Текст книги "Первый советник короля"

Автор книги: Борис Давыдов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 17 (всего у книги 20 страниц)

Глава 38

Я молча, не отрываясь, смотрел в глаза Хмельницкому. Много раз я представлял, какой будет наша встреча. И вот судьбе наконец-то было угодно свести нас лицом к лицу – в тот момент, когда он был побежден и оказался на краю бездны, а я представлял сторону победителя, державшего его жизнь и свободу в своих руках.

«Будь осторожен, Андрюха! Зверь, попавший в ловушку, особенно опасен!» – снова не утерпел внутренний голос.

«Знаю, не лезь…» – отмахнулся я, продолжая рассматривать человека, поставившего Речь Посполитую на край пропасти. Вроде бы ничем не примечательный немолодой мужчина, грузный, с широким, слегка отечным и плохо выбритым лицом (понятно, положение безнадежное, с водой плохо, тут уже не до внешнего вида), длинными седеющими усами и густыми бровями. Но глаза! Усталые, мудрые, пронзительные, они буквально впились в меня, обшарили с головы до ног. Это были глаза прирожденного лидера, способного очаровать и повести за собой массу народа. Что он, собственно, и сделал… Запалив пожар на огромной территории, пролив реки крови, вольно или невольно. Словом, хотел как лучше, а получилось – без мата не обойдешься…

– Приветствую тебя, пан гетман! – произнес я громко и четко, сразу решив, что буду обращаться к нему «по-русски», то есть без звательного падежа. Для пущего эффекта.

– И тебе привет, пане, – после небольшой паузы отозвался Богдан. – Титула и звания твоего, правда, не знаю…

– Первый советник князя Вишневецкого, Андрей Русаков, – представился я, сразу поняв по реакции всех присутствующих, что они обо мне наслышаны.

Гетман буквально прожег меня тяжелым, злым взглядом:

– Так вот ты какой… – И, переведя дыхание, договорил: – Московит!

В его голосе при всем желании нельзя было различить даже намека на теплоту. Впрочем, я его хорошо понимал. И то ли еще будет…

– Да, московит! – кивнул я. – Тот самый человек, которому ты, пан гетман, обязан и нынешним отчаянным положением, и возможностью избежать смерти. Мало того: возможностью добиться исполнения заветных желаний своих, ради которых ты и поднял бучу…

– Он смеется над нами! – яростно воскликнул какой-то казак с длинным шрамом на щеке.

– Смерть ему! – зарычал здоровенный верзила, потрясая кулаками.

– Смерть! Терять нам все равно нечего! – подхватил третий.

Не стану врать, утверждая, что мне не было страшно. Еще как было! Собрав всю волю в кулак, я заставил себя усмехнуться с равнодушно-презрительным видом:

– И чего вы добьетесь, убив меня? Может, сначала хотя бы выслушаете?

– Тихо, браты-товарищи! – повысил голос Хмельницкий. – Он прав, убить всегда успеем. Пусть сначала скажет, с чем его послал Ярема.

– Не верю ни псу-князю, кату и перевертышу, ни посланцу его! – снова заорал казак со шрамом. – Для них соврать – что высморкаться! На куски изрубить змеюку! – Он схватился за саблю. Наверняка вырвал бы клинок из ножен, не перехвати его руку сам Хмельницкий, с удивительным для такого грузного и немолодого человека проворством.

– Кто здесь главный, черт возьми? – мой голос буквально сочился ледяным, убийственным сарказмом. – Хоть какая-то дисциплина есть? Ну и порядки у вас! Как вы при таком бардаке ухитрились разбить коронное войско под Пилявцами, ума не приложу.

Снова разразилась буря, которую перекрыл могучий рык Хмельницкого:

– А ну, тихо!!! Унялись!

