Текст книги "Таежным фарватером"
Автор книги: Борис Базунов
сообщить о нарушении
Текущая страница: 9 (всего у книги 13 страниц)
Через километр перед нами вырастает высокий берег, на котором лежит город, нареченный Нефтеюганском, что означает «нефтяная река». Потому что «юган» по-хантыйски – «река». И теперь, когда говорят о нефти с протоки Юганская Обь, все знают: речь идет о Нефтеюганске, а не о прежнем Усть-Балыке.
Как, однако, авиация сокращает расстояния! Всего восемнадцать минут – и ты ходишь по совершенно незнакомой земле, видишь разные таежные чудеса. Впрочем, это ощущение необычности, наверное, от того, что мы привыкли мерить расстояния по воде. А сколько идти водой от Сургута до Нефтеюганска? Самой короткой дорогой – тридцать километров вверх по Оби да еще сто двадцать семь километров по Юганской Оби. Значит, часов восемь добирались бы мы сюда на «Горизонте».
Когда прибыли в Нефтеюганск, старшина литературно-песенной бригады говорит:
– Тут у нас два выступления на буровых. Через восемь часов полетим обратно. А у вас какие планы?
У нас планов нет. И нам стало неловко: все прилетели по делу, а мы просто так – город посмотреть. И в этом приходится признаться маститому поэту.
– Ну, воля ваша. Тогда встретимся в шестнадцать ноль-ноль у начальника экспедиции Шаповалова.
За восемь часов можно, конечно, многое успеть. Например, в Хабаровск слетать. Но хватит ли времени познакомиться с этим таежным городом? И мы для верности решаем разделиться: один пойдет налево, другой – направо.
И через восемь часов, не чуя ног под собой, встречаемся в конторе нефтеразведочной экспедиции, выкладывая друг другу кучу впечатлений.
– Ты извини, но я начал со столовой. Сметана, оладьи, чего не ожидал, так выставку кондитерских изделий увидеть. Одних булок насчитал сортов десять – простых, сдобных, дорожных, выборгских, с изюмом… А какие торты!
– Не знаю, как с тортами дело обстоит, но вот с водой – плохо. Знаешь, откуда воду берут? Из бочек, которые по улицам развозят. Сначала я ничего не понял: останавливается машина, на баке написано «Молоко», люди подходят не с бидонами и банками, а с ведрами. Потом вижу: наливают-то совсем не молоко! Что-то непонятное происходит: кругом вода, а люди без воды. Спросил прохожих: как же так? Сказали, что нефти вот сколько угодно, а питьевой воды не могут буровики достать.
– Еще на пристани был. Привели меня туда ребятишки. Они прямо после уроков – к реке. Это у них такая традиция – бегать после школы смотреть, какие теплоходы пришли, и по дороге еще спорить. Один говорит, что тяжелое оборудование привезли. Другой утверждает, что не оборудование, а артистов. А третий поспорил, что привезли не оборудование, не артистов, а новый кинофильм. И как ты думаешь, кто выиграл спор? Никто! Приехала в полном составе из Башкирии бригада знаменитого мастера Ричарда Аллаярова – Героя Социалистического Труда. Будут здесь, в Нефтеюганске, работать.
– Странно как-то все тут: буровые прямо в центре города стоят. А рядом люди строят себе дома. Тросы от вышек чуть ли не у порога закрепляют.
– Да, забыл еще досказать… На пристани башкирских нефтяников встречал мэр города. Он сказал, что до шестьдесят первого года тут был просто буровой участок, в сентябре шестьдесят четвертого образовался поселок, а первые выборы в новом городе состоялись в октябре шестьдесят четвертого. Население Нефтеюганска – семь тысяч человек.
– Я чуть было в канаву не провалился. Доски подо мной не выдержали, когда по мосткам переходил на другую сторону улицы. Оказывается, это траншея для газопровода от Нефтеюганска до Омска, вернее, первый километр его.
– А мне рассказали, что это траншея для местного газопровода. От промыслов его ведут. Для отопления квартир. В котельных скоро не дрова сжигать будут, а газ. А еще к теплицам подведут магистраль.
