Текст книги "Дни тревог"

Автор книги: Борис Рябинин

Одобряя затею «искателей», я даже не подозревал, во что она может вылиться. Какое-то время спустя после письма Лопарева (не помню – месяц или два) мне позвонили из свердловской школы № 62.

– Докладывает директор Мулымьинской средней школы, комиссар похода Лопарев: прошли пешком девятьсот километров. Сегодня прибыли в Свердловск.

Я поспешил в школу. После приветствий моим первым вопросом было: «Куда вас черти занесли, чего вам дома не сидится?» Девятиклассники и девятиклассницы хохочут. Смеются их наставники – директор школы Лопарев и учитель физики – начальник экспедиции Юрий Михайлович Малов.

– Девятьсот? Пешком? – продолжаю сомневаться.

– Девятьсот. Пешком. Ни разу не воспользовались ни попутной машиной, ни попутной подводой.

С самого утра зарядил дождь. Собрались в школе, провели короткое собрание.

Отправная точка – поселок Полушаим. Туда добрались на машине. Позже главный краевед экспедиции Коля Серебряков сделает в дневнике ироничную запись: «Некоторые родители рискнули ехать с нами».

Неподалеку от Полушаима свернули в лес, остановились. Ребята выскочили из-под тента машины, построились. Руководители дали подумать: может, вернется кто? Нет!

Зная, что ожидает ребят, родители еще задолго до похода вели свои бесхитростные атаки, соблазняя ребят путевками на Кавказ, покупками магнитофонов и других заманчивых вещей. Теперь все окончательно стало ясно: нет!

У памятника героям гражданской войны следопыты поклялись мужественно перенести все лишения, с честью пройти тот путь, по которому прошел милицейский отряд Салтыкова.

Впереди шестьдесят пять километров труднопроходимого болота. Согласно плана на берегу остаются радисты Сергей Разменов, Саша Межецкий и Валя Буканов. С ними, пока форсируют болото (по расчетам – пять суток), будет поддерживать связь радист экспедиции Толя Соловьев. Это была благоразумная предосторожность настоящих следопытов. Болото есть болото. А там, выйдя на твердь, они дадут команду тройке радистов сниматься, вернуться в Мулымью. Успокаивать родителей и весь поселок, что живы-здоровы, будут телеграммами из населенных пунктов.

Первые километры были самыми трудными, изнурительными. Вода порой доходила до пояса. Тогда надевали надувные спасательные пояса и, как альпинисты, шли в связке. Отдыхали стоя, согнувшись под двадцатипятикилограммовыми рюкзаками. К исходу дня преодолели десять километров. Для ночевки нашли какой-то островок, пропитанный болотной жижей. Установили палатку. Спали на надувных матрацах.

Пять суток. Пять суток болотом, по которому местные жители ходят только зимой.

Первые населенные пункты: Ошмарьё, Еремино, Зыково… Разбиваются на группы, обходят старожилов, записывают их рассказы. Затем города Гари, Сосьва, Серов… В Гарях встретились с Леонидом Георгиевичем Кляковкиным, который работал с Салтыковым в Новой Ляле. Заполнялись блокноты, наматывались катушки магнитных пленок, тяжелее становились мешки с экспонатами. Показывали свою самодеятельность, педагоги выступали с беседами о развитии тюменского края. Узнав, что ребячья экспедиция прошла сотни километров, жители гостеприимно распахивали двери домов. Отказ. У них свой дом – палатки на берегу речки или ручья.

Только через тридцать суток экспедиция пришла в Свердловск. Двое суток комсомольцы работали в здешнем архиве, потом их приняли в областном УВД. Взволнованно рассказывали ребята о своих приключениях, находках, неудачах. Находок много. Теперь они знают Михаила Дмитриевича Салтыкова так, будто лично были знакомы, знают обо всей его короткой, но славной жизни (погиб Салтыков 32 лет).

Трогательный отзвук прошлого в сердцах молодежи.