Каким-то чудом установилось относительное затишье. Разъяренные полковники буквально испепеляли меня нехорошим коллективным взором… Ребятушки, с тем же успехом вы могли бы прожигать глазами дырку в стене. Нервы у меня крепкие.

– Говори, пане! – велел гетман. – Мы тебя слушаем.

– Ваше положение безнадежное. Вы окружены многократно превосходящими силами, победить в бою не сможете, прорваться и уйти – тоже, – произнес я, стараясь говорить спокойно и бесстрастно. – Собственно, князю нет необходимости даже штурмовать ваш лагерь: достаточно подождать, пока иссякнут запасы пищи и воды… Да вы люди взрослые и опытные, так что сами это понимаете…

– И что предлагаешь?! Сдаться?! Чтобы Ярема нас на пали посадил или кожу содрал?! Да мы скорее… – опять влез не в меру горячий полковник со шрамом.

– Молча-а-ать! – теперь уже заорал я, хорошо поставленным «командным» голосом, успев погасить в зародыше общий гам. После чего добавил – негромко, с вежливой улыбкой: – Если кто-то из вас, паны полковники, снова посмеет перебить меня – морду набью. Не посмотрю на звание.

Наступила тишина… А потом кто-то негодующе заорал, кто-то произнес по моему адресу непечатные слова, но большинство расхохотались. Причем не злорадно, а весело, от души. Смеялся и сам Хмельницкий, сотрясаясь всем грузным телом. Обстановка разрядилась.

– Вижу, не зря пан сделался первым советником у Яремы, – произнес гетман наконец, когда отдышался. – И смелый, и нахальный. Что, грозился всерьез? И полковника Шумейку побил бы? – снова засмеявшись, он указал на широкоплечего верзилу. – Небось, еще и сильно?

– И его! – кивнул я.

Вот тут уже вся милая гоп-компания чуть не лопнула от хохота, включая того самого верзилу, который сгибался пополам. Даже злыдень со шрамом трясся, прижав руки к животу и приговаривая сквозь слезы: «Ось бисов московит!»

– А делом готов доказать? – спросил Хмельницкий, когда снова наступила тишина. – Мы храбрых любим, а вот бахвалов не жалуем.

– Готов! Даю честное слово, что не покалечу. Пану полковнику нечего бояться.

И опять грянул общий хохот… На этот раз даже сильнее, чем было.

– Ну что же, Прокопе, поддержи честь и своего Нежинского полка, и всего Войска Запорожского! – велел Хмельницкий, отдышавшись. – Только ты силу-то соразмерь, нам еще говорить с паном послом нужно. А из покойника какой же переговорщик!

Хохот не раздался снова лишь по одной причине: сил у изнемогших полковников уже не осталось.

– Не тревожься, батьку, соразмерю! – добродушно прогудел верзила, отстегнув саблю и передав ее тому самому казаку со шрамом. После чего принялся неторопливо засучивать рукава. – Не убью и даже глушить не буду, просто поучу уму-разуму. Чтобы впредь не бахвалился!

Я встал вполоборота к нему, слегка расставив ноги. Громадный Шумейко, очень похожий в эту минуту на медведя, стал приближаться.

– И-эээх!

Полковничий кулак метнулся к моей голове. Если бы попал – сотрясение мозга было бы обеспечено, это в лучшем случае…

Но соприкоснулся он с пустотой. А затем возбужденно галдящие полковники, выпучив глаза, увидели, как верзила, потеряв равновесие, сначала повалился вперед, будто ему подсекли ноги, а потом шмякнулся на спину, смешно брыкнув этими самыми ногами в воздухе. Общий изумленный вздох вырвался из многих глоток…

Я, отступив, поклонился гетману и несколько театрально развел руками. Вуаля, дескать, что обещал – исполнил. Сами видите, не бахвал.