– Клуб здешний видел. Работает по такому расписанию: с восьми до восемнадцати часов – отдел экспедиции, с восемнадцати до двадцати кинофильмы крутят, с двадцати до восьми утра следующего дня – общежитие.
– Около школы не проходил? Видел болото? На нем обгорелые стволы торчат. Говорят, в прошлом году пожар в тайге вспыхнул и пошел на город. Еще бы немного – и достал огонь буровые, нефтехранилища… Вышли навстречу все, от мала до велика. Бульдозеристы, трактористы сшибали огненные сосны, перепахивали болото. Отстояли город. Там еще видны следы гусениц. Как на поле боя.
Мы вспоминаем еще, что мальчишки и девчонки, родившиеся в Нефтеюганске, не ели никогда мороженого, что по окраинам можно продвигаться только на каком-нибудь тяжелом тягаче, что рядом с новым районом стоит городок вагончиков-балков времен первых поселенцев, что на буровых, откуда протянуты к берегу рукава нефтепроводов, висят таблички с указанием, когда отсюда пошла первая нефть, что воздух здесь так насыщен гнусом, будто его больше, чем азота.
Вот, пожалуй, и все, что успели мы увидеть и узнать за восемь часов о новом городе в тайге.
Горючая капля из коллекции
Из Нефтеюганска мы улетаем, как говорится, не с пустыми руками. При нас груз, который не обременит, однако, вертолет МИ-6. По очереди мы держим на руках продолговатый коричневый ящик, срезанный во всю длину по диагонали. За плексиглазовой заслонкой можно разглядеть восемнадцать аптекарских пузырьков, закупоренных стеклянными пробками. В пузырьках содержится самое большое богатство Сибири – нефть. Восемнадцать проб из горючего подземного океана – такова коллекция нефтей Тюменской области, которую подарил нам начальник Усть-Балыкской нефтеразведочной экспедиции Иван Григорьевич Шаповалов.
Если уж говорить начистоту, то мы просто выпросили у него эту коллекцию. Потому что на всей Оби не смогли бы найти лучшего сувенира для своего домашнего музея. Начальник экспедиции до сих пор, наверное, жалеет о том, что расстался с продолговатым ящиком, который стоял на сейфе рядом с его столом. А может, и не жалеет.
Как бы то ни было, мы получили эту нефтяную шкатулку. И к ней еще были приложены обзорная карта Тюменской области и каталог образцов нефтей.
Наклеенная на картон карта размером с развернутую книгу испещрена линиями будущих газо– и нефтепроводов, а также помечена пятнышками известных месторождений от Урала до Енисея. Кажется, будто каплями самой нефти забрызган бело-голубой лист контурной карты.
– Вот тут шаимский «куст» месторождений, – пояснил Шаповалов, указав на темную, словно ветка черники, гроздь пятен в верховьях приуральской Конды. – А здесь пометки покрупнее и погуще. Это Сургутские и наши, Усть-Балыкские, месторождения. Еще восточнее по Оби – мегионский «куст». Вот со всех этих месторождений и собрана коллекция.
Мы перелистали каталог образцов нефтей Тюменской области, выпущенный в 1964 году. На первой странице миниатюрной книжицы прочитали: «Образец № 1. Шаимское месторождение. Открыто 22 апреля 1960 года. Скважина № 17». И тут же приведена характеристика первой сибирской нефти: удельный вес, вязкость, начало кипения, содержание серы, парафина и смол. Листали каталог, и мелькали названия месторождений – Мортымьинское, Тетеревское, Средне-Мулымьинское, Каменское. А вот образец № 6: Усть-Балыкское месторождение.
Начальник экспедиции достал из пластикового гнезда шестой пузырек. Посмотрел его на свет, взболтал тяжелую жидкость, непроницаемую, как густой йодистый раствор. Потом почему-то вздохнул и поставил пузырек на место.
– Заметьте: первая промышленная нефть Сибири. С шестьдесят второй скважины.
Мы заглянули на шестую страницу каталога: «Усть-Балыкское месторождение. Пласт Б 1, готерив – барремский ярусы меловой системы. Скважина № 62. Интервал испытания 2046–2050 метров. Дебит нефти 180 кубометров в сутки через 8-миллиметровый штуцер…»
– Дорогой для нас, геологов, этот пузырек, – добавил начальник экспедиции.
