Текст книги "Том 2. Машины и волки"

Автор книги: Борис Пильняк

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 35 страниц) [доступный отрывок для чтения: 15 страниц]

Дмитрий Юрьевич Росчиславский – русский дворянин – лейденовской банкой. Дмитрий Юрьевич Росчиславский – гражданин России, фантаст России – не керосином – свечой Яблочкова, – он редко бреется, он трудится больше чем следует, – лицо его в волосах белых, как лен, бледно, как лен, очень немощно, – и ноги у него подогнуты, как у опоенной лошади. – И вот у лица его вырастают очки и усики Ивана Александровича; – на столе, у лежанки, у образов – лампады и свечи.

И тогда Ивану Александровичу – шепотком, усиками – руки у Ивана Александровича, как лягушечьи лапы – Ивану Александровичу вытащить «Книгу Живота Моего»: – «тише, тише, повремените минутку, – найду, вот на этой странице»… —

– Человеческий гений? – говорите, Дмитрий Юрьевич? – Да-да! Вот-вот. – А я, знаете ли, с Русью, с Россией-матушкой, – я за Россию! – Революция, говорите? – вот-вот. В Коломне кремль старый, Русь да Поочье… Откуда бы это знахарям браться, бабкам, ведунам? – а вот, есть, доктора жалуются: очень много развелось. На знахарях остановимся на минутку: их статистикой не уловишь, – а вот живут, под городом, в городе тоже есть, под заводом, – так вот одни из села в университет, а другие из университета в знахари; и знают знахари, что пятьсот лет тому знали, – так вот пятисотлетие и уперлось в наши дни, нехорошо! – Да-да. Впрочем, помолчу. Пусть цифры говорят, простите, не по порядку.

– – очки, усики, лампадный свет, лежанка, – и огромная книга лежит на столе, закрыла стол – «Книга Живота Моего» – чтобы не перелистать ее – —

Вот, прочтите, глазами прочтите, – взято мною из книги: «Обзор деятельности Коломенского уездного Исполнительного Комитета и его отделов к 14-му уездному Съезду Советов», – вот, глазами прочтите, да-да, парк Запрудский огорожен, на странице 131, – «Благоустройство города», – колючей проволокой огородили, сам штаны разорвал и ногу поранил, – прогуляться ходил, – простите, отвлекаюсь, – вот прочтите глазами:

Ассенизационный обоз, в разделе «Коммунальное хозяйство», стр. 134. —

«С самого начала года, ввиду все повышающейся заработной платы и стоимости фуража, давал такие убытки, что содержать его значило бы убивать на него и так скудные средства Коммунотдела, поэтому предположено было сдать его в аренду. Находились арендаторы из частных лиц, но по договоренности с Исправдомом обоз был передан туда в количестве 8 запряжек с фуражом, и, как такового, его с 1 мая не существует».

Похоронная секция (стр. 134).

«На самоокупаемости. В распоряжении ее находится кладбище, где занят 1 человек распределением могил, и гробовая лавка, которая сдана в аренду на условиях предоставления Коммунальному Отделу из его материала 20 гробов в месяц. Секция дает небольшую прибыль».

– – очки, усики, лампадный свет, книжища огромная, вырезки в книге из «Обзора деятельности» – —

В разделе «Сельское хозяйство», главе, о ветеринарии, стр. 81.

«За истекший год в уезде эпизоотий не было. Были только отдельные вспышки сибирской язвы… С середины лета на лошадях в волостях, расположенных на берегу Оки и в других частях уезда, появился цереброспинальный менингит, от которого погибло около 60 лошадей… – – При появлении сибирской язвы в некоторых пунктах уезда ветеринарный персонал забил тревогу и сделал обследование во всех селениях скотских могильников. Оказалось, что в большинстве случаев эти могильники совершенно исчезли…»

В главе о животноводстве, стр. 78.

