаться, у меня до сих пор звучал в ушах ее полубезумный крик: «А у тебя одна Гризельда на уме! Ненавижу ее, стерву!» Слава богу, похоже, до слуха княжеского «крота» (до сих пор не выявленного, тысяча дьяблов!) ее слова не дошли, иначе трудно было бы предсказать реакцию Иеремии…

А на следующее утро, перед рассветом, когда сон самый сладкий, смущенная Анжела разбудила меня и прошептала с виноватым видом:

– Прости, пожалуйста… Сама не знаю, как меня угораздило! Ой, как перед служанками неловко!

– Что случилось? – не понял я спросонок.

Покрасневшая жена ткнула рукой в середину супружеского ложа.

– Вот… Я описалась… Господи, как маленькая девочка! Стыд-то какой!

Я уставился на нее округлившимися глазами, а потом в мозгу будто щелкнул невидимый тумблер…

– Ты не описалась, ты рожаешь! – заорал я, пулей слетая с кровати и хватая одежду. – У тебя отошли воды!

* * *

В крепости поднялся переполох. С известием, что срочно требуются повитухи, в княжеское имение помчался гонец, которому специально оседлали самого резвого коня. Разумеется, в сопровождении надежной охраны, также на лучших лошадях, дабы в пути не стряслось чего-то непредвиденного. На плиту поставили греть большой котел воды. С кровати, где предстояло рожать Анжеле, убрали намоченный тюфяк и заменили новым, застелив белоснежной простыней. Пожилая служанка, занятая этим делом, поклялась всеми святыми, что она совершенно чистая и недавно проглаженная.

Виновница переполоха смотрела на все приготовления с нескрываемым страхом, к которому также примешивалось и недоумение: что-то шло явно не так, как она представляла!

– Мне совсем не больно… – растерянно пожала она плечами. И в следующую секунду, сдавленно охнув, схватилась за живот. – Мамочки! Ой! А-а-а! – глаза Анжелы расширились, рот приоткрылся.

– Пану первому советнику лучше выйти! – строго сказала вдруг служанка. – Не дело, когда мужчины все видят и слышат. Я помогу пани, чем сумею. Хвала Матке Бозке, пятерых детей родила, опыт имеется… Кстати, пани тоже здесь нечего делать! – эта фраза относилась уже к Агнешке, которая торчала в дверях, заламывая руки и сочувственно глядя на роженицу. – Ребеночку может быть плохо!

– Но как же… – Я растерянно смотрел на жену, мучаясь от сознания того, что моя спецподготовка, опыт и послужной список сейчас гроша ломаного не стоят.

– Уйди, Андрюша! – всхлипнула любимая блондинка, корчась от боли. – Не хочу, чтобы ты меня такую видел… А-а-а!

– Ну же, долго еще упрашивать! – служанка чуть не вытолкала нас за дверь и захлопнула ее. Я только успел промямлить: «Милая, все будет хорошо, не бойся…» Пальцы тряслись от волнения. Тысяча чертей, да где эти бабы, в шинок завернули по дороге, что ли?! Остатки холодного разума подсказывали, что повитухи никак не могли прибыть за такой короткий срок, что княгиня была права, утверждая, будто первые роды длятся долго… (Хотя кто знает? В любом правиле есть исключения!) Но страх за любимую женщину и еще не родившегося ребенка сводил с ума.

Тадеуш, глядя на меня с нескрываемым сочувствием, робко предложил:

– Может, пану Анджею выпить чарку-другую вина или меду? Полегчает…

– Ну что у мужчин за привычка – пить по любому поводу! – возмутилась Агнешка. – Лучше уж побыть на свежем воздухе… Ой!

Брюнетка залилась таким жарким румянцем, что казалось, ее уши и щеки сейчас загорятся. Лицо стало растерянно-испуганным, губы задрожали.

– Пшепрашем… – всхлипнула она. – Матка Бозка, какой стыд! Но как же… На бога, пусть пан Анджей выйдет и не смотрит на меня!

– Что случилось, Агнуся?! – всполошился Тадеуш.

Я опустил глаза долу… Вокруг остроносых сапожек Агнешки расплылась лужица.

Полячка, закрыв лицо ладонями, разрыдалась.

– Мать вашу! – не сдержавшись заорал я, уже не контролируя себя. – Да вы что, сговорились?! Одновременно рожать вздумали!