Текст книги "Дни тревог"

Автор книги: Борис Рябинин

Соавторы: Владимир Печенкин,Валерий Барабашов,Лев Сорокин,Леонид Орлов,Герман Подкупняк,Николай Новый,Вера Кудрявцева,Василий Машин,Григорий Князев,Анатолий Трофимов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 19 (всего у книги 29 страниц)

6

Еще четыре дня назад старшему следователю городского управления внутренних дел капитану милиции Юрченко звонил прокурор, интересовался, как обстоит дело с обвинительным заключением. Пора бы представить, а дело, документы которого образовали шесть полновесных томов, передать в народный суд. Но Павел Юрченко еще не мог приступить к обвинительному – не успевал. Успокаивал себя: дело-то нешуточное, люди в суде и прокуратуре не без понятия. Работай Юрченко, как все нормальные люди, по восемь часов в сутки – теперь бы речь шла не об этой чепуховой задержке, а по меньшей мере месячной. Дело делу рознь. Тринадцать обвиняемых, девяносто восемь свидетелей, семнадцать различных экспертиз, очные ставки…

Юрченко орудовал сапожной иглой, сшивал страницы предпоследнего тома. Сошьет, сунет под пресс, тогда и возьмется за обвинительное. Оно пойдет в подшивку шестого тома.

Руки делали свое, голова – свое. В ней машинально прокручивались слова начальных строк обвинительного заключения: «…по обвинению Нельского Михаила Петровича в преступлении, предусмотренном статьями… Чичилимовой Марии Константиновны в преступлении, предусмотренном… Григас Раисы Семеновны в преступлении… Панченко Елизаветы Митрофановны… которые, войдя в преступный сговор, используя свое служебное положение…»

Еще и представление писать надо – в управление торговли, в трест ресторанов, снова напоминать солидным и умным людям элементарнейшие вещи: что такое контроль, каков порядок инвентаризации материальных ценностей; растолковывать правила подбора и расстановки кадров, тыкать пальцем в их служебные оплошности. Сколько написано таких строгих бумаг! После иного такого представления кажется: с этим видом преступления покончено раз и навсегда. Во всяком случае, в этой организации. Проходит какое-то время – опять недовложения, манипуляции с дефицитом, обвесы… Чуму, холеру вытравили, а эту заразу – не можем…

Стоп, стоп, Павел Евгеньевич, что это ты расхныкался? В срок не уложился? Еще и представления писать? Если Тычинин со своими ребятами привезет из Абхазии то, за чем поехал, тогда не обвинительное придется писать, а постановление о продлении срока расследования.

Звонок телефона внутренней связи оторвал старшего следователя Юрченко от чеботарного занятия и тягостных размышлений.

– Товарищ капитан, – услышал Павел Евгеньевич голос милиционера с вахты, – к вам гражданин тут пришел.

Никаких деловых свиданий на сегодня не назначал. Если кто из приятелей – сам бы позвонил.

Человек на вахте не выдержал, добавил:

– Говорит, что по какому-то делу тринадцати.

Вот так раз. По делу тринадцати… Неужели еще что-то добавится? Может, не шесть, семь томов будет?

Усталый, измотанный человек на завершающей стадии работы едва ли придет в восторг от чего-то добавочного. И тем не менее в каждом следователе живет подспудная мысль: «Ну а вдруг?»

Юрченко погладил коротко стриженную голову, бросил в микрофон: «Сейчас буду», и поднялся. Подергал лопатками, пошевелил занемевшей поясницей и уверенно подумал, что ничего нового он не получит и что, скорей всего, опять припожаловал Пимен Егорович Тютюкин, трубач из ресторанного оркестра. Вот уж, право, нечистый свидетеля подкинул. Другой от общения с милицией – очертя голову, а этот по собственной инициативе уж в который раз притопал. Ведь ничего существенного за душой, одни догадки, одна другой нелепее. Ох, Пимен Егорович, турну я тебя сейчас, кумушку ресторанную…

Не убрав с лица выражения решимости, Юрченко отправился в вестибюль. Надо же, какой дошлый – по делу тринадцати. Откуда ему знать, тринадцать по делу или еще сколько?.. Собственно, почему бы и не знать? Вторжение ОБХСС в дела вокзального ресторана давно не секрет. Аресты, вызовы, допросы… Тютюкину ли не знать!