– Интересно, далеко ли отсюда скважина-первооткрывательница? И нельзя ли ее увидеть? – спросили мы об этом Шаповалова.
– На окраине города. В нескольких шагах от берега. Мы не видели ни одного из месторождений, из которых взята нефть в эту коллекцию. И неизвестно, увидим ли. Ну, а посмотреть скважину-первооткрывательницу. Это ведь не каждый день бывает.
Начальник экспедиции понял, что мы не уедем отсюда, пока не увидим шестьдесят вторую.
– Ладно-ладно. Попрошу сейчас нашего геолога проводить вас. Он все помнит. А я-то не был на крестинах скважины: бе-резовским газом занимался.
И нас познакомили с Анатолием Кимом – подтянутым молодым человеком в отглаженных брюках, белоснежной рубашке с галстуком и модной куртке. Особенно поразили нас его ботинки, начищенные до ослепительного блеска. Как ему удалось сохранить этот глянец, осталось для нас загадкой, ну, на глав» ной улице Нефтеюганска можно ходить и в такой обуви. Хотя надежнее, как мы, в сапогах. А на окраине, где передвигаются на тракторах и тягачах? Мы с ужасом подумали о том, что будет с его начищенными ботинками, когда придем на скважину.
А он шагал легкой походкой, отыскивая сухие места, в то время как мы тяжело ступали за ним, не очень выбирая дорогу.
И через полчаса Анатолий привел нас к берегу, где из-под земли торчало несколько коротких труб, перехваченных кольцами задвижек. Над ними высился металлический мостик с поручнями. Деревянная табличка, прикрепленная к поручням, сообщала, что здесь находится скважина № 62, которая дала первую промышленную нефть Сибири в 18 часов 06 минут по местному времени 18 октября 1964 года.
Так вот она какая, первооткрывательница!
Наш провожатый подошел к главной трубе, прислонил ухо к ее шероховатому телу. Прислушался. Мы тоже прислушались. Она гудела ровным голосом. Труба жила! По ней мчался из глубин поток точно такой густой жидкости йодистого цвета, как в шестом пузырьке из коллекции.
Потом он оглядел циферблаты, нанизанные на трубу.
– Все нормально. Качает.
– Ну, а как было тогда, когда она еще не качала, когда и самой скважины не было? – спросили мы.
– Да вот так все и было: тот же берег, то же болото с незабудками. Только деревьев вокруг осталось мало. Все на гати извели. Тут под ногами слой бревенчатый, думаю, метра на два. Ну, уж если вспоминать, то все по порядку.
В июне, после вскрытия реки, пришла из Сургута в Усть-Балык баржа. На ней первый десант – пятнадцать человек. За главного – начальник бурового участка Михаил Ветров. Потом сюда бросок сделали. Поставили на берегу столовую. Палатки растянули. Радиостанцию установили.
Почему стали бурить именно здесь? Конечно, не потому, что на этом месте незабудки росли. По всем прогнозам выходило, что вернее всего искать нефть тут. Перед нами прошла здесь сейсморазведочная партия Николая Бехтина. И геофизики сказали: в этом районе обнаружен подъем пластов. Оставалось выдать точку для бурения. А выдать точку – значит мысленно заглянуть в глубины и составить подземную карту. Получится на карте поднятие-купол – хорошо, есть перспектива. Потом надо сделать геологический разрез и сравнить его с физической картой. Если над куполом нет озера или болота и есть хоть немного земли, можно монтировать вышку. Вот как было и с шестьдесят второй. Ей повезло. Выдали точку на берегу реки. Поставили репер – а попросту столб – с указателем: Сургутская нефтеразведочная экспедиция, скважина № 62.
Почему у нее шестьдесят второй номер? Это сложно объяснить. Такой особый номер был дан площади. А скважина была только первой из пяти точек, которые предстояло пробурить на Усть-Балыкской структуре.
