Текст книги "А мы служили на крейсерах"

Автор книги: Борис Васильев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 12 страниц)

КРБГ.

Раньше, в застойные так сказать, времена, большое внимание «рабочим династиям» уделяли. Вот и у нас в семье тоже «рабочая династия», только флотская получилась Скоро век, как мои родственники морю служат. При этом, повторюсь, династия именно рабочая, так как в общем уж очень больших высот в службе никто особенно не достиг, но по полжизни отдавали морю почти все родственники, да и до сих пор отдают...

Мы как-то даже смеясь почти целый офицерский экипаж сформировали, и командир был, и помощник, и механик, и связист, и штурман (правда "минус политработник") и даже химик.

И не без того– на боевой в Средиземном встречались иногда.

Но история – то не об этом вовсе, а о КРБГ-5.

Это – корабельный бета-гамма радиометр. Хорошенький такой приборчик, и цена у него, тоже, хорошая. Вместе с серебряно-цинковыми аккумуляторами – на стоимость "Волги" ГАЗ-24 тянул. Но про цену я потом узнал.

К каждому такому приборчику источник ионизирующего излучения прилагался, для тестирования. Ну источник, кто не знает – коробочка пластмассовая, в ней – капелька металла.

Радиоактивного.

Присказка кончилась.

Я обязанности старпома принимал далеко то родной базы.

Не знаю как другие – а для меня эта должность выстраданная и выслуженная была, и ощущал я себя ну прямо как тот молодой старшина из рассказа Канецкого – йогом высшей квалификации. Все могу. Все умею. И все время себя как бы со стороны наблюдаю.

Командиры боевых частей рапортами доложили, старшины отдельных команд – тоже. Вопросов нет. Осталась химия, которая на кораблях второго ранга – прямо на старпома замыкается. Тут проблемы оказались. Какая-то там железяка разграбленной оказалась, что-то еще по мелочи. А в самом конце приема химии подходит командир отделения и тихонько так докладывает, что мол нету одного источника радиоактивного излучения.

Что? Источник? – а, ерунда. Придем в базу – новый получим (говорю же, йог!)

Принял я дела и обязанности – и закрутилось – задачи сдавать, времени на подготовку нет почти, а нигде конь не валялся, в общем, белка в колесе, задачи конечно посдавали, к межфлотскому переходу подготовились, проверки прошли – вышли.

Про этот источник – что-то и не вспомнил никто из проверяющих. Ну и я позабыл – не напоминают – конечно забудешь.

Пришли в Город, опять – отработки, задачи, док, ввод в первую линию – "не до грибов" – по меткому выражению.

Но, в конце концов – вышли на боевую. Служилось – без кривды скажу – в удовольствие. Вот уж сколько лет прошло, а такой радости от службы, причем не только у меня – что бы я смог один сделать – у всего экипажа, от командира до последнего молодого матроса – ни до ни после не было.

Служим. Постепенно – а корабль на эскадре лет шесть не был, привыкают к нам, и оценки нормальные пошли, и все по-хорошему.

Пока телега не пришла. А в ней – все честь по чести, мол так и так, один незадачливый подчиненный, мечтая насолить начальнику, заправил под обивку стула последнего личнокраденый источник ионизирующего излучения. Вследствие чего начальник госпитализирован с раком простаты. Посему – работникам ООКГБ проверить, а командованию – допустить к проверке… и т.д.

Вызываю химика. И тут то он мне и напомнил забытое обещание добыть новый источник… взамен отсутствующего...

Непохорошело слегка.

Как уж мы там решали и крутили – не упомню. Однако ушел от нас товарищ удовлетворенный полностью. Все источники на месте, хранятся правильно... и т.п.

Но проверка-проверкой – а проблему-то надо решать.

А тут как раз – по соседству, в точке – на одном суденышке братец мой – химик обретался. Были у нас такие группочки – отделение, командир отделения – офицер, сидели по разным пароходам в точках, для решения некоторых "спицифицких" задачек.

Прихожу к нему. Так мол и так, что посоветуешь. Он – чуть не в истерику, что мол источник этот восстановить нипочем не получится, и вообще мол извини, брат – но жопа у тебя. То есть в полный рост.

