Текст книги "Таежным фарватером"
Автор книги: Борис Базунов
сообщить о нарушении
Текущая страница: 7 (всего у книги 13 страниц)
И вот от разъяренного Иртыша решаем уйти в протоку. Плывем долго. Очень долго. Уж такие петли послушно выписываем, будто участвуем в соревнованиях по фигурному судовождению. А выходим из протоки – и не разберемся: то ли на Иртыш попали, то ли в другую протоку, только покрупней. Обстановки на воде нет. Место дикое.
И вдруг впереди вроде бы мотор шумит. И верно: вдали лодка – длинная с задранным высоким носом, груженная молочными бидонами. Парень на корме сидит. Видно, с пастбища возвращается. Спрашиваем его, далеко ли до Ханты-Мансийска.
– Из протоки выбирайтесь на большую воду – и прямо на гору курс держите.
Метнулись вперед, забыв совсем, что волны от нашего катера хватит, чтобы лодку с бидонами опрокинуть. Но плоскодонка ловко пересекла наш пенный след и затарахтела дальше.
Впереди, на иртышском просторе, маячит мрачноватая гора. Махнув рукой на судоходную обстановку, идем напрямик. На высоком берегу, как ласточкины гнезда, виднеются здания. Еще несколько минут – и подойдем к ближнему причалу.
И тут слышим – нет, скорее чувствуем – приближается нечто ревущее. Настигает нас будто бы небесный гром. Не слышен бас мотора. А река пуста! Какая-то грозная тень скользит по катеру и спрыгивает в воду. И тотчас же над головой грохочет что-то. Видим две пары огромных лыж. Совсем рядом! Гидросамолет!!
Рулевой инстинктивно включает реверс. Какая-то шоковая пауза. Самолет скользит невдалеке по воде, вскидывая буруны. Из кабины показывается голова человека. Он что-то кричит, повернув в нашу сторону злое лицо. Потом голова исчезает. Зато показывается огромный кулак. Недвусмысленный жест, наверное, предназначен нам.
Но надо еще разобраться, кто имеет право жестикулировать. Неужели сверху нельзя разглядеть, куда садишься? Мало реки, что ли? Лихачи! Записать номер – да сообщить куда следует…
Но осуществить угрозу не удается ни в тот день, ни на следующий. Путешествующие люди, как мы заметили, не злопамятны. И ездят по городам и весям, право, не для того, чтобы оставлять автографы в книгах жалоб и предложений.
Впрочем, ЧП все-таки вспомнилось. Много позже. И вот при каких обстоятельствах.
Когда нас познакомили с главным геофизиком Ханты-Мансийской нефтяной экспедиции Александром Бриндзинским, мы поняли, что с его помощью, пожалуй, побываем в одной из партий, в великом множестве рассеянных в этом нефтяном целинном краю.
– В чем дело? Отправим, если погода позволит, – сказал он.
Бриндзинский представил нам главного снабженца здешних геофизиков и попросил его помочь. Однако у того хлопот и без нас немало. Он без устали руководил удалой ватагой снабженцев рангом пониже. И все эти кормильцы, толкачи и экипировщики полевых партий продолжительно и шумно перетряхивали склад, чтобы отправить «гостинцы» своим подопечным. Всего-то, оказывается, надо забросить геофизикам два куля картошки, катушку пожарного рукава, две радиостанции и моток проволоки. А мы не можем подступиться к главному снабженцу и дознаться, когда отправимся и на чем, собственно.
Наконец угомонился снабженческий табор. Отерли снабженцы пот, и главный из них глянул на часы, тихо ахнул и умоляюще обратился к шоферу вездехода:
– Ну, браток, выручай. Самолет простаивает.
И нас повезли. С высокого берега развертывается во всю ширь Иртыш. Под самой горой, у причального плота, стоит гидроплан, похожий на стрекозу, севшую на воду. Глянули на зеленоватое крыло «стрекозы» – и нам стало не по себе. Ну, конечно! Тот самый «Антон», который чуть не «отутюжил» нас, когда на катере приближались к Ханты-Мансийску.
Отступать, однако, некуда. Летчики получили уже задание на облет шести точек и прикидывают по карте свой маршрут. Поздоровавшись с ними, словно с иностранцами, мы по стремянке поднялись на борт самолета. И сочли за лучшее пока помалкивать. А там посмотрим.