Потом монтажники начали поднимать вышку. Пошли дожди. Грунт не держал. «Бакинец» проваливался чуть ли не по кабину. Все-таки в конце июля забурили. На вахте стоял Александр Халин, крепкий, красивый парень из Краснодарского края. Он никогда не унывал. И всегда повторял: «У меня рука счастливая: я ставропольский газ нашел».
В октябре нащупали первый пласт. Но он дал воду. Второй пласт выбросил воду с нефтью. Пробурили третий. Прострелили его – ничего. А через двенадцать часов рванул фонтан.
Что запомнилось больше всего в тот момент? Двенадцать часов ждали: будет или нет. Рация стояла около скважины. Сургут вызывал через каждые пять минут. А потом такая радость – сильная струя. В памяти остался резкий контраст белого и черного – ложбина, покрытая первым снегом, и в ней – темная нефть. На радостях мыли руки в черной луже. По традиции мазали друг друга.
А потом еще один праздник – проводы первой нефти. В тот вторник у нас было, как в первомайский день. Никто не замечал, что кругом грязь, сильный ветер. К буровой проложили мостки. Скважина вела себя тихо. Зато весь поселок бурлил. Люди ходили и поздравляли друг друга с праздником. Вертолет разбрасывал поздравительные листовки.
К берегу подошел пароход «Капитан» с нефтеналивной баржой. Внутрь баржи опустили трубу, которая шла из скважины. Сама скважина наряженная, как именинница. Около нее собрались буровики, геофизики, геологи. Все хотели увидеть проводы первой нефти. Начальник Тюменского геологического управления Эрвье и главный инженер Сургутской экспедиции Салманов повернули, как баранку автомобиля, колесо задвижки, и полилась она. Тысячу семьсот тридцать шесть тонн увез «Капитан» в Тюмень.
Вот и весь рассказ об истории скважины № 62. Она и по сей день качает нефть. И еще четверть века будет гудеть черный поток по ее трубам, опущенным в недра. И об этом будет напоминать нам горючая капля из нефтяной коллекции.
Прилетит ли дирижабль на нефтяной полюс?
Перед вылетом из Нефтеюганска начальник Усть-Балыкской экспедиции сказал командиру МИ-6:
– Заедем на девяносто третью. Тимченко, говорят, что-то загоревал.
Командир экипажа бросает взгляд на карту, заправленную в планшет, кивает в знак согласия головой и по стремянке поднимается в кабину.
Через полчаса вертолет зависает над сосновым редколесьем. Сквозь прозрачные кроны виднеется беломошный ковер северной тайги. Вокруг – ни болот, ни озер, ни разлива речного. Какой удивительно сухой островок в этой водной стороне!
Машина повертывается в воздухе и медленно опускается. В иллюминаторе перемещаются то пятачок вытоптанной земли, то люди с запрокинутыми головами, то пирамида буровой вышки, вознесшейся над тайгой, что обступила ее кольцом.
Начальника экспедиции встретил немолодой человек. Его обветренное лицо глубоко избороздили морщины. Он теребит в руках остывший папиросный окурок и, очевидно, чем-то обеспокоен. Даже летчики обращают на это внимание. Они не рассыпают веселых шуток, как прежде. Будто им передается какая-то неясная тревога бурового мастера Тимченко.
Шаповалов и хозяин девяносто третьей долго прохаживаются вокруг вертолета. Потом они прощаются, как люди, которым не хотелось бы этого делать.
Мы спрашиваем начальника экспедиции, не случилось ли что на буровой. Он в ответ пытается улыбнуться:
– Случилось то, что бригаде придется расплачиваться за хорошую работу.
Что это? Шутливая загадка или загадочная шутка? Но Шаповалову, видно, ни до того, ни до другого. На лице его сходятся черные брови, упрямо выдвигается подбородок. В голосе звучит резкая интонация:
– Ничего не скажешь: работали дружно. Бурили с перевыполнением плана. Три пласта прошли. Все нефтяные.
Мы по-прежнему ничего не понимаем. И что же: «ушла» нефть? А может, несчастье какое в бригаде?