Впрочем, успокаиваться было рано. Побагровевший от стыда и злости Шумейко, поднявшись, опять попер на меня медведем, на этот раз – разъяренным. Пришлось уложить его снова. Потом еще раз. И еще. А затем, упершись коленом в его спину и зафиксировав заломленную руку, я вежливо поинтересовался:

– Пан полковник успокоится наконец или мне все-таки его искалечить?

– Отпусти! Зарублю! – взревел казак со шрамом, потянув саблю из ножен. – Кому сказано, отпусти!

– Не смей, Данило! – тут же рыкнул Хмельницкий. – То посол, персона неприкосновенная. И схватка была честной, мы все видели… Ты проиграл, Прокопе! – эти слова уже были адресованы верзиле, который яростно рычал подо мной, уткнувшись носом в ковер, но не делал попыток вырваться. (Впрочем, хрен бы он вырвался!) – Но такому противнику и проиграть не грех, ей-ей! Успокойся, велю. А пана первого советника прошу сесть рядом со мною… Будем говорить!

* * *

Разговор получился долгим, тяжелым, изнурительным и нервным. К его завершению я сам себе казался выжатым лимоном. Но главное, в итоге удалось добиться успеха.

Конечно, тяжелее всего было сломить их недоверие. Будь я на месте Хмельницкого и его приближенных, тоже сначала подумал бы, наверное, что посланец злейшего врага или рехнулся, или издевается. Пришлось действовать предельно терпеливо и настойчиво, помня про ту каплю воды, которая точит камень.

– Прошу и тебя, пан гетман, и панов полковников, поверить: я говорю одну лишь правду и совершенно серьезен. Иначе разве прибыл бы сюда, отдавшись в ваши руки? Повторяю: князь Вишневецкий не хочет ни лишней крови, ни лишней ненависти. Честное слово, и того и другого было предостаточно! Он готов пойти на разумные уступки, удовлетворить многие ваши желания. Но и вы должны отринуть недоверие и злобу, чтобы был заключен мир, а в измученной стране наконец-то настало спокойствие. Хватит вражды, хватит кровопролития, панове! Ведь не может же это длиться вечно!

– С чего это Ярема решил стать добрым да великодушным? Мы за ним раньше такого не замечали! Вешать, глаза выкалывать, на пали сажать – это он всегда с радостью! И вдруг… Что-то ты темнишь, пане! – качал головой Хмельницкий.

– Да, князь часто бывал суровым, даже жестоким. Но он умный человек, вы же не отрицаете этого? Он понимает, что если уничтожит вас, то покой в государстве будет восстановлен лишь на краткое время. В памяти народа и пан гетман, и его полковники останутся героями, мучениками, страдальцами за веру и свободу. А таких людей любят, их почитают, им хотят подражать. И наверняка вскоре найдутся другие вожди, которые снова поднимут бунт. Значит, все завертится по-прежнему. Кровь, бесчинства, озверение… Так не лучше ли добиться, чтобы мир оказался прочным и долгим? Будь кто-то из вас на месте князя, наверняка думал бы так же!

– А что будет с реестровыми казаками? – резко спросил кто-то. – В бесправных хлопов оборотят? Вольные люди на такое никогда не согласятся!

– Не беспокойтесь, реестр не только сохранят, но и увеличат. До сорока тысяч человек! – Я мысленно вздохнул, представив реакцию Иеремии, но ничего, как-нибудь смирится в интересах дела. В конце концов, именно на таком количестве сошлись при заключении Зборовского мира! Пусть даже тогда Хмельницкий был победителем, а не проигравшим.

Раздался общий изумленный вздох, переросший в гвалт. Кто-то восторженно ликовал, кто-то сомневался, не стесняясь в выражениях…

– Не верю! Брехня! – выкрикнул командир Брацлавского полка Данило Нечай (тот самый, со шрамом). – Ярема туману напускает, хочет взять обманом!