Пятьдесят третья точка
Самарова гора, словно модница в новом наряде, повертывается перед иллюминаторами одним хвойным боком, потом другим, показывает свое темя и отодвигается в сторону.
Только теперь, поднявшись в воздух, мы видим город во всей его красе.
Ханты-Мансийск, или попросту Ханты, как его здесь дружески называют, поражает подобно Тобольску сразу, с первого взгляда. Величественность панорамы, своеобразие соотношений города и реки – вот что непременно отметит про себя приезжий человек. И если он начнет сравнивать Ханты с Тобольском, то найдет немало общего.
Альма-матер Ханты-Мансийска – Самарова гора, которая напоминает горбатого медведя, припавшего к воде. И это возвышение среди северной пустыни – памятник эпохе оледенения, который помог ученым положить конец спору о древнем нашествии холода на Евроазиатский материк. Если присмотреться к осыпям крутых склонов горы, увидишь немало валунов. И немногим известно, что обкатанные камни долго хранили тайну оледенения Западно-Сибирской низменности. Много десятков лет географы задавали себе вопрос: было или не было оледенения в Сибири? И оказалось: Самарова гора – возвышенность из песка и крутолобых валунов – конечная морена древнего Сибирского оледенения. Именно тут образовался грандиозный массив льда, что тянулся с Урала на юго-восток. Именно тут начала таять холодная стена, оставив в конце концов высокий вал.
Ледник был неплохим землекопом. Он нагромоздил великую гору даже по сибирским масштабам, но оказался никудышным зодчим. В этом убеждаешься, когда поднимаешься от реки. Сначала видишь прибрежный ярус города, рыбокомбинат, речной порт и пристань. Потом идут административные здания, старомодные с башенками да резными наличниками. Еще выше – попадешь на улицы удивительной кривизны с приземистыми домами среди огородов. И уж на самом верху вовсе ничего нет. Разве что редкие сосны, уцелевшие от сокрушительных северных ветров. Тут и есть вершина Самаровой горы.
«И это весь город?» – изумляется гость скромным размерам Ханты-Мансийска. «Да нет, – слышит в ответ. – Другая половина города – по ту сторону горы».
На макушке Самаровского горба есть место, откуда можно обозреть весь Ханты-Мансийск. Отсюда, как с горного перевала, видишь два разноликих города. И связывает их только шоссейная дорога. Южный склон обрывается в стремительный Иртыш, северный прямыми улицами плавно спускается к широкому простору обских проток. И в погожий день с горы открывается бескрайняя бархатно-зеленая равнина, украшенная голубой лентой Оби. И там, у горизонта, лежит страна Яркого Харпа – великого северного сияния.
С естественной смотровой площадки на горе ощущаешь, как в течение нескольких столетий село Самарово взбиралось вверх по осыпям и кручам южного склона, как теснились у воды дома ямщиков и ясачных людей, казаков и прасолов, купцов и рыбаков. Пожалуй, неверно сказать, что этим людям не хватало умения расселиться по верху горы или на другом склоне. Не отпускала река-кормилица! А верховой кедровый лес – медвежья вотчина – держал в страхе потомков отважных служилых людей.
Тридцать с лишним лет назад был сделан решительный шаг – от реки, через перевальную высоту, к северному склону Самаровой горы. Столице национального округа стало тесно на традиционной привязи у Иртыша. И Ханты-Мансийск не унаследовал от села Самарова кривых улочек и бестолковости планировки, оврагов, поросших бурьяном, и опасных осыпей, фамильных амбаров и огородов, стиснутых до размеров судовой палубы. Превратив таежные уголки в парки, скверы и стадионы, отодвинув предприятия к окраинам, проложив широкие улицы, город почувствовал себя, как человек, справивший новоселье. И ему легко дышится душистым сосновым воздухом.
Было бы несправедливо не сказать, что рядом с молодым Ханты-Мансийском, буквально под боком, появился город-подросток. Третий склон Самаровой горы обжили геофизики…
И вот от этой приметной возвышенности в краю равнинных вод и лесов АН-20 уносит нас куда-то на северо-восток. Туда, где в верховьях одноименных рек – Лямин 1-й, Лямин 2-й, Лямин 3-й – затерялись партии геофизиков.