Однако вернемся в леса под Алапаевском. Как выясняется из протоколов допроса обвиняемых в июне 1920 года, в банде было еще одно собрание. Вел его Василий Толмачев в лесничестве своего брата Александра. Цель собрания на этот раз была узкой: как организовать убийство начальника волостной милиции. Зная, что Рудаков выехал в Алапаевск по каким-то делам, Толмачев предложил устроить на Верхнесинячихинском тракте засаду.

23 июня двенадцать человек во главе с Афанасием Мугайским, переночевав в бане лесничества, двинулись в сторону Верхней Синячихи. Засаду, как рекомендовал оставшийся на лесной базе Василий Толмачев, устроили на Старухином болоте, где вплотную к дороге, устланной слегами, подступали заросли тальника.

На совещание в укоме партии собрался узкий круг коммунистов. Речь шла о циркуляре из Екатеринбургского губчека о массовом прочесывании лесов и ликвидации остатков банд в нескольких уездах губернии. Эта операция должна была начаться в середине июля. К тому времени в Алапаевск из Егоршино будет переброшено несколько красноармейских отрядов. Пока же необходимо продолжать разъяснительную работу в деревнях, пусть родичи передают своим попрятавшимся в тайге дурням, что тех, кто явится с повинной, Советская власть карать не будет.

После назначения в Топорковскую волость это был третий приезд Рудакова в Алапаевск. В те разы Клавдия Николаевна, понимая обстановку и не желая быть помехой мужу, даже не заикалась о своем переезде, жила у родителей. На этот раз не устояла. Стрельба, дескать, стихла, алапаевские бабы уже в лес ходят, на угревах эвон сколь земляники насобирывают. Вещи с собой не повезет, только баульчик с бельем да шитьем для маленького прихватит. Если опять что произойдет, соберется в одночасье и уедет из Топоркова.

Не устоял Евгений Иванович, взял с собой жену, но восьмилетнюю дочь Манефу, как та ни плакала, оставил с бабушкой.

Получив 60 тысяч рублей – жалованье для топорковских милиционеров – и прихватив на всякий случай еще одного вооруженного человека, рано утром 24 июня Рудаков выехал из Алапаевска. Да, пересеклись все же пути коммуниста Евгения Рудакова и колчаковского офицера Толмачева.

Засада встретила их верстах в десяти от деревни Мысы. Когда из кустов на бревенчатую гать выскочили давно не бритые люди с оголенными шашками в руках, пожилой возница из уездной милиции, направленный сопровождать Рудаковых, оставил винтовку в телеге и сиганул в кусты. Бандиты проводили его свистом и хохотом.

Из показаний на суде Александра Чупракова:

«Когда засели в засаду, нам Мугайский заявил, что без его команды не бросаться из засады, и когда проезжали Рудаковы, то их остановили сначала на дороге Богданов и Мугайский, а затем Берестнев скомандовал нам: «Выбегай, ребята!» По его команде мы и окружили экипаж».

Первым к Рудакову подступил длинный горбоносый мужик в расстегнутой шинели и мерлушковой шапке с рыжей опалиной – видно, прижег у костра. Евгений Иванович узнал в нем Терентия Богданова, одного из наиболее справных крестьян деревни Брехово. 19 апреля он участвовал в разграблении семенного зерна на ссыпном пункте. Есть предположение, что убийство продармейцев не обошлось без него. Справа, слева, сзади подходили другие. Рудаков разглядел Афанасия Мугайского, братьев Николая и Ивана Иконниковых, Сашку Чупракова и понял – с этими мирного разговора не получится. Если даже сейчас, вопреки всему, они сложат оружие, сдадутся, никакой суд их не помилует. Нельзя простить их за десятки безвинно убитых людей. Мугайский и его сподручные тоже, как и Рудаков, сознавали это.

– Только жену не смейте, – с трудом выдавил Евгений Иванович. – Меня убивайте, а ее не смейте. Она на сносях. Не звери же вы…

Кольцо обросших людей молчало, сопело, сжималось. Рудаков рванул шашку из ножен…

Из протокола осмотра трупов 9 июля 1920 года:

«Рудаковы найдены в ста саженях вправо от тракта Синячиха – Мысы, на двенадцатой версте к дер. Мысы в лесу. Трупы обезображены. Рудаков имеет 14 сабельных и 4 штыковых, всего восемнадцать ран, у Рудаковой 17 сабельных ран».