«Общее мнение, что текущий год остановил вынужденное сокращение скота за отсутствием корма, вместе с тем прекратил падеж скота от бескормицы. Но и это не есть еще благополучие, ибо состав стада еще носит отпечаток тяжелых годов, и стаду требуется абсолютный ремонт с привлечением сильных производителей. При громадном сокращении размера скотоводства по всей Республике…»

– – очки, усики – —

– Вот еще, прочтите своими глазами, – да, забыл: на конских могильниках конские черепа валяются, знахарей излюбленное место. Простите, перебиваю себя. Да, вот:

Раздел X, «Дорожное дело», стр. 132, – «1) Составлена подробная смета на ремонт уездных мостов и план работ; 2) Получение из центра денег и организация работ по ремонту шоссейных мостов; 3) Получено разрешение на заготовку леса для ремонта мостов проселочных дорог».

– Стиль-то, стиль-то какой!.. Да-да. Но это ведь и все о дорожном деле, больше ни строчки, даже на бумаге. А вот доктор Брушлинский пишет в книге «Коломенский уезд», в статье о народном здравоохранении на странице 52-й:

«…не следует забывать… – это наше бездорожье, безмостовье: в весеннюю и осеннюю распутицу целые районы бывают отрезаны от медицинских пунктов, и населению волей-неволей приходится прибегать к бабкам, знахарям и т. п. из-за невозможное… – —»

Опять знахари!.. Простите, я все отрываюсь… простите, я помолчу, пусть цифры, циферки, цифирьки!.. хе-хе! —

– – очки, усики – —

– Ну вот по здравоохранению, у нас тиф – национальная болезнь. Это вот те, что побывали в больницах, – что померли от знахарей – не в счет…

Количество болевших человек – 1914 год – 1920

Тиф сыпной – 98 – 3 732

Возвратный – 14 – 1 212

Брюшной – 145 – 417

Итого болевших тифом 257 – 5 361

– – очки, усики, книжища – —

– Да-да, забыл! Надо начать с количества населения. Климат, почвы, лесистость, орошение – опустим, – у нас человеческая революция. Коломенский уезд, простите, несмотря на знахарей, – считается промышленным уездом, фабрично-заводским. Так вот – население. В 1917 г. было – сто сорок тысяч душ, в 1920 – сто двенадцать: – двадцать без малого процентов, простите, слизнулось. У нас уезд промышленный – жили люди в Коломне, на Коломзаводе, на Озерской мануфактуре. На Коломзаводе жило в семнадцатом году – двадцать две тысячи душ, а в двадцатом осталось – девять. Вот таблица, прочтите глазами: —

Наименование населенных пунктов – 1917 г. – 1920 г.

Коломзавод – 22 294 – 9 865

Коломна – 20 732 – 11 022

Озера – 14 509 – 6 875

Всего – 57 535(100%) – 27 762 (48%)

– – очки перевязаны ниточкой, подклеены сургучиком, – усики – —

– У нас… да-да!.. А вот в деревнях, где леший, населения прибавилось: было восемьдесят три, стало восемьдесят пять тысяч душ… Да-да!., у нас промышленный район, у нас революция рабочих, – у нас в семнадцатом году было за станками тридцать три тысячи рабочих, а в 1920-м – осталось – одиннадцать. На Коломзаводе работало пятнадцать, – осталось шесть, дада… Мехартзавод в Бачманове имел четыре с половиной тысячи – осталось тысяча сто. В Озерах на фабрике Арацкого в 1914 году было тысяча сто пятьдесят восемь людей – к двадцатому осталось сто восемнадцать, и фабрика стоит. Статистика – сухая наука, как немец, – в Коломенском уезде было 49 крупных предприятий, – действуют из них (сказано, как) – 13, бездействуют – 18, полуразрушены – 5, ликвидированы – 18. Из восьми бумаготкацких фабрик, где работали одиннадцать тысяч человек, к двадцатому году остались – 2, с тысячью семистами рабочих. Было 5 шелкообрабатывающих фабрик, на них работали две тысячи двести человек, – к двадцатому году все фабрики стали. Из десяти цементных и кирпичных заводов, где работали тысяча восемьсот рабочих, – 5 бездействуют, 3 полуразрушены. Химические два завода – ликвидированы… Да-да, извините, – так!.. В двадцатом году все обязаны были работать, все были прикреплены к заводам и фабрикам, – совершенно непонятно… Коломзавод – гигант, хрипит, дымит, потому что он стальной, тут все шутили, что он вырабатывает три вещи – паровозы типа Малет, зажигалки и лемехи для сох… Вот-с, посмотрите табличку, как работают заготовочные цеха…