Для Юрия Голубкова и Николая Рахманова это обычный полет. Такой же обычный, как ранний рейс с рабочей сменой для шофера автобуса. Сбоку от кресла первого пилота лежит планшет с заправленной картой. Иногда он заглядывает в нее, сверяя путаницу голубых и коричневых линий с тем, что открывается перед лобовым стеклом кабины. Он ведет гидросамолет по красной линии, зигзагом прочертившей карту. Линия эта прерывается кружочками, в которых вписаны цифры. Одни кружочки – точки стоянок партий геофизиков. Другие кружочки – точки будущих стоянок разведчиков. Каждая партия обозначена своим номером. Но летчики знают по имени всех геофизиков.
Шесть точек на карте первого пилота. Шесть посадок. Первая – в 74-й точке. Надо забрать бригаду Шешикова и перебросить ее на 53-ю точку.
С той минуты, как под поплавками гидросамолета исчезла Самарова гора, око иллюминатора не видит и клочка суши. Кругом словно разлитая по столу большая вода Обского Севера. Под прозрачным пластом ее нетрудно разглядеть коренные русла рек, затопленные берега, луга, острова, гривы. А вдали еще более фантастичный разлив, распростершийся до горизонта: в кружеве проток, стариц, заливов и рек лежит сама Обь. Не менее получаса АН-20 пересекает ее долину.
Если внизу появляется баржонка, к ней невозможно отнестись с безразличием. Как же не тревожиться за судьбу этой щепки, оказавшейся среди водной пустыни?! Угнетающее однообразие земли, обезображенной водой, рождает иллюзию парения. Если бы не рев моторов, можно подумать, что гидросамолет встал у причала в голубой гавани.
Когда после гигантского разлива показываются болота и блюдца озер, первый пилот спрашивает:
– Что? Невеселые пейзажи? Это вам не кудрявая Россия! Когда мы прилетели с Волги и пошли в первый рейс, тоже муторно стало от всего этого уныния. Карту читаешь – все ясно. Взглянешь вниз – оторопь берет: водища кругом, ручьи текут реками, возвышенности исчезли, болота одинаковые все. Ничего не разглядеть! Ни троп, ни дорог. И хоть бы какая примета! Домишко, что ли.
Не знаем, по каким приметам отыскивает первый пилот среди тысячи озер то безымянное озеро, которое на его карте значится под номером 74. Когда мы пикируем на озерную гладь и приближаемся к чахлому невысокому берегу, нас встречают семеро парней в резиновых сапогах до пояса и лохматый белый пес.
Едва успеваем осмотреться, как весь груз и сама бригада уже в гидросамолете, а второй пилот убирает стальные тросы-расчалки. Разбежавшись по озеру, АН-20 взмывает в небо. Теперь мы летим с бригадой на 53-ю точку.
И в том же крутом пике, словно прыгун с трамплина, гидросамолет опускается на такое же озеро с черной непроницаемой водой в низинных берегах. Уж не ошибся ли пилот? Озеро как две капли воды похоже на то, откуда перед этим взлетали. Но бригадир спокоен. Он лишь глянул в иллюминатор, когда приставали к берегу. Его волнует не вода, а суша: достанется ли бригаде хоть малый ломоть незамоченного места? И видно, он до конца верит летчикам, которым с высоты виднее, куда лучше опустить своих пассажиров.
Снова выскакивает на поплавок второй пилот, потом прыгает на берег в своих начищенных до блеска ботинках.
– Порядок! – одобряет он место причала.
За ним из открытой дверцы вымахивает на берег прямо из салона флегматичный пес, по кличке Старик. И тут же начинается спешная выгрузка снаряжения. Парни выносят на руках радиостанцию и лабораторию, бросают спальные мешки и раскладушки, надувную лодку, передают друг другу бидон с бензином, ящик с посудой, ведра, катушки проводов, мешок картошки. А в это время бригадир прохаживается вдали, щупает ногами зыбучую почву, чтобы найти место для бивака.
Мы остаемся с бригадой на этом берегу. Старший пилот говорит:
– Обедать к вам прилетим. Не забудьте ухи оставить!
Никто из бригады не обращает внимания на озеро, откуда сорвался в небо гидросамолет. Вода непроницаемая и тяжелая. К ней подступают карликовые сосны. Деревца стоят и вкривь и вкось. Иные и вовсе к земле клонятся. И с мыска видишь: сколько хватает глаз, тянется вдоль темного озерного зеркала прозрачная сосновая чаща.