– Да, дело сделано. Закупорят скоро скважину. До тех времен, когда нефть эту сможем взять. А что дальше? Надо их на другое место перебрасывать. А другого места нет. Вышку только начали поднимать. Дожди прошли такие, что утонули два трактора. Монтажники на острове, как робинзоны. На вертолете даже не подберешься к новой точке. Вот ерунда какая получается: передовикам грозит месяц безработицы.
И тут у начальника экспедиции вырвалось неожиданное:
– Эх, кабы дирижаблишко сюда!
Дирижабль??! Какой дирижабль? И зачем он?
– Ну, это длинный разговор. Сразу и не объяснишь.
Тут взревели свирепые моторы МИ-6, и задавать вопросы стало бесполезно: уши забивает непроницаемый гул моторов.
В Сургуте вместе с Шаповаловым мы отправляемся в дом приезжих, названный геологами «гостиницей командного состава». Там застаем многих нефтеразведчиков, с которыми познакомились во время плавания по сибирскому маршруту. Приятно встретить через много дней Колумба тюменских нефтяников Эрвье, общего любимца Салманова й других. Оказывается, они тоже только что прилетели в Сургут. И собрались, как выразился один геолог, на совещание накануне совещания.
Разговор общий, непринужденный, пересыпанный колючими репликами и острословием. Но мы плохо слушаем, о чем речь. Не дает покоя фраза, брошенная Шаповаловым: «Эх, кабы дирижаблишко сюда!..» Мы надеемся, что Шаповалов не забыл о «длинном разговоре».
Какое-то время спустя мы понимаем, что официальная часть неофициального совещания заканчивается. Эрвье спрашивает нас, удалось ли где увидеть нефтяной фонтан. Нам приходится признаться, что не только фонтана, но даже самой нефти не видели. И верно ведь: ее так надежно прячут от нас в трубы.
– Ну, вот полюбуйтесь на неблагодарных гостей, – Шаповалов старается изобразить крайнее возмущение, – выпросили коллекцию нефти. Это же восемнадцать исторических фонтанов! А им все мало!
– А мою, правдинскую нефть, отказались даже смотреть! – восклицает Салманов.
Как можем, мы парируем шутливые упреки. И тут же напоминаем Шаповалову, что он обещал нам «длинный разговор» о дирижабле.
Первым из всех откликнулся Салманов. Он заговорил, как всегда, темпераментно и быстро. Будто весь вечер ждал слова «дирижабль»:
– Что такое дирижабль? Не знаю, как написано там в энциклопедии. Знаю, что полет на нем с точки зрения эмоций – дело необычное. И довольно простое, если говорить об управлении им в рейсе, во время взлета и посадки. Правда, с этим никто не спорит. А спорят о том, быть или не быть дирижаблям вообще. Боже мой! Какой абсурд приходится слышать! Договорились уж до того, что начали противопоставлять скорость самолета и тихоходность дирижабля, Это разные машины! Такие же разные, как малолитражка и трактор. Самолет и дирижабль не соперники. Неба всем хватит. И работы – тоже!
Нет, не зря, видимо, уважают и недолюбливают Салманова за его драчливый характер. Не скрывая своих симпатий, он ведет себя так, словно вокруг сидят соперники.
– Все говорят: дирижабль – это здорово! Но кто наконец скажет: давайте построим первый корабль. Хотя бы для эксперимента. Пусть полетает, поработает. Пусть пилоты опробуют. Пусть экономисты подсчитают: выгодно или не выгодно держать его. Потом мы свое мнение скажем. Вот тогда и решать надо! А то все теоретизируют. И главное, надо, чтобы кто-то взялся строить и сказал: вот к такому-то сроку дирижабль появится в небе.
Шаповалов рассудительно замечает:
– Какая техника у нас в руках! На Луну вот-вот человек полетит. Разве сравнить с тем, что было в тридцатые годы? С такой электроникой, радиотехникой, кибернетикой, химией да не сработать современный дирижабль?! Двигатели турбореактивные есть, безопасный газ для наполнения есть, пленки для оболочек есть. Разве этого мало? Да и проекты, я слышал, разработаны уже уральскими конструкторами.