Моих дядьев кололи вилами и еще живых – в колодец. Шашками рубили ни в чем не повинную беременную женщину. Вспарывали животы бойцам продовольственных отрядов и набивали зерном… Через муки, страдания, через нечеловечески угарное – неужели только через это? – шли люди к новой жизни. Неужели тот, 1920 год был сплошь залит человеческой кровью?

Листаю газеты, выходившие в дни этих трагических событий. Что ж, сообщений о бандитизме, о кулацких эксцессах предостаточно, но вслушайтесь в то, что сообщали газеты во второй половине июля 1920 года.

…К июлю в Екатеринбургской губернии земельным отделом организованы для крестьян 327 прокатных пунктов сельскохозяйственных машин, 11 из них – в Алапаевском уезде.

…За последнее время открыты рабочие политехникумы в Ирбите, Шадринске, Камышлове, Красноуфимске. Предполагается к открытию сельскохозяйственная школа в Тагиле.

…27 июля состоялось заседание комиссии по проведению «недели крестьянина». Учтено количество железа и обрезков, которое будет отпущено для ремонтных мастерских Екатеринбургской губернии.

…25 июля закончилась первая спортивная олимпиада Приуральского военного округа.

…Открыто девять общественных столовых с ежедневной пропускаемостью: 7180 обедов, 2370 ужинов, 4410 стаканов кофе.

…В бюро пролеткульта идет подготовительная работа по созданию научной студии.

…В сезоне 1920—1921 года будут открыты три показательных театра: оперный, драматический, балетный. Одновременно постановлено открыть в г. Екатеринбурге музыкальный университет, для каковой цели в данное время ремонтируется и приспосабливается дом Харитонова.

…В Алапаевске на субботнике 19 и 26 июля работало коммунистов 115, беспартийных 267, детей 49, женщин 106.

…Передовая статья «Изучайте природу!», извещение об открытии театральных курсов, о создании экскурсионного бюро, о лекциях и многом другом.

Живым – живое. Из руин и крови рождалась иная, невиданная доселе эпоха.

Но вернемся в Топорковскую волость.

Красноармейские отряды численностью в десять – пятнадцать человек прибыли в Алапаевск сразу после исчезновения Евгения Ивановича и Клавдии Николаевны Рудаковых. Уже второго июля они начали боевые действия против банд. Отряд в семь человек возглавлял красноармеец Деньгин. Узнав, что часть банды укрывается в деревне Долганово, он направился туда, надеясь захватить там и уроженца этой деревни прапорщика Толмачева. По дороге отряд встретил крестьянина из деревни Шипицино, который сказал, что в их деревне скрывается несколько вышедших из леса человек. Деньгин приказал отряду двигаться к месту назначения, а сам, прихватив красноармейца Григория Простолупова, отправился вверх по реке. На окраине деревни Петр Деньгин заметил одинокого всадника. Всадник встревожился, пришпорил коня, но на свороте в лес конь споткнулся, и всадник вылетел из седла. Поднявшись, человек перепрыгнул через прясло и стал уходить к опушке леса. Пустив лошадей галопом, Деньгин и Простолупов нагнали его, разоружили. Это был Афанасий Мугайский. Мугайский одет в плащ Евгения Рудакова, в кармане часы покойного и план расположения землянок за рекой Вязовкой. Но сплоховали в какой-то момент красноармейцы, не сумели доставить главаря банды живым. Вот что пишет Петр Деньгин в своей объяснительной записке:

«Во время обыска Мугайский пытался бежать, для чего бросился от нас. На крик «Стой!» он не остановился, и мы двумя выстрелами убили его».