В коридоре встретился незнакомый человек с усталым обветренным лицом.

– Извините, – сказал высокорослый незнакомец и чуть склонил рыжеватую шевелюру над Юрченко, – к подполковнику Веряскину сюда? – махнул он рукой вдоль коридора.

– Да, – ответил Юрченко. – Последняя дверь направо.

Возле бюро пропусков всего четыре человека. Трубача Тютюкина нет. Любопытно… Из-за овального стола, приткнутого в угол для посетителей, поднялся дородный человек. Юрченко видел его впервые. Темно-коричневый костюм в клетку. Серая машинной вязки рубашка. Немаркая, удобная в поездках. Тяжелые, на толстой подошве туфли. По брюкам не лишне пройтись утюгом…

Все это Юрченко зафиксировал в несколько мгновений и уверенно заключил, что человек с дороги.

От изучающего взгляда следователя глаза посетителя забегали.

– Товарищ Юрченко? – спросил он подсохшим голосом.

– К вашим услугам, – кивнул Юрченко, продолжая отмечать, что посетителю лет пятьдесят, волнистая шевелюра тронута сединой, тонкие ужатые губы полумесяцем и рожками вниз, глаза серые, навыкате, а в них свежая перепуганность и, рожденное этой перепуганностью, – нетерпеливое желание высказаться.

Мужчина энергично ткнулся подбородком в верхнюю пуговицу рубашки, мягко пристукнул каблуками туфель чужеземного производства. Движение явно не военного, а чопорно-подражательного происхождения.

– Макар Леонидович Паренкин, – представился он. – По крайне неотложному делу.

Фамилия, как и внешность пришельца, тоже ничего не говорила Юрченко. Показывая на лестницу, с которой только что спустился, Юрченко пригласил:

– Пройдемте.

У себя в кабинете показал на кресло возле стола.

– Слушаю вас, товарищ Паренкин.

Человек торопливо поискал место для портфеля, приткнул его к ножкам кресла и утонул в поролоне.

Юрченко отодвинул в сторонку стопку уголовных фолиантов и приготовился слушать.

Паренкин неожиданно выпалил:

– Товарищ следователь, я пришел с повинной.

Сказал и замолчал, сделав еще более заметными и без того выпуклые глаза. Юрченко, пряча зародившуюся заинтересованность, спокойным движением достал из ящика стола стопку чистой бумаги, положил ее перед собой, но к ручке не прикоснулся. Если в этой явке есть что-то, то записать сумеет и потом. Грешники, причастные к делу, что изложено вот в этих томах, выявлены. С каким покаянием явился этот Паренкин, фамилия которого не упоминалась ни на одном из нескольких сот допросов?

– Дело моей чести, моей совести, – торопливо продолжал Паренкин. – Хочу помочь советскому правосудию…

Юрченко обострил внимание.

– Я не мог поступить иначе. – Паренкин поперхал, потрогал выпирающий кадык, взялся было за портфель, но тут же сунул его на место. – Не подумайте, товарищ следователь, что Макар Леонидович Паренкин совершил какое-то преступление. Нет-нет, я никого не убивал, не грабил, не совершал подлогов. Упаси бог…

Телефонный звонок остановил Паренкина.

– Минутку, – сказал ему Юрченко и снял трубку.

– Павел Евгеньевич? – раздалось с того конца провода. – Привет, старина. Бехтерев позвонил.

– Привет, Валера, привет, – ответил Юрченко дежурному транспортной милиции. – С чего это ты вдруг меня вспомнил?

– Некий гражданин Паренкин пришел к тебе? Представительный такой.

Шифруя разговор, Юрченко ответил неопределенно для сидящего в кабинете, но вполне понятно для Бехтерева:

– Было дело. А что?

– Разговаривал?

– Секунд шестьдесят.