Тут, однако, надо под ноги смотреть. Чуть не усмотришь – можно сапог оставить меж кочками. Ходишь по гибким клюквенным стеблям вперевалку. И все ищешь кочку понадежней. Как только ребятам удается передвигаться с ношей?
Откочевав на берег безымянного озера, никто из бригады не садится передохнуть. Даже перекурили на ходу. Кажется странным: как это можно бросить в кучу снаряжение и продовольственные запасы. По неписаному туристскому правилу, которое, несомненно, ведет начало от геологов, полагалось бы прежде установить палатки, разместить в безопасности на случай дождя снаряжение и провиант, может, даже разжечь костер. И уж потом только за дело приниматься. А эти без разговоров да споров принимаются каждый за свое. И бригадир ни во что не вмешивается. Будто не при чем тут. Ничего не приказывает. Никого не наставляет.
Позже мы поняли: в поле, как называют геологи работу вдали от дома, настоящая артель живет не приказами и наставлениями. Тут не спрячешься за спину другого. Красноречие не имеет цены. Слабости характера стараются упрятать понадежней на дно рюкзака.
Когда видишь в деле этих семерых, создается впечатление, будто каждый из них думает только о том, чтобы превзойти другого умением, ловкостью, удалью.
Вот Сергей Моисеенко – немногословный, как и бригадир, парень с тонким профилем и тиролькой, ловко сидящей на голове, – отправляется в «лес». Поверх сосен издали видны тулья его шляпы и взлетающий топор. Приносит два шеста, молча складывает их у ног балагура бригады – взрывника Лени Даниэля, который в отдалении от всех перебирает шашки тола.
В центре лагеря – на самом сухом месте – Миша Латыпов устанавливает сейсмостанцию. Молниеносными движениями он что-то соединяет, подключает, завинчивает, спаривает, размыкает, прощупывает. А кончил – глянул в сторону бригадира, словно предлагает проверить его работу. Иван Борисович подходит, солидно садится на ящик, который ему уступает помощник, прослушивает осциллограф и говорит только: «Добро».
Остается догадываться, как эти семеро понимают друг друга, не роняя лишнего слова. Впрочем, заметно еще, что никто не скупится на шутку. Видно, у них принято считать, что юмор усваивается без труда даже в изрядных порциях.
– Не успеет стриженая девка косу заплести, как и мы свою размотаем, – произносит лукавый Леня Даниэль и приподнимает катушку с проводом.
Наверное, с этой присказки каждый раз бригада начинает разматывать «косу» – километровое сплетение электропроводов.
Шутка, вспыхнувшая, как порох, смехом зажигает всех. Мигом сталкивают в воду надувную лодку. Двое прыгают в нее: один садится на весла, другой принимает шест с нанизанными на него кольцами тола. Лодка быстро удаляется от берега и тянет за собой «косу». Вот уж и размотана она. У взрывной машинки занял место Толя Кайдаров, добродушный сибиряк из-под Сургута. Двое в лодке на мелководье вонзают шест с запалом в донный ил и гребут обратно. Иван Борисович садится к сейсмостанции. Оглядывает, все ли на своих местах, и подает команду:
– Огонь!
Толя Кайдаров усердно давит пальцем кнопку – и над озером возникает водяной столб. Но никто не удостаивает вниманием радужный фейерверк. Толпятся за спиной бригадира. Тот приник к панели осциллографа. А там, в контрольной щели, метнулись полоски миниатюрных молний.
В считанные секунды сработал заряд. Микроземлетрясение распространило сейсмические волны на большую глубину. И теперь, отраженные и ослабевшие, они возвратились к сейсмоприемникам. Чуткие приборы улавливают подземные сигналы.
Иван Борисович вынимает кассету. Все разом, будто была команда, достают папиросы и закуривают. В молчании дожидаются, о чем доложит взрыв. Потом бригадир давит сапогом папиросу, берет в руки мокрую еще, как свежий фотоснимок, ленту сейсмограммы и начинает строго разглядывать волнистые каракули – запись донесения с глубин. Он теребит в больших руках бумажный рулон с основательностью крестьянина, который по горсти весенней земли пытается угадать, взойдет ли нынче добрый хлеб.
