Текст книги "Первый советник короля"

Автор книги: Борис Давыдов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 20 страниц)

Глава 22

Много раз представлял Хмельницкий, какой будет их первая встреча с Еленой в гетманской опочивальне после долгой разлуки. На ум приходили мысли одна другой греховней и слаще. Благо, после жарких ночей в Субботове было что вспоминать! Но вместе с тем мучила злая ревность к Чаплинскому, в душу закрадывалось дьявольское желание: унизить, причинить боль, выпытать все подробности… Зачем, для чего? Богдан сам не находил ответа.

А когда оказался наконец наедине с любимой – растерялся, будто неопытный хлопчик, впервые узревший женскую наготу, которая и манит безумно, и страшит, лишая уверенности в себе. Слишком уж долгой была разлука, слишком часто терзался он, пытаясь найти ответ на мучивший вопрос: по доброй ли воле уехала Елена из Субботова с Чаплинским или была увезена силой?!

Будто догадавшись, что творится в душе его, женщина скромно потупилась и едва слышно произнесла, покраснев:

– Ну что же ты, коханый мой? Или я не та же самая, кого обнимал в Субботове?

И эти слова будто прорвали плотину. Кровь вскипела, неудержимое желание овладело всем его существом. Гетман жадно прильнул к губам Елены, стиснув в объятиях, с ликованием ощущая, как пропадает страх и неуверенность, как любимая нетерпеливо отзывается на его порыв…

Казаки, стоявшие на страже у дверей гетманских покоев, многозначительно и завистливо усмехались, слыша ликующие гортанные звуки, похожие на рык хищника, – хоть и приглушенные плотно закрытыми дверями, но все же отчетливо различимые.

Услышала их и Дануська и попыталась приблизиться к покоям, сделав вид, будто ее вызывали к пани. Но камеристку тотчас остановила стража: не время, мол, строго-настрого приказано никого не пускать, под страхом тяжкой кары! Не споря, женщина повернула обратно, пряча лукавую и ликующую усмешку.

«Должна озолотить! Все идет, как и было задумано…»

* * *

– Никто, никто больше не сможет увезти меня, оторвать от повелителя моего, от света очей моих! Буду всегда носить при себе кинжал, маленький, но острый, как бритва! Если другого выхода не останется – зарежусь! Не переживу я больше разлуки с тобой, не переживу… – всхлипывала утомленная и безмерно счастливая Елена, уткнувшись раскрасневшимся мокрым лицом в могучую грудь гетмана.

– Да что ты такое говоришь, ластивка[34]34
  Ласточка (укр.).


[Закрыть] моя сероокая! – растерянно твердил Хмельницкий, поглаживая растрепавшуюся копну золотистых волос. – Никакой кинжал тебе не нужен, самые надежные казаки охранять будут денно и нощно. Ни один ворог к тебе не сможет приблизиться. Пока жив, не допущу этого!

– Ох, Богдане, любый мой! Как же я счастлива, как счастлива! Услышал Езус мольбы мои… Ах, если бы еще Тимош принял меня, не дичился… Такая тяжесть упала бы с моих плеч.

– Потерпи, со временем все образуется. Время – оно залечивает любую рану, даже самую тяжкую. Тимош мать-покойницу помнит, к тебе ревнует. Ну, что поделаешь! Когда остынет, все поймет…

– Ох, если бы! Я же всегда старалась любить его, словно родного сына… Ну, то есть как младшего брата. А он ко мне – как к врагу злейшему… Понимаю, что мачеха – это не мать родная. Но как же больно, как обидно!

– Я думаю вскоре женить его. Тогда все образуется. Своим домом заживет, отдельно.

– Женить? А на ком? – встрепенулась Елена, приподнявшись на локте.

– На одной из дочерей молдавского господаря Василя Лупула – на Руксандре либо на Марии. Думаю, все же на Руксандре: все, кто ее видел, в один голос сказывают, что дивчина красоты редкостной и нрава доброго. Чтобы сыну хорошая жена досталась, а мне – хорошая невестка. Опять же, у господаря немалое войско. Хоть и не сравнить его с нашим, а подмога лишней никогда не будет.

– Вот и хорошо! Жени, да не затягивай! Хлопчику-то уже почти семнадцать лет, самый возраст, когда дивчины снятся… Тем более что эта свадьба еще и выгоду даст.