Работая в архиве, я в то же время вел обширную переписку с ветеранами гражданской войны на Урале, с людьми, которые работали в то время в губернском управлении и уездных отделах милиции. Тогда и пришло письмо от А. Просолупова из Чимкента, который принимал непосредственное участие в судебном расследовании бандитских выступлений в Алапаевском уезде, лично знал Е. И. Рудакова. Не могу не процитировать несколько строк из его письма в связи с только что сказанным:

«П. Я. Деньгин был боевой парень, мне рассказывали, что будто он повстречался на лесной дорожке с Афонькой Мугайским и не то убил его, не то взял в плен. Эти дела, пожалуй, знает Андрей Скрябин, который живет в Алапаевске, сейчас он персональный пенсионер республиканского значения[5]5
  Я благодарен коммунисту А. А. Скрябину за обстоятельное письмо. Он хорошо знал Евгения Ивановича и теперь частый гость в школе, которая носит имя Рудакова.


[Закрыть]. Красноармейца Григория Простолупова (а не Просолупова, Просолупов – моя фамилия) я хорошо знал. Это житель Алапаевска, вальцовщик прокатного цеха, высокий, широкоплечий, белокурый парень, немного глуховат. Человек благородной души, бесстрашный храбрец. Он был со мной в группе 13 человек, которые застряли в тылу белых в октябре месяце 1918 года после сдачи белым Верхотурья».

В архиве отыскался еще один документ – «Доклад о ликвидации остатков банд», губотдела милиции:

«113 человек предстали перед Екатеринбургским военным трибуналом. Суд всесторонне разобрался в степени вины каждого. К смертной казни приговорены десять человек, в их числе Василий Толмачев, Терентий Брехов, братья Иван и Николай Иконниковы, настоятельница женского монастыря Евгения Гигина и другие».

Был объявлен вне закона и заочно приговорен к расстрелу капитан Тюнин.

К докладу приложен акт губернского трибунала об исполнении приговора. Заканчивается он такими строчками:

«7 сентября 1920 года в 12 час. 30 мин. раздался залп возмездия, а в 12 час. 50 мин. была засыпана последним комом контрреволюционная могила».

Революция высоко оценила работу екатеринбургской милиции. 28 апреля 1921 года начальником милиции республики был подписан приказ № 77. Привожу его дословно:

«В борьбе с контрреволюцией и бандитскими выступлениями принимали участие как милиционеры, так и комсостав. Некоторые, выполняя боевые задания оперативного характера, пали жертвой ненавистных хищников пролетарской крови.

Отмечаю беспримерную стойкость за дело коммунизма и революции товарищей милиционеров, участвовавших в подавлении контрреволюционного и бандитского выступлений, а также начальника губмилиции тов. Савотина и командира 47-й милиционной бригады тов. Борхаленко. От лица рабоче-крестьянского правительства объявляю всем благодарность и надеюсь, что в трудную минуту для Советской власти товарищи сумеют постоять за дело революции и своим примером беззаветной преданности пролетариату еще раз послужат . . . всей рабоче-крестьянской милиции».

При входе в управление внутренних дел Свердловского облисполкома оборудован мемориал, на мраморе которого скорбный список людей, погибших при исполнении служебных обязанностей. Первым в этом списке имя Евгения Ивановича Рудакова, убитого белобандитами 24 июня 1920 года.

Лев Сорокин
ВЕТЕРАНЫ
Стихи

 
Снова рядом встают ветераны,
Что служили всю жизнь в УВД.
Привыкали их руки к наганам,
Но сердца
Не привыкли к беде.
 
 
Как прожекторы
Блещут награды,
Освещают в скоплениях лет
Перестрелки,
Погони,
Засады
И глядящий в упор пистолет.
 
 
Сколько было их,
Сыщиков красных,
Что бросались в дожди и в буран?..
Жизнь твоя пронеслась не напрасно,
Если званье твое —
Ветеран.
 
 
Под ногой пусть педаль,
А не стремя,
И коней уже нету лихих.
В ветеранах живет
Подвиг-Время,
И на подвиг зовет молодых.
 