Главный тюменский геолог не спешит высказать свое мнение. Эрвье слушает жаркую речь тех, кто помоложе. И для него этот разговор, видно, не внове. И у него, пожалуй, хватает аргументов. Но из многих он высказывает один:
– Может быть, бакинским, татарским, белорусским геологам и не нужен дирижабль. Но нам он необходим позарез. Сибирь– это Сибирь. Тут особые масштабы, природные условия, расстояния. Мы редко вспоминаем истину о том, что на долю Сибири и Дальнего Востока приходится половина страны.
Все они говорят о дирижабле так, словно речь идет о работящей машине, которую очень давно отправили на ремонт и вот теперь по какому-то недоразумению или чьему-то небрежению никак не могут получить обратно. А для нас бескрылая машина продолжает оставаться далеким символом героизма тридцатых годов. Мы мысленно видим ее парящей в небесах, но никак не можем сообразить, причем тут геологоразведка и почему в голосе нефтяников звучит сожаление о кораблях, ушедших в прошлое.
Наверное, мы слишком молоды. Наши сверстники превосходно знают историю реактивной авиации и космонавтики, но, пожалуй, совершенно не знакомы с эпохой дирижаблестроения. Лишь в колыбели могли мы слышать об аварии цеппелина «Гинденбург» и о беспосадочном перелете в течение ста тридцати шести часов осоавиахимовского В-6. И мы помним только аэростаты – этих сородичей легендарных кораблей, поднимавшихся в московское небо в сорок первом.
Нет, мы не лишены, наверное, воображения и легко можем представить воздушный гигант, совершающий заоблачный рейс. Но почему так заинтересованы в дирижабле и Шаповалов, и Эрвье? Мы наконец решились спросить их об этом напрямик.
– Зачем нужен дирижабль? – переспросил Шаповалов. – Помните, я рассказывал о девяносто третьей? Так вот, буровую вышку скоро разберут и по частям будут перетаскивать на другое место. Километров, скажем, за полтораста. По бездорожью. Тракторами. Сколько времени займет все это? Лучше не спрашивайте. Скажу одно: демонтаж вышки и перетаскивание металла – невероятная трата времени и средств. А теперь представьте такую картину: подлетает к буровой дирижабль, цепляет ее бесцеремонно за «макушку», поднимает в воздух, а километров через полтораста опускает и ставит прямо на фундамент.
Кто-то из нефтеразведчиков вспомнил высказывание Циолковского, сказавшего: сделайте серебряный дирижабль, и он будет давать сто процентов чистой прибыли на затраченный капитал, а если даже дирижабль сделать из червонного золота, то и тогда он даст приличный процент.
Эрвье вспоминает, как на реку Пур буровые установки везли два года. С помощью тяжелой авиации переброска заняла бы всего два месяца. А вот дирижабль справился бы с этим за две недели.
– Вы знаете, сколько грузов получает каждая экспедиция? – замечает он. – Миллионы тонн каждый год! И все приходится отправлять самолетами или баржами. Но нынешний воздух слишком дорог, а вода слишком нетороплива.
Мы все больше убеждаемся в том, что эти люди смотрят на проблему дирижабля не с высоты только своей буровой вышки. Они, например, рассказывают, как пригодится небесный работник на строительстве нефтепроводов. В самом деле: прокладчики трассы сваривают трубы через каждую дюжину шагов. Коротки трубы! А заводы могут тянуть и подлинней: в сто – сто пятьдесят метров. Но какие машины, известные ныне, смогут перевезти их? Особенно в таежных дебрях да болотах? А вот дирижабль смог бы! И пока тянут нитку нефтепровода из трубообмерков год, другой, третий… скважины молчат. Они законсервированы.
По-прежнему горячась и волнуясь, Салманов предлагает сравнить деловые, так сказать, качества дирижабля и всех видов транспорта, которыми пользуются сибирские геологоразведчики. И выясняется: уступают ему и металлическая гусеница, и резиновая шина, и гребной винт судна, и пропеллер самолета. Почему?
Ну, сначала хотя бы о наземном транспорте. Машины, тракторы, вездеходы находятся в движении только треть года. За те четыре месяца, когда они на ходу, для них приходится прокладывать дороги – рубить (впустую!) лес, класть гати, чтобы потом все бросить. Зачем же такой транспорт, если он стоит так дорого? Но другого нет. Во всяком случае пока нет!