– В скором времени отправлю послов к господарю, – кивнул Хмельницкий. – Пусть все обговорят, да заодно и портрет ее привезут. На словах-то можно хоть до небес возвысить, а ну как одни выдумки? Не хочу, чтобы Тимош потом обижался на батька, – гетман усмехнулся. – Хотя, конечно, будь она хоть воплощением Венеры, а с тобой, коханая, никто не сравнится!

– Богдане… Любый мой… Драгоценный…

* * *

Сказать, что калейдоскоп обрадовал князя, – значит погрешить против истины. Потому что это была не радость, а ликование! Бурное, беспредельное! Никогда бы не подумал, что суровый, даже жестокий человек, прославленный полководец, может так бесхитростно, по-детски восторгаться какой-то безделушкой.

– О Езус, какая божественная красота! Какое разнообразие! – твердил князь, не уставая вращать трубочку с золотыми кольцами. (Я долго думал, как украсить калейдоскоп, предназначенный для будущего короля, и в конце концов решил, что «король металлов» будет в самый раз.) – Да такие волшебные узоры не постыдился бы запечатлеть самый прославленный живописец! Они украсили бы самую дорогую ткань! Пан Анджей, у меня просто не хватает слов, чтобы выразить свою признательность и восторг! Полагаю, пан первый советник изготовил сию волшебную новинку и для ясновельможной княгини?

– Да, пресветлый княже! – я с поклоном протянул точно такую же трубочку с золотыми кольцами, только более узкими.

– Превосходно! Просто превосходно! Но отчего же здесь золота меньше? Или оно закончилось? Но тогда пану было бы достаточно прислать доверенного человека к моему подскарбию…

Я улыбнулся:

– Нет-нет, дело не в недостатке! Хотя супруги являются неразрывными половинками одного целого и связаны вечными узами перед Богом, жене надлежит почитать мужа и повиноваться ему. Вот поэтому количество золота разное.

Иеремия удовлетворенно кивнул:

– Я уже много раз убеждался, что пан не только очень умен, но и красноречив! Ах, как обрадуется княгиня! – И он, хлопнув в ладони, приказал торопливо появившемуся слуге позвать Гризельду.

«Не было печали…» – с тоской протянул внутренний голос.

* * *

– Богдане, так ты полагаешь, что от приезда посольства будет польза? Признаться, этот московский дьяк показался мне не слишком умным человеком… Хотя, конечно, внешность бывает обманчивой.

– Коханая, каким бы он ни был, что его вообще прислали – уже хорошо! Государь московский – слишком важная и значимая персона, и его внимание дорогого стоит.

– А тот молодой московит, который стоял рядом с ним, – кто он?

– Помощник его, новик. То есть молодой шляхтич, который только начал служить, если по-нашему. А что? Иль приглянулся тебе? – гетман заулыбался.

– Скорее я ему! – улыбнулась и Елена. – Взглянул на меня – и вздрогнул, глаза выпучив… Неужто никогда не видел красивых жинок? Или я его чем-то испугала? – женщина рассмеялась.

– Разве что красотой своей! – усмехнулся Хмельницкий. – Парубок-то совсем юный, лишь немного старше Тимоша. Может, ни разу еще с жинками дела не имел. А тут – этакое чудо перед глазами, будто с небес сошедшее!

– Да уж, чудо… – с притворным огорчением протянула Елена. – Перед столькими мужчинами в слезы ударилась! Стыд-то какой!

– Таких слез не стоит стыдиться, коханая… Они избавляют от страданий, очищают душу. А что до этого новика… Хочу поручить тебе одно дело. Только сразу же говорю: о нем нельзя никому сказывать. Даже твоей верной Дануське! Ни словечка, поняла?

– Поняла, Богдане. Ничего и никому не скажу! А что за дело?

– Ну, так слушай внимательно…

* * *

Встреча с Гризельдой, слава богу, не состоялась. Посланный за нею слуга вернулся в сопровождении одной из камеристок княгини, которая с заметным смущением известила, что ясновельможная супруга князя, к сожалению, не сможет явиться, поскольку именно в этот момент принимает ванну.