– Заявился к нам и бухнулся в ножки. Говорит, по делу Нельского, с повинной. Что ему перед нами виниться? После того как накрыли группу Нельского, я не касался ресторана. Знаю, что дело ведешь ты, к тебе и направил. Может, новые обстоятельства откроются.

– Не дай бог, Валера, но не впервой, переживем. За то, что молодец, возьми награду… – хотел было пошутить древним присловьем: «Возьми в награду с полки пирожок», да вовремя спохватился: может, при Паренкине не стоит пирожки упоминать? Сказал: – Обойдешься без награды, а спасибо – огромное.

– Какое перо этот гусь из себя выщипнет, увидишь, но усеки одну деталь, – давал совет Бехтерев. – На вокзал этот респектабельный гражданин приехал из аэропорта, долго слонялся возле ресторана. Похоже, на исповедь потянуло, когда узнал об аресте Нельского. Держи ухи топориком, рожа у него продувная. Он из Очамчире.

– Как, как? – встрепенулся Юрченко. – Повтори-ка.

– Принимай по буквам: Ольга, Человек, Андрей, Маша… Очамчире. Понял? В Абхазии где-то.

7

Шесть томов уголовного дела, тринадцать обвиняемых, девяносто восемь свидетелей, семнадцать экспертиз… Чего стоил один Михаил Петрович Нельский. Чувствует, что горит, горит синим пламенем – и со всех боков, а все равно свое гнет: того не было, сего не было, тут я совсем ни при чем. Приходилось искать очевидцев, допрашивать, устраивать очные ставки, проводить следственные эксперименты, доказывать выкладками и анализами ученых-криминалистов, а Нельский все с той же песней: не знаю, не подпишу. В конце концов суду не подписи Нельского нужны, а доказательства обоснованные, а они вот где – подшиты Павлом Юрченко, пронумерованы. Так что и без признания Нельского обойтись можно. Хищение в размере ста шестидесяти семи тысяч с хвостиком установлено, документально закреплено.

Помотал душу Нельский всей оперативно-следственной группе. Сядет на свою табуретку, распустит губы и начинает разминать запястья, гладить их, массировать. Всего-то от тюремной камеры до камеры допросов пронес на пояснице холеные руки свои, а спектакль – будто только-только стальные наручники сняли.

Откуда у капитана Юрченко столько выдержки бралось! Но терпи, обуздывай желание трахнуть кулаком по столу.

– Гражданин Нельский, в прошлый раз вы утверждали, что к выпечке не проходящих по документам чебуреков не имеете никакого отношения, что это инициатива Елизаветы Панченко.

– Да, именно так, – ласкал свои запястья Нельский.

– В таком разе ознакомьтесь вот с этими документами. Вот записка, исполненная лично вами: «Лизанька. Ночку пободрствуйте, используйте вчерашнюю муку и фарш…» и так далее. Вот, почитайте, если запамятовали. – Компенсируя невозможность трахнуть кулаком по столу, Юрченко издевчиво добавил: – Только не вздумайте заглотать свое эпистолярное произведение. Без толку. У нас фотокопия имеется.

Нельский поднял на следователя ненавидящий взгляд.

– Вы сердитесь, Нельский? Не собираетесь глотать? А я подумал: сто шестьдесят тысяч заглотал, а маленькую бумаженцию совсем запросто… И почему такая беспечность – записка? Могли же по телефону или лично. Слова к делу не пришьешь, а бумажку, как видите, пришили.

– Вам не бумажку, меня пришить хочется. На «в особо крупных размерах» натягиваете. Вон какую сумму сочинили. Искали же! Нет у меня ни гроша! – негодующе, с паузами отреагировал Нельский.

– Лизанька, то бишь Елизавета Панченко, – продолжал Юрченко невозмутимо, – передала нам не только вашу записку, Михаил Петрович, но и копии двенадцати накладных, которые ни по каким учетам не проходят. Масло, мясо, мука, специи… Почеркала карандашом по бумаге, подсчитала: только за три месяца она передала вам, – слышите, Нельский? – лично вам передала семьсот девяносто восемь рублей. С вашего разрешения она оставила у себя шестьдесят. Значит…

– Ничего не значит! – оборвал следователя Нельский и снова замкнулся.