– Какой смысл князю морочить вас? – строго спросил я. – Повторяю: мы могли бы ничего не предлагать, не присылать парламентера, просто подождать, пока вы сдадитесь от голода и жажды! Без всякого риска. Или взять лагерь штурмом. Задавить численностью, завалить человеческим мясом… Или, по-вашему, князь ради такой цели пожалел бы своих людей? Как говорится, «бабы еще нарожают», уж простите за грубую прямоту, панове!

– Так-то оно так. И все же… – Нечай угрюмо насупился.

– А наша вера? – настороженно уточнил Хмельницкий.

– Полная свобода вероисповедания. Никаких аренд церквей, никакого угнетения православия. Более того, князь согласен даже на изгнание иезуитов из русских воеводств, если таким будет ваше общее требование.

Снова раздался потрясенный вздох. Полковники переглядывались, не веря собственным ушам.

– Но ведь король – иезуит! Он ни за что не позволит!

– Насчет короля давайте поговорим чуть позже, – улыбнулся я. – Еще какие у вас вопросы, панове?

– А кто будет править на нашей земле? Опять магнаты со своими подстаростами?

– Ясновельможный пан гетман, – тут я почтительно поклонился Хмельницкому, – если пожелает, сможет сохранить всю полноту власти и то государственное устройство, которое сам внедрил за прошедший год. То есть русские воеводства будут по-прежнему разделены на полки, а те, соответственно, на сотни… Более того, Войску Запорожскому вернут все отобранные привилегии. Все, что для этого потребуется, – чтобы вы присягнули на верность Речи Посполитой. Панове, я понимаю, что мои слова могут потрясти и вызвать вполне естественное недоверие. Но все эти условия будут написаны на бумаге и скреплены подписями сторон! Это будет договор. Настоящий договор, имеющий юридическую силу.

– Но Сейм ни за что не согласится! Скорее небо упадет на землю! – воскликнул кто-то.

– А князь не обязан согласовывать условия договора с Сеймом. Это его право и его ответственность. Вы же знаете: он сначала добился чрезвычайных полномочий, и только потом начал войну с вами.

– Боже, это какой-то сон… – прогудел Прокоп Шумейко, стиснув громадными ладонями голову. – Или я сошел с ума, или Ярему подменили!

– Ни то ни другое, пан полковник! Просто у князя появился хороший советник, который смог повлиять на него. – Я со смиренным видом развел руками. – Прошу поверить, это было непросто. Очень непросто… Но с Божьей помощью получилось.

– Ну, а пану советнику от этого какая выгода? С чего он вдруг стал хлопотать за нас? – вскинулся Хмельницкий, по-прежнему не сводя с меня пристального взгляда.

Умен, негодяй, очень умен. Безошибочно, с ходу выделяет самое главное! Ну, и вот что ответить?

На какую-то долю секунды мелькнула дикая, невероятная мысль: честно во всем признаться. Рассказать, откуда и из какого времени прибыл, ради чего затеял все это дело… Разумеется, я сразу же прогнал ее. Нельзя так рисковать, слишком многое стоит на кону.

– С того, пан гетман, что я сам кровно заинтересован, чтобы замыслы князя сбылись. А князь смотрит далеко вперед. Очень далеко! Его не удовлетворит ни одержанная победа, пусть даже столь грандиозная, ни великая слава и почести. Он хочет навсегда избавить государство от распрей и хаоса, внедрить порядок и добрые нравы, обуздать безграничное своеволие шляхты и спесь магнатов. А для этого ему нужно стать королем. Вот какова его цель!

Когда общий изумленный гул немного утих, Хмельницкий недоверчиво покачал головой:

– А что толку? Если даже его каким-то чудом изберут, вся власть по-прежнему будет у Сейма!

Полковники поддержали гетмана согласным ворчанием.

– В том-то и дело, что не будет! – воскликнул я. – Князь слишком умен, чтобы совершить такую роковую ошибку. Он заберет себе эту власть! Сейм будет вынужден изменить законы, сохранив лишь малую часть прежних прав и привилегий. Ради великой цели – сделать разоренную, обескровленную страну мирной, благополучной и процветающей – князь поставил на кон все. Как и я. Отступать нам некуда. Или мы добьемся успеха, или потеряем головы.