– Жаль… – нахмурился Иеремия. – Но ничего не поделаешь, вручу ей этот замечательный подарок позже. Ах, как я благодарен пану первому советнику!

– Не стоит благодарности, ясновельможный. Я и так одарен от княжеских щедрот без меры.

– Однако мне хотелось бы попросить пана… – Князь, умолкнув, повелительным жестом отослал слуг.

– Я весь внимание!

Иеремия, понизив голос, словно боялся, что нас могут подслушать, сказал:

– Пусть пан первый советник никому больше не делает таких подарков! Я имею в виду – никому из высшей знати государства. Особенно канцлеру и великому маршалку. Даже если они каким-то образом узнают об этом чуде и будут предлагать огромное вознаграждение… Хорошо? Можете считать это моим капризом. Хотя на самом деле я просто не желаю, чтобы столь замечательные вещи попали в руки мерзавцев! – лицо князя потемнело от гнева.

– Как угодно твоей княжьей мосьци[35]35
  Милости (укр.).


[Закрыть]… – я пожал плечами. – Но можно узнать, какова причина? Ясновельможного чем-то оскорбили, обидели?

– Я сам собирался рассказать об этом пану Анджею, как только его увидел, но отвлекся на сие чудо… Вообразите, негодяи в Варшаве плетут против меня заговор! Они решили покуситься на мою жизнь! Милая троица: дурачок канцлер Оссолинский, покровитель бунтарей и главный помощник покойного короля, затем – маршалок Казановский, видимо совсем свихнувшийся от постельных утех со слишком молодой женою, и сам король Ян-Казимир! Ну, и как это нравится пану?!

Признаться честно, в первое мгновение я остолбенел.

– Э-э-э… Прошу прощения, но откуда это стало известно ясновельможному? И точная ли информация?

– Самая точная, из первых рук. Они решили заслать ко мне убийцу – мелкопоместного шляхтича, запутавшегося в долгах. Пообещали ему за это черное дело большие деньги и продвижение по службе. Слава Езусу, исполнитель оказался то ли слишком трусливым, то ли чересчур совестливым. Хватило ума сразу же пасть мне в ноги и во всем признаться, – усмехнулся Иеремия.

– Прошу ясновельможного рассказать все по порядку, и как можно подробнее! – встрепенулся я. Профессиональный интерес буквально заполыхал жарким пламенем. – Не упуская ни единой детали, даже самой незначительной! Это очень важно!

Глава 23

Если убрать повторы и излишне эмоциональные выражения, вполне простительные в подобной ситуации, то рассказ князя прозвучал так.

Сегодня утром к нему привели молодого человека, назвавшегося Брониславом Пехоцким, шляхтичем из-под Варшавы, и упорно твердившего, будто он располагает наиважнейшими сведениями, предназначенными исключительно для слуха ясновельможного князя Вишневецкого. (Я с трудом подавил усмешку, припомнив, при каких обстоятельствах сам получил аудиенцию у Иеремии полгода назад.) На всякий случай пан Дышкевич обыскал этого шляхтича и держался рядом, готовый в любую секунду схватить…

– Как там говорили в эпоху пана Анджея? Два раза снаряд в одну воронку не попадает? – улыбнулся князь. – Два переселенца, да еще мастера рукопашного боя, – это было бы чересчур!

– Именно так, ясновельможный. Но что же случилось потом?

Потом шляхтич, представший перед Иеремией, внезапно упал на колени и разрыдался, твердя сквозь всхлипы, что не желает брать на душу смертный грех. Его кое-как привели в чувство, дав воды. И он, немного успокоившись, поведал, что послан самим великим коронным канцлером Оссолинским с заданием: поступить на службу к князю Вишневецкому, втереться в доверие, а потом улучить удобный момент и…

– По обстоятельствам. Зарезать, застрелить, подсыпать яду… Что будет легче и удобнее, – усмехнулся князь.

– Но зачем? С какой целью? – не выдержал я.

– Минутку терпения, пане. Сейчас дойдем и до этого.

Судя по словам Пехоцкого, канцлер Оссолинский действовал с ведома и одобрения самого короля Речи Посполитой Яна-Казимира, а также великого коронного маршалка Казановского: эта троица отчего-то решила, что князь Иеремия начал представлять смертельную угрозу для государства, а потому его нужно уничтожить. Шляхтичу посулили щедрую награду: уплату всех долгов, в коих он запутался с ног до головы, точно муха в паутине, а также изрядную сумму денег и королевскую протекцию по службе – после успешного выполнения задания.