Годы – 1913 – 1920

Паковка в пуд. – 532 021 – 61 299

Чугунное литье в пуд. – 400 838 – 65 469

Медное литье в пуд. – 27 705 – 8 876

Стальное литье в пуд, – 417 016 – 74 006

– – очки, усики, зачадили лампадки – —

– Итого в девятьсот тринадцатом – миллион триста семьдесят семь тысяч пудов, а в 20-м – двести девять, – простите, какой это процентишко выйдет?.. – Да-да! Вот-вот, – извините, я все отвлекаюсь… Вот еще одна цифирка. Рабочих в рабочих, городских поселках – 57%, а совчиновников – 17, – да-да, – вот по одному чиновнику на трех рабочих, многовато, – а в деревнях – два, две сотых процента, учителей, врачей, агрономов, членов исполкома, – маловато, да, очень маловато!. Революция была, конечно, городская, да-да, вот, знаете ли… Вот, знахарей никак не обойдешь, – и пашут у нас Сохой Андревной, Бороною Ивановной боронят, на трех полях, по-знахарьему, – у меня цифры: борон железных только четыре, шесть сотых процентишки, остальное мать-береза… Вот конские могильники, прочитали мы, поисчезли, да-да, – но и пахотные земли тоже поисчезли: в восемьдесят седьмом году сеяли пятьдесят семь тысяч десятин, 100%, – в революцию народ назад на землю пошел, – в семнадцатом году засеяли двадцать шесть тысяч, 45%, – а в двадцатом: – еще тысчонку сбавили, только сорок три процентишки… Крестьянских хозяйств у нас семнадцать тысяч, – землю помещичью всю поделили, – а тысяча хозяйств и по сие время ходит безземельной, – безлошадных крестьянских хозяйств у нас – сорок без одного процентов, да!.. На одного крестьянского едока ржи приходится – восемь с половиною пудов, картохи – одиннадцать пудишек, гречи – двадцать фунтов!.. – хватит этого едоку, ну, хорошо, на полгода, а тут и обуться надо… Вы простите меня, я все отвлекаюсь… О знаньи, о знаньи заботиться надо, – а вот школы в городах и по селам – стекла вставить, крыши покрыть, полы перебрать, двери навесить, капитальный ремонт, – старые школы – пятьдесят из сотни надо чинить, – а тридцать два мужика из сотни, а пятьдесят три бабы из сотни – и по сейчас не грамотны, вместо фамилии крестики ставят, – и четверть наших в городах и деревнях мальчишек и девчонок, им бы учиться, в школу бегать, от одиннадцати до пятнадцати годишек, – нигде не учатся, негде им учиться, – бегают везде, кроме школы, либо без валенок на печи лежат, – этак по уезду тысяч пять душ… Будут потом крестики ставить!.. Да-да, извините, задерживаюсь!.. Вот, прочтите, или вот еще: трактиров и гостиниц в Коломне было 37, постоялых дворов – 31, питейных заведений – 17, винных складов и ренсковых погребов – 11, магазинов и лавок – 447, – в двадцатом году: торговли – никакой, вместо торговли – мешочничество, вместо питий – самогон. На базарной площади от Екатерины ряды стоят, округ Кремля, – так и стоят мертвые; на площади рундуки, ларьки стояли – их на топливо растащили, остались ямы, – вот в «Обзоре» в отчете Коммунхоза, в разделе IV «Благоустройство города», – прочтите:

«… 5) Произведена частичная завалка ям на площади, и очищен тротуар у бывш. Трехгорного завода» —

– – очки, усики, – и вдруг слышно стало, как осенний ветер зашарил по крыше, хлопнул калиткой, прошумел железом, лампады чадили мирно, – встала из кресла Марья Ивановна – добродетель, – чтобы оправить лампадки – —

– Простите, вот прочтите – вид торговли:

РСФСР Жилищный Подъотдел при

Отделе Городского Хозяйства

Коломенск. Уисполкома Сов. Р. и К. Деп.

Гражданину Вагаю (вместо Вогау).

К продаже двух кроватий железных, одного буфета, одного письменного стола, одного книжного шкафа, двух этажерок, шести венских стульев со стороны Жилищного Подъотдела препятствий не встречается.

Печать.