Нда. Посидели, чайку попили, и тут мысль военная – то есть по определению – парадоксальная мне в голову приходит. Ладно. Если нельзя восстановить – значит надо уничтожить. Путем списания.

А можно ли – говорю – брат, к тебе официально обратиться, за помощью в ремонте того же КРБГ.

Тот на меня посмотрел слегка недоуменно – в принципе – отвечает – можно. Старшина команды моей – техник по этим как раз приборам. Мастер военного, так сказать, дела. Но толку -... Проще к сириякам обратиться. Да только кто же даст.

Ладно, говорю. Обращусь – а ты уж будь добр – не отказывай. На том и порешили.

Пришел я на родной пароход, вызвал к себе химика своего. Поговорили мы за жизнь и службу – и -…

Дней через восемь, на докладе по результатам проворачивания химик озвучивает, что мол, КРБГ из кормовой аварийной партии – не в строю.

Доложил я это дело Кэпу, и между прочим – в группе химиков на соседнем пароходе – мастер военного дела есть. В аккурат по этим самым приборам. Может помощи попросим? – Тот дал добро, телеграммой официальной запросили – и от химиков тоже – добро, привозите мол, посмотрим.

Спустили барказ, химик мой с рожей серьезной прибор принес, к нему вся трихомудия прилажена, в виде инструкций, формуляров, и т.д. и т.п.

Па-а-а-ехали.

Барказ до парохода дошел благополучно, постоял там минут несколько. Крики оттуда вдруг пошли. В основном матерные – пароход-то тот на ветру стоит, хорошо слышно.

Ладно

Возвращается барказ – химик на трап подымается – в полной прострации... Вот, мол, хотел как лучше, и не удержал… уронил. Утопил…

Ну, я его конечно, растоптал тут же, принародно. Слова всякие наговорил. И объяснительную писать отправил.

Потом – от брата и его химиков – тоже объяснительные взяли, акт составили, и – списали бедолагу КРБГ напрочь.

Пришли потом в базу, отдохнули, я химика – в отдел отправляю, акты на списание у главного химика утвердить.

Является к вечеру – довольный.

Докладывает. Прибыл, по результатам боевой службы – доложил, сувенир – маску лично из пальмы вырезанную – вручил. Начали акты подписывать. Дошло до КРБГ – и тут начальник отдела – на дыбы. Да знаешь ли, сколько он стоит, да как новая "Волга" да то, да се.

Толку-то. Утоп, блин, на глубине 105 метров – вместе с принадлежностями и формулярами. Вот акт. Вот объяснительные.

А начальник – мол да не может быть, да не подпишу… – и, тут химик мой паузу сделал – тут, за столом у него, у начальника – старлей сидел. Вроде – лицо знакомое. Вот этот старлей – и говорит вдруг:

– Товарищ капитан первого ранга. Все при мне было. Я сам видел, как прибор в воду упал... И вообще. Старпом этот – мой брат. Помогите?

Начальник на одного посмотрел – на другого – и – подписал.

………

Но что больше всего с годами меня интересует – куда ж этот самый источник делся.

И не найду ли я его когда нибудь – по закону подлости и всей прочей диалектики – в своем кресле. Ведь говорят эта зараза с громадным периодом полураспада...

А то что-то не то последние годы…

То есть – еще пока ничего – но...

Лисс.

Лисс...

Мой Лисс...

Встречавший меня вечнозелеными лианами и желтыми обрывами, теплом нагретого камня парапетов своих набережных и лабиринтом улочек и переулков цветных горок, тенистыми аллеями над йодистым запахом бухт...

В который раз пытаюсь я вырвать с корнем из памяти долгие годы восхищения твоей ослепительно белой красотой, твоими незабываемыми закатами, бесконечными лестницами, ведущими кажется прямо в твое бледно-голубое небо и твоими брусчатыми гранитными мостовыми, по которым так трудно было идти строевым шагом. и по которым так легко бродилось с юной красавицей, в глазах которой горели кусочки твоего солнца, мой Лисс, и щеки которой были покрыты нежным пушком – как у твоих молодых персиков, мой Лисс…

Есть люди, которых предают...