Стефан Захаров
КАВАЛЕРИЙСКИЙ ДИВИЗИОН
Из записок старого свердловчанина

В Свердловск Алексей Кулик приехал летом 1933 года после демобилизации. Военную службу он проходил в Минске. До нее в Белоруссии работал лесорубом. А сейчас решил попытать счастья на Урале, о котором слыхал много. Уралмашстрой, Магнитострой, Челябтракторстрой гремели тогда по всей стране. В Свердловске у Алексея жили родственники, у них он и остановился.

Город был в ту пору центром гигантской Уральской области, но только еще начинал расти. С нынешним не сравнишь. Юго-Западного жилого района, как и многих других – Эльмаша, Южного, Сортировочного, Химмаша, в те времена не существовало и в проектах. Только что построенные в сосновом лесу профессорские и студенческие корпуса Втузгородка считались далекой окраиной. На улицах уже звенели трамваи, но по булыжным мостовым грохотали колеса телег и лишь изредка проезжали одиночные грузовые и легковые автомобили.

Однако Алексею Кулику Свердловск понравился, он почувствовал: растет город. Выделялись недавно открытые вместительные гостиницы «Центральная» и «Большой Урал», новые многоэтажные жилые дома в центре. В день четырнадцатой годовщины освобождения края от белогвардейцев были пущены первые цехи Уралмашзавода, строились огромные здания школ.

В горкоме комсомола Алексею Кулику дали направление на электростанцию имени Куйбышева. За городом. Теперь эта электростанция на Малоконном полуострове Верх-Исетского пруда не действует: маломощна. А тогда она считалась в районе главной, снабжала и ВИЗ, где появились электропечи и осваивался выпуск трансформаторной стали – первой в СССР.

Осмотревшись, Алексей радовался: на электростанции были и общежитие, и вечерняя школа. Он считал, что его жизненный путь определился.

Но прошло месяца полтора – его вызвали в орготдел горкома комсомола. «Наверное, что-то хотят уточнить в личном деле», – подумал Алексей. Но оказалось, документы в полном порядке. Речь шла о другом:

– Ты ведь в кавалерии служил?

– В кавалерии, – гордо ответил Алексей.

– Укомплектовывается кавалерийский дивизион свердловской милиции. Как, согласен?

– Стать милиционером?

– Да, милиционером.

– Надо побывать в дивизионе, – неуверенно произнес Алексей. – Посмотреть… Потом подумать…

– Особенно думать времени нет.

– А до завтра можно?

– До завтра можно… В общем, горком тебя рекомендует…

В двадцатые годы конную милицию называли просто конным резервом. А в тридцатые стали формировать дивизионы, эскадроны – по принципу армейских кавалерийских частей. И служба милиционеров-конников приближалась к армейской.

Стремительно росло население промышленного города. Сосредоточение множества людей притягивало и разных проходимцев. Выступая на XII Уральской областной партконференции, делегат Уралмаша Владимиров говорил:

– В ноябре – декабре на Уралмашзаводе было семьдесят восемь случаев хулиганства, в результате которого люди обращались в поликлинику. В тринадцати случаях делали операции пострадавшим. Несколько дней назад изрезали председателя райпрофсовета, не так давно убили повара. Как вы думаете, это отражается на закреплении кадров, на освоении завода? По моему мнению, отражается, и отражается катастрофически… Имеем ли мы право игнорировать этот факт, можем ли мы сказать, что это дело второстепенное?..

Второстепенным это дело, конечно, не было. Чтобы навести порядок, милиция неустанно совершенствовала организацию наружной и постовой службы. В 1932 году в Свердловске действовало уже шестьдесят милицейских постов. По городу и прилегающим районам в вечернее и ночное время патрулировали конные пикеты по специально разработанному плану.

«Этот способ охраны общественного порядка, – говорилось в одном из тогдашних докладов начальника управления милиции, – один из лучших, чтоб не только обнаружить преступление и нарушение, но и предупредить их. А это основная обязанность органов милиции».

И конная милиция в ту пору стала значительной и весьма маневренной силой. Ведь в окружных, городских и районных управлениях имелось всего лишь пять стареньких автомобилей, два мотоцикла и тридцать четыре велосипеда. При тогдашних дорогах, особенно в распутицу, у конников были большие преимущества: для коня преграды нет.