– Лайдаки! – гневно сдвинув брови, воскликнул Вишневецкий. – Понимали, что в открытом столкновении у них нет шансов, и решили нанести предательский удар в спину! И ведь не уличишь: отрекутся от исполнителя, сделают вид, что впервые слышат о нем.

– Лайдаки-то лайдаки, но пусть твоя княжеская милость не гневается так, ведь все идет по плану! По тщательно обдуманному и проработанному плану, – улыбнулся я. – Дай бог здоровья дурачку Беджиховскому!

Иеремия недоверчиво поднял брови:

– Так пан первый советник полагает, что этот негодяй все же попал к Хмельницкому и развязал язык? И что самозваный гетман сообщил все в Москву?

– Без сомнения. Иначе с чего вдруг в Варшаве поднялся такой переполох? Почему король с канцлером и маршалком решились на столь опасное дело, рискуя озлобить всех магнатов и довести дело до междоусобицы? Ведь ясновельможный князь раздражал их и раньше, но они даже не помышляли ни о каком убийстве! Отчего же вдруг случилась такая резкая перемена? Ручаюсь чем угодно: из Москвы повеяло холодом. Наверняка или прибыл посол с претензией, или, что более вероятно, пришло письмо от самого царя. И содержание его было таким, что этой троице стало по-настоящему страшно. То есть русский царь сильно разозлился, и дело запахло войной. А что могло его так разозлить? Да те самые сведения про пана первого советника и княжну Милославскую, которые передал Беджиховский!

– Да, возможно… Более чем возможно! – кивнул Вишневецкий, немного подумав.

– Другого объяснения я просто не вижу. Вот потому-то они и решили, что ясновельможный князь стал представлять угрозу для всего государства. Собрались срочно устранить эту угрозу любой ценой, чтобы не было войны… Вот потому-то и подослали убийцу, который, на наше счастье, так удачно и вовремя то ли струсил, то ли раскаялся. Кстати, а где он сейчас?

– Я позволил ему остаться здесь и записал в свой реестр. Ведь отправить его обратно – обречь на верную смерть. Хвала Езусу, черная неблагодарность пока еще не входит в весьма длинный перечень моих недостатков, – усмехнулся Иеремия. – В конце концов, он добровольно во всем признался, не пытаясь убить меня. Позже решу, где лучше его использовать.

– С позволения ясновельможного, мне бы хотелось допросить этого человека…

– Сию минуту распоряжусь, чтобы его привели. Вот только зачем? – удивился Иеремия. – Уверяю, он рассказал все. Ему не пришлось даже угрожать, слова так и лились.

«Меня терзают смутные сомненья!» – хотелось произнести нетленную фразу из фильма про Ивана Васильевича. Вслух же я ответил:

– Когда речь идет о жизни и безопасности будущего короля, а главное – творца истории, никакая предосторожность не будет лишней!

* * *

Елена потянулась всем телом, закинув руки за голову, как довольная, разнежившаяся кошка.

– Ох, Богдане! А ты не боишься, что этот новик мне понравится? – улыбнулась она, подпустив в голос точно рассчитанную дозу ласкового ехидства.

– Да он же еще хлопец! – снисходительно отмахнулся гетман, пожирая любимую горящими глазами. Голос Хмельницкого прозвучал как-то хрипло, напряженно.

– Ну, смотри… Все сделаю, как ты велел. Раз это для тебя так важно.

– То не веление, а просьба… Ой, ластивка моя! Коханая!

– Любый мой… Может, хватит? И так уже к вечере дело идет…

– Ты – моя вечеря! Самая вкусная и пышная! Столько не виделись…

* * *

Я с доброй улыбкой слушал взволнованную речь молодого поляка, время от времени кивал и даже сочувственно вздыхал. Всем своим видом демонстрировал дружелюбие и понимание: такого страху натерпелся человек, через такое ужасное искушение прошел! А в душе все больше и больше убеждался: врет, паскуда. Точнее, не говорит всей правды. Уж в этом-то готов был поклясться, человек с моим опытом просто не мог ошибиться в подобной ситуации.