За Заведующий Подъотделом – —

Секретарь – —

РСФСР Отдел Здравоохранения Коломенск. У исполкома Сов. Р. и К. Деп.

В Продовольственный Отдел.

Отдел Здравоохранения просит отпустить врачу Городской бывш. Земской Больницы М. А. Соколовой керосину на две горелки 10 и 14 лин. для Профессиональных работ.

Заведующий Отделом – —

Врач Бюро – —

Секретарь – —

– – очки, усики, ветер над домом, лампадки – —

И вот Иван Александрович бежит от «Книги Живота» – в темный угол к книгам, стал там в углу, ручки спрятал назад, откинул голову к книгам, замер, – замолчал. Тишина. Ветер. —

– Что же, говорите, Непомнящий, – это Лебедуха.

– Да-да, извините!.. Я, знаете ли, – с Россией, я за Россию, я – как Россия! Цифры – они тоже бескровные. Вы извините меня: на войны и революции Россия ответила – как я, цифрами, двадцатым годом, Волгой, да-да, извините! Я понимаю, что говорит Дмитрий Юрьевич, да, правильно, да-да!.. Но, извините, Дмитрий Юрьевич как-то обмолвился, что из подмышек ноги не растут, они растут откуда следует… Я за… за Россию!

– Ну, и что же делать? – это Лебедуха, хмуро.

Но Иван Александрович не ответил, – увидели: там, у книг вдруг задергался рот Ивана Александровича, оскалились зубы, исчезли над поднятой губою усики, – от книг смотрел волк, – Иван Александрович упал на пол, под полку с книгами, в припадке падучей, забился, задергался, изо рта пошла белая пена. И тогда, заслонив лампады, комнату, людей, – склонилась над Иваном Александровичем всяческими своими качествами Марья Ивановна – —

Люди вышли из дома Ивана Александровича Непомнящего – —

– – Ночь. Ничего не видно, ветер шарит, ворует, крадет. – Коломна легла во мраке, дожде, ветре… – —

…если душу инженера Форста уподобить жилету – его вязаному, теплому, коричневому жилету, – то в самом главном кармане, рядом лежат: человек и труд, – Человек – с большой буквы, – который закинул свою мысль в междупланетные пространства, который построил дизель, – который разложил мир даже не на семьдесят два элемента по Менделееву, но разложил и азот, – который вкопал свою романтику во времена до Египта, до Ассирии, до Иудеи. – Кроме жилета у Форста была нерусская трубка, и – от нее лицо казалось – лицом морехода. Он говорил абсолютно правильно по-русски, академически правильно, как не говорят русские. – Он многое помнил за эти годы, которые были, как солдатская шинель. – Тогда, в октябре, когда национализировали завод, стреляли, выбирали завкомы, когда вся Россия стянула гашник и замерла– серыми октябрьскими днями – к победе, – он, инженер Форст, бегал по заводу и все доказывал, – что: – «пожалуйста, будьте добры, делайте все, что надо, как вы хотите, будьте любезны, но заводу нужно семьсот тысяч пудов нефти, а навигация закрывается, без нефти завод станет», – и он добывал и добыл нефть семьсот тысяч пудов, тогда в октябре, под пушки и пулеметный огонь. – Это будни. – Он помнит, как наступали белые, как шли поезда, волоклись люди и лошади, серые, как шинель, с пушками, повозками, обозами, винтовками, бомбами, – шли умирать геройствуя, но на заводе тогда шли – сплошные митинги и было такое – – директор сидел у себя в кабинете, на заводе, над несуществующей производственной программой, около Форста всегда была бодрость, и в кабинете был бодрый зимний день, и в печке в тепле потрескивали полена, – и к нему прибежал секретарь завкома, красный точно с банного полка, – прибежал с митинга.

– Постановили, Гуго Оттович. Коммунисты.

– Что постановили?

– Постановили коммунисты: всем вооружаться, а придут белые, кого первых потребуют? – большевиков, – всех нас перевешают.

И Гуго Оттович ответил, как полководец:

– Не волнуйтесь, товарищ, – если придут белые, они вначале потребуют инженера. Я приду. Меня спросят; – «Как работает завод?» – и я отвечу: – «На моем заводе все отлично, завод работает прекрасно». И вас не будут вешать.