Впрочем, есть воздушный транспорт. Вертолеты, гидропланы, самолеты. Они хорошие помощники, но ненадежные. Дорого обходится отвезти вахту на буровую, срочно доставить инструмент на скважину, которая вот-вот даст нефть. Радиус полета этих машин мал. Недостаточна грузоподъемность. Велика вибрация. А зависимость от погоды (чаще стоят, чем летают) зачеркивает все известные достоинства.
Дирижабль же – идеальный воздухоплаватель. И он превосходит младших братьев, как говорится, по всем статьям. Нет, и самолет и вертолет – ненадежные помощники геологам, которые в поисках нефти идут все дальше в тундру, в глубь тайги. А там, на мерзлоте, на болотах, строить аэродромы все равно что закапывать золото в землю.
Преимущества дирижабля нам представляются все очевиднее. Несомненно, что он наиболее экономичен из всех известных летательных аппаратов. («Подсчитано, – заметил кто-то из геологов, – перевезти на нем груз втрое дешевле, чем на самолете».) Он легко подхватит ношу в две сотни тонн. Дальность его полета практически неограниченна. Ему не нужны дорогостоящие аэродромы, а всего лишь причальные мачты или якорные устройства. Меньше всего он страдает от непогоды, что очень важно в условиях Сибири. Наконец, дирижабль шестидесятых годов может стать совершенно безопасным в отличие от аппаратов тридцатых годов.
Но почему же в таком случае нет этого чудо-работника в нашем небе? Почему геологоразведчики могут позволить себе только мечтать о бескрылых гигантах?
– Мы сами хотели бы услышать ответ на эти вопросы, – сказал Салманов. – А пока вынуждены искать месторождения только по берегам рек – неподалеку от единственных наших дорог. Представляете, какие пространства еще не исследованы!
Нам многое стало ясно о дирижабле. Но остался неясным один вопрос: когда же все-таки воздушный изгнанник прилетит на нынешний нефтяной полюс?
Внимание! Крылатое бедствие
Бесчисленные повороты реки и немое однообразие далеких берегов, само небо и погоня за убегающей далью горизонта могут порядком надоесть, если держать штурвал в руках всю вахту. Ну, а целый день на воде – это, знаете, вытерпеть надо.
И вот когда у вахтенного иссякает всякое терпение, он останавливает катер, толкает сладко спящего помощника и приказывает готовить ужин на две персоны и добавляет:
– Что у нас там, в энзе, осталось?
– А без энзе никак не обойдемся!
Услышав в ответ решительное «нет!», помощник с вежливостью иезуита продолжает вопрошать:
– Интересно, в честь какого события будет дам столь торжественный ужин!
Заглянув в лоцию, штурвальный добавляет:
– Ужин состоится в честь прохождения сотого от Сургута километра.
Сотый километр… Помощник вахтенного оглядывается по сторонам. Нос катера режет речную гладь, отполированную, словно паркетный пол. Огненные маковки бакенов гирляндой огибают какой-то остров. А над всем этим смиренным покоем – затухающая люстра солнца.
– Ну, когда еще придется ужинать в таких роскошных апартаментах? – спрашивает вахтенный.
Покорно вздохнув, помощник тихо любопытствует:
– Значит, будем плыть ужиная, или наоборот?..
Он упорно домогается своего – завлечь штурвального в сети демагогии, навязать ему дискуссию, а когда наступит смена вахты, самому сесть за штурвал и избавиться от хлопот по приготовлению ужина.
Но коварный план его проваливается. Как, впрочем, и сама идея торжественного ужина по случаю прохождения сотого от Сургута километра. Обнаруживается вдруг, что на борту «Горизонта» нет хлеба. Ну, то есть ни крошки. Если, правда, не считать заплесневелого домашнего сухаря, бог знает как сохранившегося с достопамятных времен начала нашего путешествия.
Без хлеба, известно, как без хлеба. Когда его вдоволь, то и не думаешь о нем. А уж коли нет… Волнуется экипаж. Штурвальный зачем-то прибавляет обороты. Помощник начинает виновато сворачивать синтетическую скатерть и припрятывать энзе.