И есть люди, которые предают...

И есть города, которые предают...

Твои сыновья предали тебя, мой Лисс…

...Их, рожденных в этом городе, встречали плакатами:

"Родину в аренду не берут!"

А они взяли... Как и чем объяснить предательство...

Как и чем его объяснить?

Те, кто когда – то произнес "Если я нарушу эту торжественную присягу, пусть меня постигнет гнев и презрение..."

И нарушили ее. И остались с тобой. Как ты их терпишь, мой Лисс...

Как ты терпел тупое, мерное движение по твоим улицам колонн захватчиков – сначала под "Юнион Джеком", потом под свастикой, а……

Так терпел только Иисус – страдая за всех нас, – а за что страдаешь ты, мой Лисс…

Может быть тоже за все наши грехи, грехи твоих сыновей и дочерей, если верить старой легенде...

Прости нас, своих неразумных детей. Мой Лисс…

Ты живи

Ты воспитывай новых капитанов Греев – с летящей душой, влюбленных в море, с капелькой твоего щедрого солнца в крови…

………

...на окне – косые капли дождя. Сумерек. Но еще не скоро зажигать лампу…

В расплаве дождя – фонари, фонари большого и сырого города…

А перед глазами другой, пропитанный запахом моря и солнца, с белыми колоннами, и извивами виноградных лоз, лежащий у моря на теплой ладони, город бескозырок и фуражек, камней и платанов...

Мой Лисс…

Прощай...

Мудрый как змей.

В разгар борьбы с пьянством на флот прислали борца с употреблением алкоголя среди офицеров и мичманов. Целого полковника – психолога от медицины...

Взялся за дело он весьма рьяно. Несмотря на лето Севстопольское с его солнцем, пляжами и морем – все предложения по этому поводу отверг с негодованием, затребовал из комендатуры данные о задержанных в нетрезвом состоянии офицерах и мичманах, и стал вызывать их.

Разговор происходил всегда по одной схеме:

– Вас задержали в нетрезвом состоянии?

– Так точно!

– Вы много пьете?

– КАК ВСЕ!

– Как это как все? На Новый год пьете?

– Да!!

– А на день рождения?

– Да!!..

– А на 23 февраля?

– Да!

– На восьмое марта?

– Да…

– На первое мая?

– Да..

– На девятое?

– …

– На день ВМФ ?

– …

– День рождения жены ?

– ...

– Детей?

– ……

…………...

………...

И так далее, и так далее...

И в заключение:

– Значит КАК ВСЕ ? Вы пьете круглый год ! Вы – законченный алкоголик !

……...

Выявлял он алкоголические массы флота всю неделю, а тут и командировка к концу подходит... С водичкой в Севастополе всегда неважно было, уговорили его в общем на баньку.

Но! Борьба с алкоголизмом – и главный борец !

Так что ни – ни !

Однако на всякий случай запаслись...

И вот, когда московский борец очередной раз с видимым отвращением принял, после парилки, стакан минералки, самый решительный из флотских осмелился:

Юрий Васильевич, а Вы сами – то как к выпивке относитесь ?

Тот помолчал, минералки глотнул……

– Как, как, КАК ВСЕ !,,,,,

На рейде.

Ну вот, мы вспомнили всех, и перебрали все, что вспомнилось.

И оба смотрим на пустую сейчас Городскую бухту. И нам обоим кажется, что в ее пустоте не хватает...

...Глухое, басовитое гудение нагнетающей вентиляции котельных отделений.

– Товарищ командир, до бочки сорок!

– Отдать левый ! На клюз семьдесят! Правая вперед самый малый, левая назад малый!

– Барказ пошел к бочке !

– Есть! Обе стоп!

И легкий вестовый бриз плавно понес корму твоего крейсера к кормовой бочке...

И гуляющий по Морскому бульвару народ задерживался. Чтоб полюбоваться на этот элегантный пирует четырнадцати тысячетонной махины...Ведь тогда в нашем Городе каждый первый ходил в море. А каждый второй не понаслышке знал, что такое швартовка ...