И председатель завкома сказал, сваливая гору:

– Ну, когда так, Гуго Оттович – – Спасибо вам,

Гуго Оттович, среди грязи нас не оставили —

Но и это будни. Инженер Форст любит вспоминать другое, – он знает, что в главном его жилетном кармане души лежат – человек и труд; он – не политик, инженер Форет, он помнит – —

– – конечно, машина больше Бога строит мир, – но весь мир на крови, – и что кровь машины, – и кто такой пролетарий? – Надо пройти на завод через заводские ворота. Ты отрезан от мира забором, торчащим в тоску. И – вот где-то в турбинной, где динамо (на каждый десяток пришедших один гибнет, волей своей бросаясь в маховик, вращеньем своим манящий, гипнотизирующий, обезволивающий в смерть, как взгляд удава), – человек поворачивает рычаг, и весь завод вздрагивает и живет. И тот, кто поймет оторванность от цветов, и полей, и пахаря, кто почует сиротство свое перед стихией машины, им же пущенной, и победит волю в смерть под маховиком, кто – растворив – претворит это в себе, – тот: пролетарий. Этот, принесший в мир машину, которая стала сильнее его воли, – черный, в копоти, в масле, – если будет знать о звездочетах и алхимиках, поймет, что он их брат, ибо у машины, как у Бога, нет крови и машина победит мир, – только машина – —

Новые птицы новой политики, двадцать второй год, конец двадцать первого, – пришли в города, в Росчиславскую волость, на заводы, к коммунистам из сел – под жутким названием-определением шапочного разбора, складай, дескать, удочки! – Заводы останавливались, ибо не было топлива, сырья и спроса, завод заносило снегом. И это Форст гордился пленарным волостным съездом советов – —

Январь, мели метели, дни прибывали, вырастали из ночей. Инженер Форст прошел мимо елочек, щеткой разметивших небо, спустился в овражек, карьером поднялся на холм к соснам – в поселок. Был мороз, день был ярок, светило солнце, бодрое и такое, точно оно в ледяных сосульках, в диком малиннике, в соснах кричали бодро синички. Воздух был бодр, черств, деловит, как инженер Форст. – В театре зашипел гул толпы, и первыми запахами, которые поразили инженера Форста, были запахи махорки и овчины. От махорки и овчины в театре казалось темно. Потом Форст разобрал козьи бороды, лошадиные хвосты, кроличьи курдючки – мужичьих бород, – треухи, папахи, шлыки, пиджаки, гимнастерки, полушубки – мужиков, сидящих на полу и скамьях, стоящих в дверях и на окнах, сваленных, смятых грудой Руси. На сцене сидел президиум – член волисполкома. Член президиума говорил очень громко, и неуверенно, и бестолково:

– У нас теперь, товарищи, новая экономическая политика, – политика у нас теперь: – слышь, – экономическая! И правда, товарищи, на что нам мельницы и парикмахерские, а также квасные заводы?! – Пусть их обрабатывает предприниматель, – пущай разживается! Государство, товарищи, оставляет себе мощные заводы, а остальное отдает в аренду. Теперь будет аренда, а также хозяйственный расчет, товарищи, – то есть… – —

Но тут докладчика перебили с места. Давно уже те большевики, что делали Октябрь девятьсот семнадцатого года, разложились на большевиков и коммунистов; и большевики отошли от революции. Зал съезда слушал докладчика напряженно и злобно, – и вскочил с места прежний, семнадцатого года, большевик, сдернул треух с головы, помотал им, оглядел собрание победно, мотнул козьей бородкой и заорал:

– И что же мы видим, граждинины?! – И выходит, граждинины, что приходится делать третью революцию! – И выходит, что опять хозяйственный расчет, то есть гони монету хозяину! И политика теперь – економическая, – стало-ть за все деньги, вроде как барские экономии, и – вы слышали, граждинины, что сказывают из президиума, – опять помещики будут сдавать землю в аренду!

Из президиума докладчик – перекричал:

– Помещиков – нету, про помещиков в газетах не писано, товарищи! Государство будет сдавать в аренду, а не помещики!