В Свердловске конная милиция, носившая официальное название 9-го отдельного кавалерийского дивизиона, базировалась со своими конюшнями на улице Детский городок. Ныне это улица Чапаева, и там находится автоинспекция.

Вот в этот-то дивизион и подал заявление Кулик Алексей Алексеевич:

«…В настоящем прошу рассмотреть мое заявление и принять меня на службу в кавалерийский дивизион РК милиции гор. Свердловска, так как я желаю служить в органах милиции. Обязуюсь честно и добросовестно относиться к порученной мне работе. Служил в Красной Армии в кавалерийских частях».

Командир дивизиона Григорий Иванович Здановский расспросил Алексея о прежней жизни, об армейской службе. На серой форменной гимнастерке командира – орден Красного Знамени (воевал с белогвардейцами в составе Первой конной Буденного), сбоку, на ремне, кобура с наганом. Беседовали недолго. Два кавалериста, они по достоинству оценили друг друга.

Вскоре пришел Чистяков, командир взвода, и Здановский представил ему нового милиционера… В тот же день Алексей Кулик получил обмундирование, винтовку, шашку, седло. Закрепили за ним рыженького коня по кличке Буравчик. Поселили в общежитии дивизиона.

В годы становления Советской власти бывало, что принятого в милицию направляли сразу на пост. Теперь человек проходил учебную подготовку. Правда, зачеты «по лошади» и «по вооружению» у Алексея приняли сразу. А вот специальными милицейскими знаниями пришлось овладевать. И заниматься помногу.

Почти все в дивизионе до милиции отслужили в кавалерийских частях Красной Армии. Поэтому каждому было ясно, что от ухода за лошадью зависело и ее поведение во время строевой и патрульной службы. Чуть ли не у каждого в «личном деле» были благодарности от командиров «за отличную чистоту коня», «за отличный уход за конем». За лошадьми наблюдал прикрепленный к дивизиону ветеринарный врач.

Здановский не успевал повторять:

– Конь любит ласку, любит уход. Вовремя не расчистишь ему копыта – выйдет из строя. Плохо седло положишь – спину собьешь. Если коня не любишь – ты не кавалерист!..

И в конюшнях был полный порядок. Над каждым просторным стойлом с затвором, где лошади стояли без привязи, висела табличка, на ней указывалась кличка, порода, год рождения, рост. Лошади, вычищенные до блеска, фыркали в теплом полумраке. Рядом – тщательно уложенное снаряжение.

Главным делом конной милиции была регулярная патрульно-постовая служба. Каждый вечер дежурный по дивизиону собирал очередные наряды, кратко инструктировал. Затем наряды разъезжались по районным отделениям милиции. Там инструктаж был уже конкретный: за какими улицами усилить наблюдение, на какие места обратить особое внимание, случалось, сообщали приметы разыскиваемых преступников.

Патрулировали конники парами, не торопясь, зорко осматриваясь по сторонам. К двум часам ночи дежурства обычно заканчивались. Но если оперативная обстановка в районе была неспокойная, объезды продолжались и до утра.

«Стой!» – такой окрик раздавался, когда кто-нибудь на ночной улице почему-либо вызывал подозрение: идет, например, с узлом, или на руке перекинута шуба, или крадется вдоль забора с чемоданом. За приказом «стой!» следовало «документы!». Проверял их один конник, старший патруля. Напарник бдительно наблюдал за остановленным: благодушие или замешательство могло обернуться и непоправимой бедой. Правда, сопротивляться или бежать редко кто решался: вид у милиционеров с шашками и винтовками, верхом на конях был внушительным.

Разумеется, надо было уметь разбираться в людях, не в каждом же видеть преступника! Приглядывались к походке, к внешности и поведению ночных прохожих. Почему, скажем, у некоего мужчины неестественно лежит правая рука – не сгибается в локте? «Стой!» При проверке выясняется, что в рукаве пальто у задержанного спрятан ломик – «фомка».

Подозрительных конвоировали в отделение милиции. Там старший патруля рапортовал, в каком месте, при каких обстоятельствах и почему доставленный задержан.