Я всегда стоял у тебя вахтенным офицером на швартовках…

Я тоже вспоминаю это…

А как мы летели из – под Одессы?

За сутки перед этим, ты заглянул в кают – компанию, и, улыбаясь, сказал:

– Кто знает, чьи друзья куда пошли, в какие кабаки, к каким бабам – срочный выход, собираем всех кого успеем !

И мы ушли.

А потом никто не мог понять, куда мы так торопимся?

Все было просто – ты хотел сдержать данное слово. И ты успел…

Я тогда не понимал, что ты учил меня, как учил и всех остальных. Учил тому, что надо держать слово.

Чокнемся, командир!

Сделаем по глотку ароматного "Борисфена"...

Медленно вползающее в море солнце вдруг высветило белые пряди в твоих светлых волосах.

Я никогда не замечал твоей седины. Твои черные подглазья, после бессонных ночей на "мосту" – да, опухшие, не влезающие в тропические тапочки ноги – да, "стекшие" вниз щеки – да...но не видел седины.

А ты увидел мою.

Помнишь, мы встретились случайно на причале, через год моего командирства ?

И ты сказал:

– О! Седеешь! Нелегко дается?

Мы посмеялись тогда, и я ушел от ответа.

А сейчас могу сказать.

Да.

Ой, как нелегко дался тогда этот первый командирский год, с семимесячной боевой службой, с ломающейся матчастью, с заботами и бедами всего экипажа, и тысячами тонн корабельного железа, и тем особенным командирским одиночеством, которое может понять только тот, кто через него прошел сам, вдруг как – то разом свалившимися на плечи, еще не привыкшие все это держать.

Нелегко.

А твой первый командирский год ? С тем страшным пожаром?..

Чокнемся еще.

И помолчим...

Ну да.

Я тоже вспоминаю тот выход.

С Канонерского стенда – когда поднявшийся шторм рвал стапятидесяти миллиметровый "капрон" как нитку, когда налетавшие шквалы швыряли корму из стороны в сторону, когда нос крейсера плясал между выходных молов, и казалось, что мы никогда не сможем их проскочить...

Наверное именно тогда ты ощутил, что можешь. Именно тогда родился тот выход из Алжира – так никто до тебя – и никто после тебя на таких больших кораблях из Алжира не выходил...Расписавшись латинской "S" между молов, там, где казалось и буксиру – то трудно развернуться…

Это был блеск высочайшего уровня умения управлять кораблем, тот, который приходит к настоящим морякам, отдающим всю свою душу этому казалось бы неповоротливому стальному монстру – и стальная душа вдруг раскрывается, и начинаешь чувствовать все ее движения и порывы, и еще до того, как нужно будет, ты уже знаешь, что нужно скомандовать...

Иногда мне кажется, что я тоже ощутил душу своего корабля.

Не сразу. Совсем не сразу, но он стал вдруг понятен мне, и все его движения я ощущал как движения своей руки, и не надо было думать, чтобы махнуть рукой, или сжать пальцы в кулак...

И этому тоже научил меня ты. За те годы, когда ты "дергал" меня на мост на все швартовки, на проливы, на каналы...

Спасибо…

Надеюсь, я чему – то научился.

Ну, еще по глотку.

Солнце только узким верхним краем еще цепляется за горизонт.

За нас! За моряков !

– Я завидую тебе… У тебя сын. Моряк.

А вот этого я не ожидал.

Не завидуй, командир. В чем – то те, кого учил ты, а потом учили те, кого выучил ты – твои сыновья и внуки. И они ходят в море!

Пойдем. Пройдемся еще несколько минут Морским бульваром…

Я знаю – и ты тоже видишь в сгущающихся сумерках громаду нашего – твоего крейсера на флагманских бочках Города.

Ты слышишь приглушенные расстоянием команды с вахты.

Распев склянок...

И все постепенно скрывается в южной ночи.

Не грусти, командир.

Ведь мы хорошо делали ДЕЛО.

Правда ?...

__________________________________________________________

* "На рейде" – название ресторанчика с открытой площадкой.