– Вот и говорю, – ответил треух, – и вот и говорю, граждинины, и надо третью революцию, и за помещиков стали коммунисты, – товарищи! И мы предлагаем резолюцию – —

Тогда заревел зал, задвигался, пополз, насел к рампе, поползли хвосты, козьи бороды, курдюки, лисьи, козьи, рыбьи глаза, треснула перегородка к музыкантам, слова полетели, как галки на пожаре:

– Будя! – долой!

– Помещиков не желам!

– Долой хозяйский расчет!

– Долой барскии економии! —

Из президиума председатель, треща звонком, орал:

– Товарищи, рабочие и крестьяне! Военный коммунизм кончился! Народная власть не может на штыках!.. Товарищи, рабочие и крестьяне! Вся власть ваша! Черти! давайте по порядку!

Кто-то провизжал:

– Штыкии!? Стрелять будитии??! – Пали!! Стреляй!

Вновь затрещали парты, полетели в воздух шапки, кулаки и матерщина.

Около Форста стоял мужичок, чахоточный и добрый, – он говорил тихо, ибо за гамом только и слышен был тихий разговор:

– Э-эх, Гуг Отыч, и по правде выходить, надо по-божьи, бязо всякой, то есть, значит, власти, кто как можить, зато как разум и совесть подсказывають, – бяз Москвы…

Инженер Форст никогда не был политиком – инженер Форст в главном кармане души своей носил память о машинах, труде и человеке – инженер Форст был попом при машине – инженер Форст не подумал, что на съезде идет контрреволюция – инженер Форст понял, что машина ломается, – только.

И тогда инженер Форст на трибуне – первый раз в жизни – ирландская его трубка в зубах, – и он говорит очень негромко, потому что только негромкая речь и слышна:

– Граждане, получаются беспорядок и безделье. Граждане, вы не поняли сообщения докладывавшего. Позвольте дать мне разъяснение, причем я прошу президиум в тех местах, где я буду расходиться с ним во взглядах и объяснениях, останавливать меня, – а стало быть, до тех пор, пока президиум меня не остановит, я буду говорить от его имени.

Толпа осела назад, рядами расправились бороды, глаза и овчины. – Обыкновенно люди не могут восстановить, как они говорят, – и Форст помнит, что он начал с азбучного, объяснял, что значит слова – политика, экономический, почему новая экономическая политика называется новой, чем она разнится от старой, он не говорил о шапошном разборе. Президиум повеселел, оправился. Толпа оформилась. Форсту казалось, что он говорит азбучные вещи, необходимые, чтобы спасти Россию, – но человеку со стороны было ясно, что он, Форст, говорил толковую коммунистическую речь, – и только: – это было потому, что пути Форста тогда сошлись с путями Лебедухи.

Треух провопил с места:

– И вот, и так бы объясняли, – что значит ихая научность! А то – хозяйский расчет и аренда! – Правильно!

Толпа ощетинилась:

– Молчь!

– – и этот день Форст хорошо запомнил, – он наизусть запомнил резолюцию, – он помнил вечер, елочки и тот бодрый морозный воздух над снегами, кои были на обратном со съезда его пути. – Те дни были трудными днями. Форст жил и думал утрами – и еще по вечерам, за письменным столом, за книгами, в кабинете, – тогда нравились ему русские метели. Форст знал – труд. Но те дни были трудными днями – и всей России и русской власти. Форст искал людей, помощников, – и он знал, что на заводе есть только одни, кто поможет ему, у кого одна с ним воля – трудиться: – коммунисты. – А вечерами, если были метели, Форст вспоминал —

– что кровь машины? —

Завод черен, завод в копоти, завод в саже, завод дымит небу. – Одно, одна машина, одна воля. Конечно, мистификация, – конечно, мистика, – и поп думает о том, как машина побеждает трудом мир. Поп понял оторванность от цветов, и полей, и пахаря, поп знает сиротство свое перед стихией машины, им же пущенной, – поп поборол волю в смерть под маховиком, —

– – ночь. Ничего не видно.