В другой бы раз крепко поплатились за бесхозяйственность – плыли бы до ближайшего магазина сотни две километров. Но судьба щадит нас. На том самом сотом километре стоит деревня Локосово.
Мы разглядываем ее, пристав к низинному берегу на безымянной протоке. Дома стоят высоко на взгорье. Стоят не теснясь стена к стене, а привольно. Как, однако, и всюду в Сибири. Нездешний человек глянет на такую деревню издалека и брови вскинет от изумления: до чего же велика! А узнает, как мало тут дворов, – и снова удивление на лице: вот, мол, уж не думал!
Нам предстоит отгадать, в каком конце Локосова находится магазин. Впрочем, задача упрощается до минимума, поскольку от берега уходит в сторону деревни одна-единственная тропочка. И мы вступаем на нее.
По проверенной во время путешествия системе, когда с железной неотвратимостью у нас чередуются удачи и неудачи, локосовскому магазину суждено быть закрытым. Называйте это как хотите: фатализмом или еще как, но «система» действует безотказно. И на сей раз – тоже. Внушительный замок на дверях сельмага не оставляет в том никаких сомнений. Мы даже радуемся этому замку: значит, в следующий раз «система» сработает на нас!
И сработала! В соседнем с магазином доме мы не только обзавелись хлебом, но и насытились превосходным парным молоком.
В состоянии беспредельной благодати возвращаемся на берег, где оставили «Горизонт». В такой теплый, словно только что выпитое молоко, вечер совершенно не хочется думать о предстоящем ночном плавании. Нас держит в плену деревенская улица, которая еще дышит дневным жаром. В сумраке угадываются таинственные шорохи, чуждые слуху горожанина. А как благоухают вечером сосны! Ведь на реке с ее стерильным воздухом отвыкаешь от запахов земли.
Мы спускаемся со взгорья по тропе в низину. И тут происходит нечто невероятное – нас окутывает гудящий туман. Комарье! Нет, это не какая-то редкая стайка изголодавшегося летучего зверья! Нас захлестывает кошмарная волна исступленных хищников.
Само отчаяние гонит нас вперед. Кажется, упади с головы лыжная шапочка – так и останется висеть в звенящем воздухе Сотни иголок вонзаются в шею, щеки, руки, хотя на бегу колотим себя нещадно. А звуки пощечин, видно, привлекают внимание всех окрестных кровопийц.
Дышать уж нечем. Преследователи же не отступают. Они пируют всласть, когда мы отвязываем чалки и ищем ключи, чтобы завести катер. Скорее прочь отсюда! Но где же ключи?
Только на середине Оби чувствуем, что погоня отстает. И тогда дает знать о себе яд укусов. Хочется сбросить одежду, сорвать кожу с пылающего лица, разодрать собственные руки. Скоро выясняется, что у одного отекло веко, и на весь экипаж осталось три невредимых глаза. У другого распухло ухо, которое удостоилось чести быть обмытым водкой.
Этих вездесущих негодяев ученые почтительно именуют звучным латинским именем. Комаров, равно как мошек, слеп*-ней и мокрецов, по авторитетной классификации относят к кровососущим насекомым, отчего никак не легче сибирякам, окрестившим весь этот сброд гнусом. В статьях и книгах ученых деликатно сказано, что укусы кровососущих снижают работоспособность людей, а также продуктивность домашних животных, что из-за гнуса работы на открытом воздухе местами даже прекращаются вовсе, что на человека в течение трех минут может напасть комаров свыше тысячи экземпляров, а мошек – и того больше.
А мы вот не смогли подсчитать, сколько приходилось на каждого из нас этих самых экземпляров, когда бежали сломя голову через низину к берегу. Знаем точно одно: сибиряки – люди отнюдь не слабонервные, а в один голос жалуются на гнус. Нет от него летом жизни. Никого не щадит. И малому и старому от него беда. Жги сухой навоз или древесную губу – нарост на березах – не спасешься. Глаза от этого курева вытекут слезами, а гнусу никакого устрашения. Что ему дым?! Сапоги, бывает, прокусывает.