– Проше пана, мне не совсем ясно… – И я снова задавал вопросы, на первый взгляд простые и естественные, временами даже повторяясь. Судя по недовольному лицу пана Дышкевича, начальник княжеской стражи начал терять терпение. Да и Иеремия пару раз недоуменно поднимал брови. Все же понятно, к чему попусту терять драгоценное время?

– Верно ли я понял, что пан Пехоцкий… – Снова звучали вежливые вопросы. И вот теперь уже терпение стал терять несостоявшийся убийца. Если бы князь с самого начала не предупредил: «Пан должен отвечать на вопросы моего первого советника со всей полнотой и искренностью, как если бы они исходили от меня самого!» – думаю, поляк бы не выдержал и вскинулся: «А с какой, собственно, стати?!.»

Дышкевич шумно засопел и демонстративно прикрыл рот могучей ладонью, зевая. Счастливчик ты, «Стивен». Тебе, как всегда, все ясно…

– Что же, теперь общая картина мне совершенно понятна! – все с той же доброй улыбкой воскликнул я. – Со всем почтением прошу ясновельможного князя оставить меня наедине с паном Пехоцким. Ненадолго, всего на несколько минут.

Иеремия недовольно нахмурился. Но тут же взял себя в руки, приняв прежний бесстрастный вид.

– Раз пан первый советник считает это необходимым… – Князь поднялся с кресла и пошел к выходу, жестом приказав Дышкевичу следовать за ним.

– И еще осмелюсь попросить: не обращайте внимания ни на какие звуки, которые могут доноситься отсюда! Так надо в интересах дела… Ну-с, пане, а теперь продолжим нашу увлекательную беседу! – обратился я к Пехоцкому, дождавшись, пока закроется дверь. – Точнее, это будет не беседа, а исповедь.

Лицо шляхтича сначала побагровело, потом побледнело. На лбу выступили мелкие капли пота.

– Как пан первый советник прикажет его понимать? Разве он ксендз? К тому же мы не в исповедальне…

– Заткнись, лайдак, и внимательно слушай! – я специально заговорил резким, грубым тоном, обращаясь к шляхтичу во втором лице[36]36
  В польском языке вежливое обращение к собеседнику предполагает форму третьего лица: не «ты/вы», а «он» («Прошу пана» и т. д.).


[Закрыть]. – Ты можешь задурить голову князю, но не мне. Со мной такие фокусы не пройдут.

– Да что пан первый советник себе позволяет?! – взвизгнул шляхтич. – Я потребую сатисфа…

Договорить он не успел, согнувшись пополам, упав на колени и судорожно глотая воздух широко раскрытым ртом. После чего получил по ушам раскрытыми ладонями. Больно, эффективно, следов не оставляет, сразу же дает понять человеку, что шутки кончились и разговор пойдет очень серьезный. Тут главное – не переусердствовать. Какой толк допрашивать глухого, у которого порваны барабанные перепонки!

– Мил человек, ты до сих пор не понял, в какую беду попал? – улыбнулся я, присаживаясь на корточки рядом с паном Пехоцким. – Точнее, в какое дерьмо вляпался… Учти: если мне нужно получить от тебя сведения, я их получу. Любой ценой. А если я говорю «любой ценой», это так и значит. И меня не волнует твое самолюбие, внешний вид, состояние здоровья и даже сама жизнь. Все это – мусор, не стоящий ломаного гроша. Главное – заставить тебя сказать правду. И я этого добьюсь. С твоего согласия или без него. Но если ты будешь запираться – станешь калекой на всю оставшуюся жизнь. И князь мне за это ничего не сделает. Посмотри на меня и скажи: я похож на человека, который шутит?

Пан Пехоцкий, немного придя в себя, сначала посмотрел на меня очень нехорошим взглядом, в котором смешались испуг, потрясение и ненависть, а потом попытался ударить. После чего, сдавленно скуля, принялся баюкать у груди вывихнутую кисть правой руки.