НГ.

Давай поговорим.

Это ничего, что между нами две с лишним тысячи километров.

Я надеюсь, что ты услышишь меня сегодня – давай поговорим.

Скоро Новый Год.

Скоро наши с тобой дни рождения. У тебя – в последний день года, у меня – еще через несколько дней.

Мы стали старее, еще старее, на целый год. Это в молодости не замечаешь лет и радуешься дням рождения, – а мы почти старики.

Я старше тебя – но твой век короче. И если не по годам – ты все – таки старше…

Мы уже давно не вместе. Скоро, через два года – двадцать лет.

Доживем ли?

Доживем. Хочется дожить. Хоть до какой – то дурацкой, выдуманной даты, какого – то рубежа, грани.

Да ладно об этом…

Просто повспоминаем.

Помнишь, как мы познакомились?

Хмурый зимний средиземноморский денек…Честно скажу. Ты не очень понравился мне тогда. Я думаю, ты это почувствовал.

Может быть, поэтому и сердился на меня немного…

Я даже слегка побаивался тебя. Я не понимал тебя – твои повадки, движения.

Правда, ты не подводил никогда меня в ответственный момент – ни разу за те семь с половиной месяцев. Но правда, признай – взаимопонимания у нас тогда не выходило.

Наверное, тогда мы еще только притирались друг к другу. И мы справились...

Ты помнишь, какое счастье было, когда мы вернулись?

Как ты согрел нас с женой в ту ночь. Ночь прихода.

Может быть, именно тогда в наших с тобой душах, что – то изменилось… И с той наверное, ночи мы и стали ближе и ближе друг к другу. А может быть и позже.… Но все твои – как точно сказать не знаю даже – порывы, выверты, да мысли, в конце концов – оказывались мне все понятнее, как свои собственные, и все меньше становилось сомнений и неуверенности...

А помнишь, как мы встречали тот Новый Год?

Когда нас с тобой двое суток мотал циклон, а надо было принять груз – новогодние елки для других…Здорово мы тогда спрятались под Гавдосом, в том маленьком кусочке нейтральных вод, и построили новогоднюю гирлянду.

Вас тогда было трое – борт о борт…

И потом, в Хамамете, в новогоднюю ночь, у твоих бортов матово отсвечивали две твои подводные подруги...

Он принес нам расставание, этот год. Но тогда мы не жалели об этом.

..Смешно, а ведь американцы тебя побаивались. Помнишь, как этот плавучий остров "Америка" удирал от нас?

Он наверное думал, что мы с тобой не одни, что где – то рядом, здесь наша подруга с черной спиной, спрятавшаяся от всех за твоим шумом. Не зря они так тщательно обвеховывали нас буями…

А ту безумную работу, когда надо было снимать все с еще одной хищницы, в Триполи…

Когда мы с тобой так торопились – и не успели совсем немного.

Но зато ты успел увидеть, как с плавучих островов поднялась стая маленьких злых зеленых мушек. Десятки мушек.

А я успел передать об этом – "массовый взлет авиации с авианосного ударного соединения".

Нам тогда сказали спасибо.

И на том спасибо…

Мы ведь для этого с тобой и служили?

А потом мы все же расстались.

Тебя я отвел на лечение – это у вас называется ремонт – а сам уехал.

Были ли у тебя еще такие же, как я? Наверное, да. Такая уж у нас судьба – тебя не спрашивают, когда дают Командира…

А вот у меня больше таких не было. Никаких не было.

Нет, конечно, ты помнишь, я еще долго приходил и к тебе, и к твоим друзьям, и я был в твоем и их мозгу – на ходовом – но никогда уже я не был тем центром, тем метрономом, к которому тянется вся твоя железная душа...

И я тоскую по тебе.

Как ты сейчас там?…в серо – зеленых водах Троицкой...

Я знаю, ты стоишь, утопив якоря в мягкий, засасывающий ил.

Горько наверное.

Ведь мы с тобой вряд ли снова пойдем в море.

Вряд ли снова ощутим пронизывающие кожу и сталь, сердце и душу соленые брызги...