Совсем не так будут рассматривать эти бумажные полосы, которые улетят вместе с нами в Ханты-Мансийск, молодые геофизики из экспедиции. Там эти папирусы вызовут отчаянный спор. Читая их, люди станут морщить лбы или счастливо улыбаться. Сейсмограмма – луч света, брошенный в недра. И потому она может вызвать целую бурю эмоций. Геофизиков часто называют охотниками за куполами с подземными нефтехранилищами. А если уж такой купол обнаружен, то остается задать точку и бурить, послав на разведку пластов стальное долото.
Пока бригадир гадает по сейсмограмме, кто-то налаживает костер, навесив два ведра над пламенем, и принимается чистить, потрошить озерную рыбу. После первого взрыва полагается перекусить. И все собираются у огня.
Вот уже дымится вкусно уха. Расставляют миски на ящике. Подходит бригадир и присаживается с краю. А ему лучшее место уступают. Он же в ответ отмахивается: мол, и тут ладно.
– Я сибиряк степной, а длинный. Видно, в дождливый год родился. Так что свою миску достану.
И он сидит, как батька среди взрослых сыновей. Впрочем, бригадир и в самом деле годится в отцы своим помощникам. Сколько уж геодезических партий за восемнадцать лет сменил. И все его маршруты сибирские. Кочевал по тундре, в таежных дебрях, среди болот, по безымянным рекам. От точки до точки добирался и на оленях, и на вертолете. Искал газовые купола в низовьях Оби, у Березова. Три зимы «слушал землю» на Салыме, где бьют теперь нефтяные фонтаны.
– Так уж досталось на салымской структуре – до смерти ее не забуду, – заметил бригадир.
– Неужели хуже этих мест? – с сомнением спросил кто-то, отставив миску.
– Здешние места летом – курорт. Вода-то надежней болот. Чем озеро не гидропорт? На нем и жилье ставить можно. И гнуса меньше. Ну, а как зимой будет – сами увидите.
Разговор заходит о нефти. Парни, как нам кажется, чуть-чуть завидуют буровикам: и тому, что они торными дорогами ходят, и тому, что артели у них побольше, и тому, что живут они все ожиданием большого праздника – нефтяного фонтана. И Иван Борисович поддерживает их:
– Обида иной раз берет. Вот мы пройдем первыми эти озера. Придут следом буровики, поставят вышки, просверлят скважину – и даст она нефть. Им почет. О них разговор. А вспомнит кто, как мы на себя все принимали?
– И заметь, Борисыч, – вставляет кто-то, – техника у них всегда лучше и удобств больше.
– А у нас такие виртуозы работают – цены им нет. Если уж тракторист в партии, то везде пройдет. Ничем его не остановить. Ухнет иной раз с трактором в болото – по самую кабину. Выпрыгнет, разденется, мороз не мороз, а ныряет под трактор, пока трос буксирный не зацепит. И такие не бегут на Большую землю, не ищут, где полегче.
Бригадир задумывается о чем-то. Потом берет протянутую кружку обжигающего чая, отхлебывает из нее и отставляет в сторону.
– Могу понять: нас, сейсмиков, больше, чем буровиков, буровиков больше, чем геологов. Им и почет, хотя дорогу к нефти торили другие.
Наверное, он прав. Кто-то сказал: нет дорог от скалы к скале, от бесплодной земли к бесплодной земле, а есть дороги от родника к роднику, от деревни к деревне. И если даже дорога идет в пустыню, значит, она соединяет оазисы и людей. Но это не имеет никакого отношения к сейсмикам, ибо такая роскошь, как дорога, не встречается на их пути. У них есть только маршруты. А накатанные трассы появляются после того, как они пройдут первыми.
Всегда считалось подвигом пройти там, где до того никто не бывал. И тем большей отвагой наделяли первопроходцев, чем меньше было у них последователей. Но если тем путем проходили многие, подвиг превращался в заурядное событие. Но почему выветриваются из памяти имена первых? За давностью лет? Может быть. Однако и в наше время люди пробираются там, где не ступала нога предшественников. Почему же небрежны мы к их заслуге? Почему известны имена тех, кто, превозмогая себя, первым побеждает вершину и оставляет под пирамидой камней записку со своим именем? Да, такова традиция. Но не человек ли создает традиции?
Мы размышляем об этом под монотонный гул мотора, возвращаясь в Ханты-Мансийск. Полет предоставил нам возможность увидеть ужасающие просторы Северного Приобья. Опять те же болотные топи и неглубокие блюдца черных озер, тот же невероятный разлив Оби. По-прежнему ни одной крыши, если не считать брошенный чум безвестного ханта. И в конце пути та же Самарова гора – одинокий остров в поистине океанском просторе пресных вод.