– Это еще самое начало… – улыбнулся я и посмотрел ему прямо в глаза, сосредоточившись и постаравшись вложить в этот взгляд все то, чему меня долго и успешно учили. Сашка когда-то говорил: «Командир, ты лучше обругай или ударь! Только не надо так смотреть. Словно всю душу наизнанку выворачиваешь!» – Потом у пана будут сломаны все пальцы, один за другим. А если он и тогда не возьмется за ум, мне придется пустить в дело нож…

И я вкратце перечислил, что именно с ним сделаю. Совсем немного, чтобы от страха не тронулся умом. Но эффект все равно был впечатляющим.

Надо отдать должное пану Пехоцкому: ему было страшно, очень страшно, но остатки польского гонора заставляли пока держаться.

– Кат[37]37
  Палач.


[Закрыть]! – чуть не рыдая, с ненавистью выдохнул он. – Не шляхтич, а презренный кат!

– К твоему несчастью, ты сильно ошибаешься, – грустно улыбнулся я. – Не кат, а профессионал. Хорошо обученный профессионал. Разница колоссальная, уж поверь мне… как там тебя? Бронислав? Или тебе больше нравится имя Бронислава? Это тоже можно устроить… – Мой голос стал вкрадчиво-сладострастным. – Всех-то дел: чик-чик – и проблема решена! А немного погодя, когда пан оклемается и окрепнет…

* * *

Через несколько минут, когда я распахнул дверь и почтительно пригласил князя войти, пан Пехоцкий пополз к нему на коленях, истошно вопя:

– Ясновельможный, во имя ран Христовых… Все расскажу, во всем признаюсь, только пусть этот сумасшедший ко мне не приближается!

– Собственно, в его рассказе уже нет необходимости. Он все выложил, до донышка, – пожал я плечами. – Надо отдать должное врагам ясновельможного, план просто превосходный!

Вишневецкий медленно покачал головой:

– Пан первый советник удивляет меня все больше и больше… Так что же они задумали?

И я рассказал будущему королю то, в чем признался обезумевший от страха исполнитель. Он, отвечая на вопросы князя, поведал лишь половину правды. Да, его действительно подослали, чтобы улучить удобный момент и убить Вишневецкого. А вот сцена с раскаянием была придумана и являлась частью всего замысла. Организаторы здраво рассудили, что у их человека тогда будет гораздо больше возможностей попасть на службу к Вишневецкому! Ведь всем известно, что князь придирчиво рассматривает каждого кандидата. А тут – человек падает на колени и со слезами кается в задуманном злодействе. Элементарное чувство благодарности не позволило бы князю ни прогнать его с глаз долой, ни тем более казнить: ведь сам же предупредил, никто не тянул за язык!

Глаза князя вспыхнули, губы плотно сжались.

– Все так и есть?! – срывающимся от гнева голосом спросил он Пехоцкого, распростертого у его ног.

– Да, ясновельможный княже! Литосци[38]38
  Милосердия, пощады (польск.).


[Закрыть], молю! – всхлипнул шляхтич.

Вот тут-то Вишневецкий сделал то, чего даже я, при всем своем опыте, не ожидал. С яростным воплем: «Лайдак!» он стремительно размахнулся и огрел Пехоцкого по голове… калейдоскопом, который продолжал держать в правой руке. Тонкостенная деревянная трубка, не рассчитанная на такую нагрузку, развалилась на куски, осколки стекла и драгоценные камни так и брызнули во все стороны…

– Тысяча дьяблов! – воскликнул князь, почти сразу же пришедший в себя. – Прошу прощения у пана Анджея! Такая чудесная вещь испорчена, и из-за кого?! – он, клокоча от ярости, уставился на виновника. – Пан Леопольд, немедля убрать отсюда этого мерзавца! Видеть его не могу! Под замок, на хлеб и воду! Потом решу, что с ним делать…

Дождавшись, когда Пехоцкого вытащили из зала, Иеремия смущенно произнес:

– Пане, у меня просто нет слов, чтобы выразить мою благодарность! Подумать только, я всегда гордился своей проницательностью, и что же? Позволил обвести себя вокруг пальца, поверил этому негодяю! Если бы не пан Анджей…

– Это был мой долг, светлый княже, только служебный долг.

– Скромность – качество, присущее истинно великому мужу! – одобрительно кивнул Вишневецкий. – Но в любом случае пан получит достойную награду. И у меня есть еще одна просьба… – он замялся.

– Изготовить новый калейдоскоп? – улыбнулся я.

– Да! И по возможности скорее!