На меня смотрели с потрясением, которое граничило с суеверным ужасом. Я продолжал:

– Именно ради этого князю пришлось победить тебя, гетман, разбить вдребезги, чтобы внушить Сейму трепет перед его мощью. Однако он не желает доводить дело до полного истребления твоего войска и порабощения твоего народа. Он хочет, чтобы ты стал его верным помощником и навел порядок на своей земле! Хочет, чтобы Речь Посполитая была доброй матерью для всех своих детей, независимо от происхождения, веры и рода занятий, а не злой мачехой! Вспомни, пан гетман, разве не то же самое говорил тебе покойный король Владислав?

– Именно эти слова! – воскликнул Хмельницкий, взволнованный до глубины души. – Чтобы была Отчизна нам родной матерью, а не мачехой! – На его глазах заблестели слезы. Но внезапно он помрачнел, нахмурился: – Как раз поэтому короля, нашего благодетеля и заступника, травили и обвиняли в измене! Разбили его благородное сердце, свели в могилу! А кто был самым ярым обвинителем? Ярема! Можем ли мы забыть это? Можно ли ему верить теперь?

– Любой человек способен ошибиться! – торопливо произнес я, опередив начавшийся было ропот. – Ведь и ты, славный гетман, наверняка совершал поступки, о которых впоследствии вспоминал со стыдом и раскаянием! Безгрешен только Создатель, а мы – простые смертные. Князь горько сожалеет о тех жестоких и несправедливых словах, которые он говорил покойному королю. – Тут мне пришлось солгать, но ведь «не корысти ради», а для святой цели… – Увы, мертвых не вернешь, но можно по мере сил исправить причиненное зло. Вот он и желает искупить былые грехи ревностными трудами на благо государства и заботой о своих будущих подданных.

Переведя дыхание, я договорил:

– Решайтесь же, панове! У вас только две возможности: бессмысленная неизбежная гибель – или жизнь, свобода и труд ради общей пользы. Повторяю: князь готов хоть сегодня составить и подписать мирный договор со всеми перечисленными условиями, в присутствии ваших выборных, если пожелаете. Теперь слово за вами.

Наступила тишина. Потом Хмельницкий тихо спросил, глядя мне в глаза:

– Так кто же ты, пан московит? С виду – обычный человек, а сила в тебе чувствуется страшная!

Я пожал плечами:

– Разве это так важно, пан гетман?

– Для меня – важно! – прогудел верзила Шумейко, в голосе которого смешались обида и восхищение. – Извалял в пыли, будто сопливого хлопчика!

Я улыбнулся:

– Если пану полковнику будет угодно, могу научить его нескольким приемам. После заключения мирного договора!

– Научи! Ловлю на слове! – глаза нежинского полковника загорелись радостным огнем. И в этот миг я понял, что добился своего.

Глава 39

Будущий король Речи Посполитой, выслушав мой доклад, тяжело вздохнул:

– Если бы не безмерное уважение к пану первому советнику, не радость, что он живым и невредимым возвратился от зрадников… Не знаю, согласился бы я на такие условия! Сорок тысяч реестровых! Матка Бозка! За глаза хватило бы и двадцати. Пан Анджей сделал им слишком большую уступку, ну да ладно. Я прекрасно понимаю, в каком тяжелом положении он находился, какая опасность грозила. Тут можно было пообещать и пятьдесят тысяч, и шестьдесят – лишь бы эти негодяи успокоились…

– Ясновельможный, так ведь ради великой цели!