– А для нас кое-что значит, гражданин Нельский. В записке вы обещаете одну сумму, а платите другую. Из восьмисот всего шестьдесят рублей за три месяца сверхурочной работы у раскаленной плиты. Не скупо ли, Нельский?

Нельский катнул желваки. Юрченко погадал, пытливо вглядываясь в брыластое лицо Нельского: сорвется или нет? Срыва не последовало. Сдержался, не поправил умышленно неправильно названную цифру – шестьдесят рублей Панченко получала ежемесячно.

И так вот изо дня в день, на каждом допросе. С таким же упрямством вел себя во время обысков.

Коллективный сад «Заря» фасадной изгородью с входными воротами из металлических прутьев вытянулся вдоль Московского тракта, а тыльной примкнул к насыпи узкоколейной дороги, по которой во времена оны доставляли торф для местной электростанции. Потом надобность в торфе отпала, а раз так, то и узкоколейную дорогу побоку. Рельсы сняли, по насыпи стали ездить автомобили, в обводнившихся котлованах торфоразработок сами собой развелись караси.

Сад большой, гектаров восемь на когда-то худющей, болотистой почве, а в саду этом – участки. С малиной, смородиной, крыжовником и, конечно, с одной-двумя яблонями. При каждом участке домик. Домики пряничные, цветастые, как пасхальные яички, с балкончиками, игрушечными мансардками. Летние домики. В соответствии с установленными правилами для садоводов.

Был в том саду участок и у Михаила Петровича Нельского – древний, еще отцовский. С домиком, разумеется. Домик – на особицу, ни у кого такого: ни у тех, кто вопреки «установленных правил» отгрохал капитальные хоромы, ни у тех, у кого летние, игрушечные. Удивительный у Нельского домик! Поглядит на него сосед Иван Гаврилович да и вздохнет – то ли сострадая бедности, то ли предполагая камуфляж этой бедности. Директор преогромного ресторана, а садовая постройка – курам на смех. Крыша черт знает чем крыта: плитки шифера, металлическая обрезь, расплющенные цинковые тазы и ведра. Стены тоже не лучше – тарными дощечками обиты. С ларем для мусора можно запросто перепутать.

Вот здесь-то после безуспешных обысков на городской усадьбе и работала оперативно-следственная группа капитана Юрченко. В бетонированном погребе смехотворной избушки обнаружили штабеля ящиков с коньяком, заморскими консервами и копченостями. Это, конечно, что-то добавляло к характеристике директора ресторана, но важнее было найти шкатулочку, баночку, горшочек – одним словом, ту самую пузатенькую кубышку, в которой может быть спрятано нажитое на тортах, чебуреках и пирожках без мяса. Ни одной сберкнижки у Нельского не обнаружено.

Как диковину, осмотрели каждое полешко в поленнице, ящики из-под рассады, истыкали зондом клубничные грядки, почву в кустарниках, перенесли с места на место кучу перегноя – ничего не оставили без внимания. Солнце снижалось к покатым лесистым зубцам Уральского хребта на западе, вот-вот смеркаться начнет. Устали, перекусить бы в самую пору, но ни отдохнуть, ни поесть себе не позволяли. Понятые откровенно поглядывали на часы, раздраженно переругивались инспекторы, бессовестно клевал носом конвоир Нельского.

Внутренне затаенный, Нельский сидел истукан истуканом. Только раз Юрченко заметил, как вскинулись набрякшие от дум веки Нельского, как напряглись мышцы мясистого лица и приглушилось дыхание, – это когда Игорь Тычинин, инспектор БХСС райотдела, осматривая под навесом всякую рухлядь, запнулся за старую велосипедную раму и ушибся. Игорь чертыхнулся и отбросил раму. Цепляясь за траву гнутой педалью, рама отлетела к стенке домика. Тычинин плюнул ей вслед, достал сигареты и прилег под кустом сирени. После этого лицо Нельского приобрело прежнее выражение.