Ночью, в заполночь Дмитрий Росчиславский идет лесом, во мраке, в дожде, в холоде! – в старой солдатской шинельке, рукав в рукав, всунув голову в воротник. Холодно. Нехорошо. Мрак. Шумит лес. Бродят по лесу волки. Скользят ноги в грязи. Тяжело идти. – В съежившемся человечке – мысли – о человеческом гении, о новой земле, о новом человеке, о новой человеческой культуре. Но он русский – и культуры у него нет, и он идет не домой. Он пройдет лесом, в мокроте, по глубочайшим колеям, от которых трещат ноги. В лесу будут нехорошо кричать совы, – так он пройдет до монастырской сторожки, и там в сторожке, на полу, на соломе его примет сестра Ольга, дикая, исступленная, сумасшедшая, злая, страстная и обнаженная в страсти, как скотина. Монахиня – старуха будет спать на печке. Поросенок выбьется из закуты и будет обнюхивать лежащих на соломе. – Дмитрий Росчиславский прошел лес, прошел полем, спустился в овражек, к опушке, чтобы подняться вверх, – вышел на росчиславскую дорогу. Тут его повстречали двое, они шли, должно быть, своей дорогой. Они подошли к Росчиславскому вплотную, вгляделись в лицо.

– А, сука, все по нашим девкам шляешься? – почти мирно сказал Андрей Меринов.

Пронька, казалось, нехотя – ударил Росчиславского по лицу дулом револьвера. Росчиславский качнулся, сел на землю, потом тихо повалился навзничь. Меринов и Пронька удивленно постояли, склонились над ним, Пронька потрогал Росчиславского, сказал удивленно и миролюбиво:

– Вот штука, кажись убил? А? – убил!..

Так убили Дмитрия Юрьевича Росчиславского – —

(– – а через недели: ночь, мороз, зима. —

В тот год страшное было конокрадство. Мужики на ночь оставляли лошадей, треножа им ноги замком и цепями. – Метели не было. В поле, должно быть, мела поземка, – лес шумел сиротливо, нехорошо – шипел. Комиссар артсклада раза два выходил слушать лесной шум, – это ведь он когдато – на околице – слушал о разгильдяевских волках – тогда он понял одиночество, тоску, проклятье хлеба, проклятье дикой мужичьей жизни вперемежку с волками. – Метели не было, лес шумел.

Монахиня Ольга в полночь была в бане, молилась неистово. Из бани она вышла уже далеко за полночь, к петухам. Калитка к скотине была открыта, на снегу четко отпечатались грязные коровьи следы, – монахиня Ольга пошла к коровнику, замок был сломан, – и на монахиню Ольгу напало неистовство: остервенела, закричала, завизжала, разбудила всех, задубасила в окна, – побежала к комиссару арткладбища, схватила у него винтовку и горсть кассет. Косарев был пьян, он взял на себя командование, крикнул на Ольгу, чтоб молчала. Совещались на дворе. Анархист Семен Иванович, в подштанниках и валенках, был без маузера, – маузера давно уже не было у него. Косарев дал ему и Андрею винтовки. Косарев и Ольга с винтовками пошли по следам коровы, чтоб проследить. На арткладбище закладывали лошадь. И корову скоро нашли – она была привязана неподалеку от дороги к дереву, в овражке, где была дамба, плотинящая озеро. Решили засесть здесь, чтоб выследить, когда придут за коровой. Засели за дерево, на взгорке, и очень скоро к лесному шуму примешался скрип саней. По пути к монастырю выехали санки с двоими, проехали дамбу. Ольга не выждала, – прицелившись с колена, выстрелила по саням и охнула. Лошадь остановилась. Тогда Ольга выстрелила еще. Косарев обругал поматерному Ольгу и выстрелил сам. Тогда сани, круто взметнув лошадь на дыбы, повернулись обратно, помчались карьером, назад, наперерез побежали Семен Иванович и Андрей, – с саней бестолково выстрелили из револьвера, и Андрей упал. Но на дамбе был поворот и раскат, сани занесло, сани, людей и лошадь сорвало под отвес, лошадь побилась, побила ногами и упала на сани. Косарев и Ольга побежали к саням – от дамбы, бросив лошадь, тоже побежали, убегая, стрельнули два раза из револьвера.