– Да, безусловно. Ну что же, распорядитесь, чтобы им дали сигнал! Пусть присылают выборных. Сегодня же мирный договор будет составлен, подписан – и наступит долгожданный покой. О Езус! Договор с бунтарями, схизматиками! – Вишневецкий страдальчески поморщился. – На какие только жертвы не пойдешь ради Отчизны!

– Договор составят в двух экземплярах? – на всякий случай уточнил я.

– Разумеется. Если уж этот дьяблов гетман так настаивает… Пане, я счастлив, невероятно счастлив! – вдруг воскликнул князь. Его глаза увлажнились. – Не думал уже, что доведется увидеть вас снова. Метался, места не находил. Клял себя последними словами, что не удержал пана, позволил отправиться в самое пекло! У властителей не так много преданных друзей, чтобы рисковать ими. Если бы эти лайдаки убили вас… Даже не знаю, как я сумел бы перенести такое страшное несчастье!

– Этот риск был необходим и точно рассчитан, княже, – возразил я, чувствуя, как запершило в горле. Слова Иеремии растрогали меня. Какие, наверное, чудовищно одинокие они, эти властители… Вроде все есть, могущества и денег хоть отбавляй, а поговорить по душам не с кем, всюду видишь потенциальных изменников, завистников или прихлебателей. – А теперь, с позволения ясновельможного… – Я вышел из палатки, торопливо отдал необходимые распоряжения. С грохотом выпалила сигнальная пушка, затем в небо взметнулся густой столб дыма. Это был условленный сигнал: князь ждет посланцев Хмельницкого, пусть едут.

Мелькнула мысль: не испортит ли благостной картины окончания войны распухший от жары и частично расклеванный птицами труп Выговского на колу посреди лагеря? Может, лучше приказать, чтобы закопали… Но потом решил, что торопиться не нужно. Пусть посмотрят, для пущего вразумления. Дабы всякие мысли о возможной измене вылетели из упрямых бритых головушек.

«Ты что, истории не знаешь? Ни хрена не вылетят!» – съехидничал внутренний голос. Естественно, отправленный очень и очень далеко… Чтобы не портил настроения в столь торжественный час.

* * *

К моему великому изумлению, в наш лагерь прибыл сам Хмельницкий. Думаю, окажись здесь каким-то чудом король Ян-Казимир, которому надлежало сидеть в Варшаве и нетерпеливо ждать результатов деятельности Вишневецкого, не подозревая, какой сюрприз грядет, произведенный эффект был бы куда меньше.

Жолнеры, уланы, гусары, пушкари и обозники – все буквально пожирали его глазами. Большей частью взгляды были хмурыми, попадались и ненавидящие (что же, понять можно, он был врагом!), в гораздо меньшей степени – восхищенные. Не было лишь равнодушных.

Гетман ехал во главе свиты на своем любимом белом жеребце, высоком и широкогрудом. За ним по трое в ряд двигались полковники, старясь держать ровный строй. Лица у них были угрюмыми, настороженными. Лишь Хмельницкий внешне выглядел совершенно бесстрастным.

Впрочем, в тот момент, когда он увидел изуродованный голый труп Выговского на колу, бесстрастие ему изменило. Брови взметнулись, губы плотно сжались, глаза вспыхнули… Но это длилось какое-то мгновение.

Второй раз гетман не смог скрыть своего изумления, когда Вишневецкий вышел из палатки ему навстречу. Хотя, если уж откровенно, я тоже был потрясен. Это же великая честь, которой удостаивают далеко не каждого…

Я подал знак. Подскочивший улан принял повод, Хмельницкий неторопливо, осторожно спустился с седла. Все-таки возраст уже сказывался, гетману-то было, если не ошибаюсь, то ли пятьдесят три, то ли пятьдесят четыре года. Да еще эта нервотрепка, чудовищная ответственность, павшая на плечи… Тут и молодому было бы очень тяжело.

Два смертельных врага замерли напротив друг друга на красной ковровой дорожке, ведущей ко входу в палатку Иеремии. Наступила тишина.