Бывало, где-то раздаются испуганные крики или тревожные свистки – патруль моментально скачет туда. Часто помогали горожане – подбегут, обратятся к конникам: «Товарищи, там, у бараков, драка…» Или: «Проверьте, что в том дворе делается…» Или еще: «Третью ночь подряд по нашему переулку подозрительная подвода с мешками проезжает… Вон, за углом. Поинтересуйтесь!..» И задерживаются крупные спекулянты. Знали свердловчане: вышли в дозор милиционеры 9-го отдельного кавалерийского дивизиона – значит, хулиганам, дебоширам, бродягам и различным подозрительным личностям скрыться трудно. Пусть происшествие и будет на первый взгляд мелким, незначительным, конники все равно мимо не проедут…

Алексей Кулик после специальной подготовки и сдачи зачета выезжал в паре с товарищем, хорошо знавшим город. Когда освоился, стали назначать старшим. Буравчик с первых же дней почувствовал силу и опыт нового хозяина, чутко и послушно подчинялся ему.

Прошло всего три месяца, и в феврале 1934 года Алексей получил повышение: стал командиром отделения. В августе за бдительное несение патрульно-постовой службы был награжден именными часами.

В дни военных парадов и демонстраций работы у дивизиона прибавлялось. Вместе с другими милицейскими подразделениями конники следили за соблюдением общественного порядка, а когда парад или демонстрация трудящихся подходили к концу, стягивались к Дому обороны – и наступали самые ответственные, торжественные минуты. В военных парадах Свердловского гарнизона участвовали тогда лишь пехотные части и конная артиллерия. Позднее появились мотоциклы и автомашины, но кавалерии не было. И милицейский 9-й отдельный дивизион в конце последней колонны демонстрантов проходил на рысях по площади 1905 года.

К этому начинали готовиться за месяц. В своем дивизионном манеже под духовой оркестр милицейской школы занимались съездкой.

– Справа по три шагом ма-аррш! – нараспев, по-кавалерийски, командовал Здановский. И развернутая шеренга конников перестраивалась…

Упорным повторением добивались слаженности. Заключительные тренировки иногда проходили и на улицах города.

Мне однажды довелось видеть, как дивизион двигался по улице Розы Люксембург. Удивительно четко держали равнение кавалеристы в милицейской форме, в шлемах с голубыми звездами. Рослые лошади шли, как одна, чуть пританцовывая на мостовой. Полюбоваться красивым зрелищем сбегались все – и стар и млад – со всех ближайших кварталов.

И в дни октябрьских и первомайских торжеств, когда до праздничной площади начинал доноситься нарастающий цокот и сводный духовой оркестр гарнизона менял ритм, все смолкали, затаив дыхание.

Лихо гарцуя, показывались кони с начищенными бляхами на уздечках, сверкало на солнце оружие всадников, оркестр играл веселый и стремительный марш, приветливо махали с трибуны, с тротуаров зрители. Совсем как в марше конной милиции, написанном в теперешнее время композитором В. Соловьевым-Седым и поэтом М. Матусовским для кинофильма «Песня табунщика»:

 
…Взгляни, как по улице мы проезжаем,
Махни мне платком из окна поскорей,
Вздохни, в дорогу провожая,
Не напрасно горжусь я, родная,
Милицейскою службой своей…
 

В те годы, когда Алексей Кулик стал командиром отделения, обострилась международная обстановка. В Италии и Германии к власти пришли фашисты, Япония захватила Маньчжурию…

По всей нашей стране, и в органах милиции, усиленно развертывалась оборонно-спортивная работа. Особое внимание уделялось военно-прикладным видам спорта.

Повышать военную квалификацию, боевую и строевую подготовку подразделения свердловской милиции выходили в летние лагеря. Там же занимался и 9-й отдельный кавалерийский дивизион. Это было неподалеку от Свердловска, на Гореловском кордоне[6]6
  В наши дни это территория Чкаловского района города Свердловска.


[Закрыть].