Не качнемся согласно навстречу волне, не полюбуемся на синеву Средиземноморской воды, на пронзительно желто – зеленые острова Эгейского…

Жаль, правда ?

Но давай не будем больше грустить.

Мы хорошо поговорили сегодня.

И ведь скоро Новый Год.

И наши дни рождения.

С Новым Годом.

С днем рождения.

Будем жить.

Обезьяна.

Пойдем, товарищ.

Перенесемся на тридцать лет назад.

Пойдем.

"Поводим обезьяну"

Помнишь, мы говорили так, когда собирались прогуляться по городу, заходя во все те места, где наливают.

В любые годы, какие бы указы и постановления не принимались…

Это сейчас Город заполнен заведениями.

А тогда...

Честное слово, я все больше и больше люблю их.

Годы нашей молодости,

Годы беззаботной юности……

А начнем мы конечно с "Холла" в гостинице "Краина"

Для разминки фифти – фифти, коньяк с шампанским.

Да какие там трубочки, залпом, это ведь так, для хода, мы не собираемся пока нигде задерживаться...

И потихонечку, мимо "Пятачка" на "Адмирале" – мы еще вернемся сюда, пройдя полный круг, по солнечной стороне Большой Океанской, двинемся к площади под ёлкой…

Вот он, "Бочонок"...

Спустимся, открыв тяжелую дверь, с коваными петлями...

Ликер, ликер, именно здесь мы выпьем по пятьдесят ликера, чтобы потом уже не возвращаться к этому напитку, нам еще долго бродить по городу -

И снова, поднявшись на солнце – а интересно, почему на Океанской почти все заведения на солнечной стороне, пойдем все дальше и дальше, любуясь на серые от времени стены, решетки и колонны. Мы будем нескромно заглядывать во дворики, где запущенные и давно не работающие фонтаны, полусгнившие рейки скамеек и неторопливые городские старушки…

городские старики умирают рано…

А старушки живут, и с ними живет память и история этого города, дважды возрождавшегося из руин усилиями всей страны,...и преданного своей страной…Но он еще не знает своей судьбы, этот город, что ему, ведь на дворе семидесятые, бесшабашные семидесятые…

Пройдем мимо пивбара, заглянув на секунду, нет ли там знакомых… вон они, уходящие вглубь земли лампочки, куда – то далеко в полусумрак… сколько легенд ходило о Городских подземельях, и одна из них связана как раз с этой штольней… Ладно, нам – дальше, уже совсем рядом, вот она, "Снежинка", и мы не пропустим случая…

Как там у нас кофе с коньяком? А то же самое без кофе? Очень хорошо. Постоим у стойки, смакуя "Чайку", и снова полюбуемся известковыми сосульками и снежинками в слюдяных блестках на светло – голубом фоне стен.

Но вперед, вперед, дружище! Нас уже ждет "Льдинка".

Здесь еще в пятидесятые была стограммовочная...и сюда любил заходить мой отец. Зайдем и мы, и закажем кофе с коньяком…без кофе естественно.

И двойную порцию.

И посидим минуту.

И помолчим.

И просто поглядим в стекло стен на неторопливо текущую городскую толпу, на поднимающихся к "Победе" людей…на тормозящие городские троллейбусы.

Если бы я был поэтом.

Я написал бы оду

Посвященную городским троллейбусам...

Набитой в дни увольнения "шестерке", неторопливой "двойке", рабочим "единичке", "семерке" и "девятке", вечно кружащей "пятерке"

Но я не поэт.

Поэтому просто – за городской троллейбус, за те мимолетные знакомства,, за разлуки без печали – и ...дальше , дальше, ...

К площади под елкой, и мы пойдем, неторопливо, покуривая "Ту-134"...

Вот и "Ключик"…Естественно, мы заглянем сюда, и попросим кофе. Да, с коньяком. Да, с двойным.

Отсюда начинается самое интересное на нашей дороге.

И смотри – наша "обезьяна" уже начинает подниматься на задние лапы, и пытается на них ходить...

Нда-а-а-а...

В канонербухтенную стекляшку мы сегодня конечно не заглянем...мы гуляем, и еще не пришло время посидеть и поговорить...