– Приветствую тебя, прославленный княже! – явно волнуясь, но твердым и четким голосом произнес наконец Хмельницкий. – Или уже надо говорить: «Приветствую твою королевскую милость?»

Губы Иеремии скривила едва заметная улыбка.

– И тебе привет, гетман Войска Запорожского. – Выдержав небольшую паузу, князь договорил: – Что до королевского титула – торопиться не будем: я не бунтовщик, а верный сын Отечества, сам брать его не стану, подожду решения Сейма.

Мысленно я аплодировал князю, одновременно ругая его. Не удержался-таки, подчеркнул свое превосходство! Правда, в такой форме, которая вроде не содержит ничего обидного. А с другой стороны, получилось не очень-то красиво. Сначала ведь назвал гетманом, хотя звание это, данное Хмельницкому казаками, Сеймом не было утверждено. А потом похвалил себя: вот, мол, какой скромный и законопослушный. А главное – не бунтовщик.

Глаза Богдана на мгновение загорелись недобрым огнем, а среди его полковников послышался тихий ропот. Но Хмельницкий тут же взял себя в руки. Здравый смысл подсказывал ему: он сейчас не в том положении, чтобы обижаться и придираться к формальностям.

– Мы прибыли к тебе, светлый княже, положившись на твердость слова твоего и благородство. Твой посланец, – тут последовал вежливый кивок в мою сторону, – этот достойный и храбрый пан, изложил нам условия и от твоего имени заверил, что ты согласен закрепить их на бумаге хоть сегодня же, дабы в многострадальной Отчизне нашей наступил наконец мир и перестала литься кровь.

– Да, мое слово крепче алмаза, то ведает вся Речь Посполитая! – несколько высокомерно, но достаточно вежливо ответил Вишневецкий, хотя было видно, что сдерживается он с трудом. Ручаюсь, князю очень хотелось заорать прямо в лицо гетману: «Да, многострадальная Отчизна облилась кровью, пропахла дымом пожарищ, наполнена плачем и стонами! А кто в этом виноват?! Кто устроил бунт, пся крев?!» Или что-то подобное. – И раз я обещал, то сдержу обещание. Вы все здесь в такой же безопасности, как у себя на Хортице. И после подписания договора вам ничего не будет угрожать. Вот товарищу вашему повезло меньше, но он сам виноват: должен был знать, что я терпеть не могу предателей, – и князь небрежным взмахом руки указал на труп Выговского.

Хмельницкий равнодушно пожал плечами:

– Я тоже иуд не выношу… Особенно таких, которые долго прикидываются своими и в душу влезают, а потом предают. Если бы поймали, когда он к тебе бежал, – сам посадил бы его на кол.

Вот тут князь наконец улыбнулся от души, искренне:

– Достойные слова! Что же, впредь будем трудиться воедино ради блага Отчизны. Подумать только, ведь совсем недавно мы были смертельными врагами! И вот как повернулась судьба…

Хмельницкий вздохнул:

– И я клялся верному полковнику моему Кривоносу, когда он умирал у меня на руках подо Львовом, что не успокоюсь, пока не уничтожу тебя, княже. Теперь ради благого дела придется стать клятвопреступником… Так ведь не зря говорится: человек предполагает, а Бог располагает!

– Истинно так! Пути Создателя неисповедимы, – кивнул Вишневецкий. – Что же, панове, покуда мои секретари будут набело писать бумаги, отведаем старого доброго угорского да заодно перекусим чем Езус послал! Грех не отпраздновать столь значимое событие. Война окончена, хвала Матке Бозке! – князь перекрестился.

– Слава Господу! – воскликнул Хмельницкий, также осенив себя крестным знамением.

– Слава Господу! – подхватили его полковники.

Иеремия, обернувшись, хлопнул в ладоши. Забегали джуры, составляя в длинный ряд столы, застилая их белоснежными скатертями.