В палаточном городке для конников были свои летняя столовая и клуб, навесы и коновязи для лошадей. На лето в лагерь присылались конные взводы из Перми, из Челябинска, даже из Кудымкара. Создавался второй кавалерийский дивизион, сводный, как его называли.

Командиром сводного дивизиона обычно назначали Семена Петровича Галунова, тоже участника гражданской войны, тоже кавалера ордена Красного Знамени. Сам из оренбургских казаков, он в царской армии дослужился до вахмистра. В 1918—1919 годах командовал Верхне-Уральским революционным казачьим полком и приказом по оренбургскому войску атамана Дутова «за измену» был приговорен к смертной казни. Воевал вместе с В. К. Блюхером (об этом он опубликовал воспоминания в журнале «Урал», затем в сборнике «Легендарный рейс»). До Свердловска работал начальником Ишимского отделения милиции, а здесь стал инспектором строевого отдела УРКМ (управление рабоче-крестьянской милиции), затем инспектором командного отдела.

Под руководством Здановского и Галунова конники в полевых условиях овладевали всеми видами кавалерийского дела. Занимались джигитовкой, вольтижировкой, учились менять аллюры, брать различные препятствия. Тренировались и в езде по звеньям, и в рубке лозы, с марша развертывались для атаки.

Особенно тщательно отрабатывалась техника удара при рубке лозы. Непросто опустить шашку в ту долю секунды, когда движение лошади и мышечная сила руки сливались воедино, рождая необходимый удар. Пропустишь это мгновение – проскачешь мимо, лоза останется невредимой, а вот ухо лошади может пострадать.

Дивизион и в пешем строю часто выходил на стрельбище: стреляли из винтовок, револьверов, пистолетов. Милиционеры изучали новейшие средства связи, военно-инженерное дело. Из областного управления, из уголовного розыска, из научно-технического отдела приезжали лекторы и преподаватели. Занятия по политическим и специальным дисциплинам следовали своим чередом, но продолжалось по специально составленному графику и патрулирование. Кавалеристы 9-го отдельного дивизиона могли ежедневно рапортовать свердловчанам о своей готовности, совсем как в песне:

 
Когда приходит полночь
И город тьмой покрыт,
Покой ваш охраняя,
Милиция не спит!
Мы служим по-солдатски
Отчизне дорогой
Под знойным солнцем юга,
Под снежною пургой…
 

«Отделение, которым командует А. А. Кулик, – писал в 1937 году Здановский, – по всем видам учебы и службы шло впереди других отделений. Конский состав, находящийся в отделении, всегда чистый и здоровый…»

Лошадей Алексей Кулик готовил к будущим боям и к спортивным состязаниям упорно, придерживался в тренировках главного правила: работать с лошадью спокойно, но настойчиво. Этого требовал и от своих подчиненных.

Как-то утром его вызвал к себе Здановский и, дав прочитать приказ, спросил, улыбаясь:

– Не загордишься?

Алексей назначался командиром взвода.

– Да нет! Не загоржусь, – последовал ответ.

– Четыре года назад я знал тебя совсем еще зеленым. Какое ты, бывший лесоруб, имел образование? Четыре класса?.. А теперь без отрыва от службы семилетку кончаешь… О чем это говорит? Об упорстве, настойчивости… Желаю тебе быть хорошим командиром…

В этот же день Алексей сменил на петлицах знаки отличия. Пожелание Здановского быть хорошим командиром он вскоре оправдал. На первом же конно-спортивном соревновании кавалеристы его взвода заняли первое место, а сам Алексей получил в награду малокалиберную винтовку и библиотечку…

Милиционеры-конники, избравшие эту нелегкую профессию, прекрасно знали, какое большое значение имеют для их службы лагерные тренировки: рабочие будни дивизиона требовали постоянного мужества и отваги.

Летом 1937 года в городах вокруг Свердловска неизвестные стали похищать коров и лошадей, произошло несколько убийств. Оперативники, тщательно проверив и отработав ряд версий, установили, что это дело одних и тех же лиц. Но города, где были совершены преступления, от Свердловска в разных направлениях: Березовский, Первоуральск… Когда и где можно ожидать преступников? А появлялись преступники только ночью.