Мы наконец-то вышли на городской "брод", но сначала, не переходя на морскую сторону, зайдем в ближайшую арку. Для тех, кто не знает – это просто столовая №1 . Пусть им

Но мы-то знаем.

Волшебный дворик, с зеленой верандой, увитой еще спящим сейчас виноградом.. и виноградным вином. Возьмем по чуть-чуть, полстаканчика. И отломим уже набухшую почку винограда на закуску… и терпкость древней ягоды войдет в нашу кровь...

И снова, вперед и вперед, нам еще идти и идти, по "броду" и дальше, "по вождю", возвращаясь туда, откуда мы начинали…

Мы сегодня не будем почти нигде подолгу останавливаться…

Но в "Чайку" мы конечно же зайдем, и присядем ненадолго и возьмем бутылочку "рислинга".

Что может быть лучше рислинга в этот солнечный весенний денек, когда деревья на бульваре уже покрылись легким малахитовым налетом, но еще свеж норд-вестовый ветерок, лениво шевелящий воду канонерской бухты...

Мы посидим и полюбуемся на редкие еще паруса у яхт-клуба, на желтые откосы Хрусталки, на белый равелин на той стороне бухты...

Но нечего засиживаться, тем более, что наша обезьяна уже вполне встала на задние лапы – встанем и мы...

И мимо застывшего навеки над бухтой орла, якорей, и камней бывшего городского пляжа потихонечку пойдем к "Прибою"...

Сколько сиживало здесь народу – и мичмана, и лейтенанты, и адмиралы. Его так любил Чурсин…

Но мы туда сегодня не заглянем, мы по самой кромке набережной подойдем к гроту под "Прибоем", и возьмем по стакану "Городского игристого", и посмотрим на склоняющееся уже к входу в бухту солнце сквозь его рубиновые пузырьки…

За нас !

За Город!

За флот! -

И выпьем не спеша, врастяжку – как торопиться с этой солнечной радостью – и посмакуем терпкую кислинку во рту -

И под Поцелуевым мостом – мимо "Яиц", двух уродливых стекляшек направимся прямо в "Рваный парус" .

По полстаканчика муската – и все.

Нам уже пора перекусить, и хоть наша обезьяна вожделенно осматривается в поисках еды – мы таки пройдем еще совсем немного, прямо под "Фантомасом", сокращая дорогу, оставив слева грустного Павла Степановича, которого развернули после войны спиной к так горячо любимым им кораблям – прямо в "Козью жопу"...

Привет, привет, наша старая знакомая буфетчица. Как лихо она наливает "четыре по стопятьдесят" из одной полулитровой бутылки! Это класс… это надо видеть…да бог с ним, не в пятидесяти копейках дело…

Здесь, под старым деревом, здесь, где по рабочим дням, после восемнадцати встречается весь флот – и дивизия, и гидры, и овсига, и штаб – здесь мы перекусим.

Здесь место не назначенных встреч и долгих разговоров.

Будь а американским шпионом, я бы спился именно здесь – и ценней моей информации не было бы в анналах ЦРУ.

Ну вот. Наши ноги стали тяжелеть.

Но еще зовет нас дорога по "Вождю" к "Станюковичу", чтобы зайти в "Лакомку".

И выпить кофе с эклером.

Здесь всегда самое вкусное кофе и самые свежие эклеры.

Осторожно, осторожно, что-то наша обезьяна пытается съехать с высокого стула…

Пора…

Уж короткие южные сумерки цепляются своими щупальцами за штык героев-комсомольцев.

И мы побредем, здороваясь со знакомыми домами и памятниками к Поэту – мы еще помним, как он горделиво стоял посередине площади, встречая всех, поднимавшихся в город с пересыпи… мимо комендатуры, пельменной, библиотек, и снова выйдем на "Адмирала".

Ну как ?

Никто не хочет попить ?

На "Пятачке" сегодня на счастье работает пивавтомат...нет? не хочешь? И обезьяна тоже не хочет...

Тогда – на "двенадцатый" – и по домам

День кончился.

Обезьяна идет в клетку.

До встречи...