Началось преследование. Так бежали шагах в трехстах друг от друга – до опушки. —

Случилось так, что в это время в лес собрался мужичок из соседней деревни, поворовать дров: бегущие впереди встретили мужика у опушки, мужика из саней выкинули, лошадь повернули, помчали на ней – по полю. К Косареву и Ольге пристал мужик с топором, потерявший лошадь, – побежали втроем, стали отставать. В монастыре услыхали стрельбу, артскладская лошадь приехала на выстрелы. Косарев, Ольга и мужик погнали на лошади: по свежим следам на поземке узнавали пугь убегающих. —

Из Горской волости ехал в уездный исполком – на легких санках, на полукровке – предволисполком Штукин: убегающие выкинули его из саней, кинули мужикову лошадь, помчали; предволисполком закурил, поразмышлял, сел на мужикову лошадь и поехал своей дорогой; сейчас же встретили его преследующие: озверевший мужик, узнавший свою лошадь, бросился на него с топором, тот едва спасся. От монастыря примчали двое верхами – один на той лошади, которая свалилась с дамбы. Перепрягли всех лошадей, погнали верхом – Ольга, Косарев, мужик и предволисполком. Гнали версты четыре до нового леса, и тут нашли брошенную запаленную полукровку: убегающие, должно быть, минугы три назад, бросили лошадь и ушли в лес, без дороги. Погонщики побежали по следам. Лес был всего шагов в триста, – там под обрывом протекала Ока, за Окой было Расчислово. Двое – убегавших – были внизу, на льду. Они что-то кричали неистово. Ольга присела, выстрелила с колена, раз, два, три, – и один из бегущих упал, крик на льду смолк, – тогда завизжала, завопила, – ура-а-а! – монахиня Ольга.

Ка льду, лицом к небу, лежал продовольственный инспектор Герц. Около него возились – его товарищ Латрыгин, Косарев, мужик с топором. Выяснилось, что Герц и Латрыгин – охотники Степан и Павел – ехали в монастырь к матери Ольге – провести весело ночь. Корову увел кто-то другой. – И как тогда ночью в гостином доме, Ольга – черной кошкой – здесь на льду – склонилась над Герцем – —

– Помнила ли она Герца тогда в первую метель, в 1917 году, в октябре, в Москве?) – —

– – ночь. Ничего не видно. Ветер шарит, ворует, крадет. – Форст и Лебедуха идут рядом, вместе, во мраке, по лужам, прошли мимо развалины кремля, вышли булыжинами мостовых к развалинам артиллерийских казарм, – оттуда вдалеке вспыхнули огни Коломзавода, – пошли к огням, полем, огороженным колючей проволокой, как указал отдел «благоустройства города».

– Что же – Россия? – говорит Лебедуха.

Форст ответил не сразу:

– Нам с вами по пути, Андрей Кузьмич.

– Да?

– Только труд, только накопление ценностей спасут Россию, – те ценности, которые консолидированы трудом и машиной! – Россия? – В семнадцатом веке фактической границей Московского государства была Московская губерния, Подмосковье, Поочье. Полагаю, и теперь так же. Дальше идет страна дикарей. В России сейчас есть только две силы – обыватель и коммунист. Кто победит? – Ясно, если победит обыватель, – Россия погибла. Но пришел НЭП. НЭП не есть ни коммунист, ни обыватель: НЭП реальный учет, НЭП есть то, когда государство поняло, что ноги не могут расти из подмышек, как говорит Росчиславский. НЭП есть будни, НЭП победил романтику пролетария, оставив ее ласточкой – миру. Кто из двух сил – коммунист или обыватель – возьмет НЭП, возьмет – Россию? Россия по-прежнему безграмотна и голодает. Каков приход – таков и поп, – власть в России страшна – властвовать в России страшно. Но это – в вертикальном разрезе; в моментальной фотографии: в моментальной фотографии нет картины более ужасной, чем Россия. Но Россия живет – ни настоящим, ни прошлым – Россия живет будущим. Стало быть…

– Да?

– Только труд, только накопление ценностей спасут Россию; надо, чтобы Россия была грамотной и сытой. Все остальное – пустяки.

– Ну, а ты, Гуго Оттович?

– Я? Мне – не с обывателем идти, – мне надо трудиться. Я делал все, что мог. Я останусь здесь, на заводе, работать. Сначала завод работал на нефти, потом мы пустили его на подмосковном угле, потом – на дровах, – теперь с весны он пойдет на торфу, – я применяю вращающиеся печи. – Ну, а вы, Андрей Кузьмич?