Но и после того, как Нельский ушел в себя, он раза два останавливал взгляд на велосипедной раме, и это не ускользнуло от внимания Юрченко. «А что, – подумал Юрченко, – если тут то самое парадоксальное: чтобы спрятать, не нужно прятать? Всегда предполагается, что орудия преступления и ценности, добытые преступным путем, тщательно прячут от нежелательных глаз; ищут то, что спрятано, а то, что на виду, – не ищут».

Юрченко лениво поднялся с крылечка домика, расправил затекшие ноги и направился к велосипедной раме. Изучающе потрогал ее носком замшевой туфли раз, другой. Боковым взглядом засек едва заметное и беспокойное движение Нельского.

– Нельский, зачем вам эта ржавая рама? По бедности металлолом собираете? Или все это, – показал Юрченко на хлам под навесом, – непременные аксессуары избушки на курьих ножках?

– Положите на место! – неожиданно заорал Нельский и зашелся в кашле, багровея одрябшим за последнее время лицом.

Ого, нервишки-то ни к черту, вон как рявкнул. Что это он?

– Можете все забрать, навоз на свой огород вывезти, – глядя в сторону Юрченко, сказал Нельский, когда успокоил кашель.

Нет, в крике Михаила Петровича не только бешенство. Вон испуг-то, до сих пор в глазах не померк. Юрченко напирал:

– Рама-то не составная случайно? Может, разбирается, а? Нельский, я у вас спрашиваю.

Дай сейчас волю Михаилу Петровичу – по самую плешивую башку вогнал бы этого следователя в землю.

Не дождавшись ответа, Юрченко наступил ногой на муфту передней вилки и с силой дернул заднюю часть рамы. Проделал это без особой надежды на успех, но успех был: рама, теряя загрязненный маскировочный солидол в местах соединения, чуть раздалась. Юрченко дернул сильнее, рама покорилась и разошлась на две части. По-птичьи заглядывая в трубу, Юрченко спросил:

– Все здесь, Нельский, или другие тайники есть?

– Идите к черту! – выкрикнул и отвернулся Нельский.

Юрченко хмыкнул. Теперь ничто не могло испортить его настроения.

– А если я вас за оскорбление на пятнадцать суток?

8

Ни один человек из занятых расследованием дела Нельского ни на минуту не сомневался, что обнаруженные в тайнике двенадцать тысяч рублей – крохи. Где остальные?

На другой день обыск возобновили и на садовом участке, и в городской усадьбе подследственного.

Пережив за ночь потерю двенадцати тысяч, Нельский несколько успокоился и теперь наблюдал за действиями сотрудников милиции равнодушно. Больше ничего не найдут. Далеко отсюда деньги Михаила Петровича.

Оперативники заново перебрали полы в избушке, пересмотрели консервные банки, бутылки с напитками – все, во что можно затолкнуть денежные знаки, насыпать драгоценные камушки или цацки из благородного металла. Юрченко, ободренный удачей с велосипедной рамой, снова занялся валявшимся под навесом хламом.

С внутренней стороны навеса, прислоненный за ненадобностью к столбу, стоял на ребре широкодонный, полусферический (в два обхвата) банный котел, наполовину заполненный гудроном и мусором. За долгие годы котел вдавился, врос в землю, обвился малоосвещаемой чахоточной травкой. Возможно, использовался он еще при строительстве домика или позже, во время каких-то ремонтных работ. Юрченко толкнул чугунный чан каблуком туфли. Тот, как живой, скоблянул столб, переместил центр тяжести и лег днищем на землю. Из сырой вмятины опрометью кинулись в укрытия антрацитово-черные козявки. Юрченко показалось, что гудронная масса шевельнулась в котле. Приглядываясь, склонился. Только нагретым, размягченным можно удалить гудрон из котла. Не могла такая глыба усохнуть и шевелиться. Но эта почему-то отлипла от кромок котла по всей окружности. А если это лишь перегородка, вмазанная гудроном в котел? Исключительно в духе изобретательного Нельского!

Юрченко окликнул старшего лейтенанта Тычинина. Тот, угрюмый и потный, догадавшись, прихватил лом, подошел.

– Дай-ка, – потянулся Юрченко к лому.

Просунуть лом в едва обозначившуюся щель между стенками котла и окаменевшей массой не было никакой возможности. Юрченко подсунул лом под днище, сказал Тычинину:

– Помоги. Перевернем.

Поднатужились, но котел лишь скользнул по щепкам и ударился о столб. Подгнившее основание столба не выдержало, хрустнуло, столб сдвинулся.

– Павел Евгеньевич! – предупреждающе крикнул Тычинин и выскочил из-под навеса: померещилось Игорю, что крыша навеса, лишившись опоры, валится на их головы.

Юрченко посмотрел вверх. Крыша не собиралась падать, ее надежно держали шесть несущих столбов. В таком случае зачем это архитектурное излишество – седьмой столб? Юрченко толкнул опору концом лома. Никакая это не опора. Осыпая гнилушки у основания, столб закачался маятником.

– Что скажешь? – глядя на Игоря Тычинина, кивнул Юрченко подбородком на «архитектурное излишество» и снова коснулся столба концом лома. Тот опять качнулся на проволочной оплетке, крепившей его к балке, как на шарнире.

Тычинин схватил лопату и стал разгребать землю у основания столба. Скоро штык лопаты звякнул о крышку канализационного люка. Что это – водопровод, канализация? Насколько известно, таких подземных коммуникаций садоводам еще не подводили.

– Нельский, – обратился Юрченко к арестованному, – у вас что, собственная канализационная система?

Нельский давно уже наблюдал за действиями милицейских чинов. Когда ворочали котел, издевчиво усмехнулся. Он тоже не раз ворочал его. И гудрон ковырял. Он же и прислонил котел к столбу – тогда, во второй приезд с Камчатки. В ту пору столб не был трухлявым, не сдвинулся от тяжести прислоненного котла, не показал Нельскому бросовую крышку люка, на которую опирался своим основанием. Теперь вот закачался на проволочной петле, и Нельский от его жуткого, как висельника, раскачивания ощутил холод во всем теле. Оглушенный вспыхнувшей в мозгу догадкой, он не ответил на вопрос Юрченко.

Крышку сковырнули, сдвинули. Она прикрывала вкопанный в землю второй, меньших размеров котел. Только этот был заполнен не гудроном. Рот Нельского непроизвольно открылся, и он кожей почувствовал, как шевельнулись волосы на голове. Оперативники, подозвав понятых, начали складывать на чистый льняной мешок пачки денег. Нельский собрал остатки сил, встал, шагнул ближе. Юрченко запрещающе-строго бросил ему:

– Нельский, сядьте на место!

Конвоир в недовольном голосе старшего следователя уловил упрек и в свой адрес. Угрожающе шевельнув автоматом, он прикрикнул на опустошенного Нельского:

– Ну, кому сказано!

Не отрывая бессмысленного взгляда от того, что извлекали из тайника, Михаил Петрович опустился на свой табурет. Ненависть к отцу взыграла с новой силой. Раньше Нельский пугался своих звериных вспышек, возникавших в минуты колкого раздумья о бесследно исчезнувшем кладе, терзался ими, стыдился в наплыве раскаяния. Теперь было не до сентиментальных тонкостей. Некогда уплывшее из его рук богатство могло сейчас сыграть роковую роль. Зловеще-черный зрачок нагана смотрел Нельскому в переносицу, и Михаил Петрович едва ли не лишился сознания от этого видения.

Юрченко не прикасался к деньгам, стоял, не сводя насмешливого взгляда с Нельского, ждал его реакции. Михаил Петрович понял, что от него требуется. Помотал головой туда-сюда, едва внятно, через силу произнес:

– Это не мои деньги. Это деньги отца.

Тычинин даже присел от неожиданности услышанного, а Юрченко зло процедил:

– Стыдитесь, Нельский. Пачкать имя покойного… Вы его ногтя не стоите.

Усмехнувшись, Нельский промолчал. Что сейчас скажешь? Подумал только: «Поступай как хочешь. Не подпишу, а в суде отведу обвинение, потребую экспертизы, пусть устанавливают время закладки тайника, а тогда… Н-нет, за двенадцать тысяч ты меня к стенке не поставишь…»