Приводнив АН-20, старший пилот облегченно вздохнул.
– Ну, кажется, без приключений сели. А то ведь каждый раз кто-нибудь под поплавки лезет. Представляете: недавно заходим на посадку, а внизу два чудака в катере с судового хода ушли и гонят поперек реки.
Нам ничего не оставалось, как посочувствовать летчикам и возмутиться бездарностью двух речных лихачей.
В погоню за нефтевозом
Последнюю ночь в Ханты-Мансийске мы провели на пристанском дебаркадере. Нельзя сказать, чтобы нас прельстил комфорт этого плавучего двухэтажного здания. Не было иного выхода. На всем берегу не смогли отыскать надежной стоянки для «Горизонта» – ни бухты, ни залива со спокойной водой. Самая тихая стоянка нашлась в самом шумном месте города – на речной пристани. За широкой «спиной» дебаркадера нашему катеру не угрожали ни ветер, ни волна.
Расставшись с «Горизонтом» на одну только ночь, мы оказались в проигрыше. За одиночные комнатенки – каюты для транзитных пассажиров – пришлось заплатить бессонницей. Это была слишком дорогая цена за прекрасный вид из окна на Иртыш. Потому что на вокзале как на вокзале. В том числе и речном.
Транзитному пассажиру приходится жить на дебаркадере сутки, двое, а то и неделю. Даже самое надежное снотворное – усталость – не помогает забыться, когда подваливает к причалу «Ракета», теплоход или местный трамвайчик. Что тут начинается!.. Кровать под тобой зыблется, как при землетрясении в пять баллов. Это волна раскачивает махину дебаркадера. Явственно слышишь все команды капитана, перебранку матросов с береговым шкипером, ошалелые вопли встречающих и ответные встречаемых. Каждый теплоход ожидает пестрая ватага пристанских джентельменов, которая бросается на штурм самоходного буфета. С блеском в глазах ломятся они навстречу толпе, сокрушая даже гвардейского роста вахтенных у трапа. Крик и топот сотрясают дебаркадер от днища до крыши. А в финале этой драмы – при отходе теплохода – из всех судовых динамиков звучит бравый голос популярного певца или жаркий темп джазовой мелодии.
Зато утром чувствуешь себя бесконечно счастливым: ночь позади. Впрочем, то утро мы не могли назвать счастливым.
Вот уж действительно: не повезет так не повезет! Принялись заводить катер, чтобы плыть дальше, а он не хочет нас везти. Включишь зажигание – не заводится мотор. Впервые с ним такое: чихает да кашляет. Уж не простудился ли прохладной ночью?
Страшные догадки сменяют одна другую. Отказал бензонасос? Прохудился поплавок в карбюраторе. Или, чего доброго, жиклер потеряли? Призываем на помощь остатки хладнокровия. Проверяем все тщательным образом! И в первую очередь карбюратор. На него падает самое большое подозрение. Вскрываем его и выбираем ладонь грязи, закупорившей все моторные аорты и артерии. Откуда она? Неужели?.. Но ведь бензин брали на складе речного порта.
И все-таки качаем бензин из бака. В молочную бутылку. Чтобы до конца убедиться в кристальной чистоте авторитета Ханты-Мансийского порта. А когда наливаем, видим через стекло мутную жидкость.
– Н-да… Интересно, чего нам налили? По цвету это не похоже ни на одну из горючих смесей, включая нефть. По запаху– тоже. Ну, а дегустировать содержимое рискованно.
Пока таким образом размышляем о происхождении бурой жидкости и высказываем разные предположения, муть оседает. И видно, как в удивительной пропорции («фифти-фифти» – половина на половину – сказал бы англичанин) в бутылке присутствует желтоватая иртышская вода и розоватый этилированный бензин № 66.
В великом гневе торопимся к начальнику речного порта.
– Вот этим, – мы ставим перед ним на стол молочную бутылку с двухцветной смесью, – заправили вчера наш катер.
– Ну и что? Бывает, – миролюбиво произносит дородный хозяин кабинета. – Шоферы с автопогрузчиков тоже частенько жалуются. Сам недавно на таком бензине попался. Зачах моторчик посреди Иртыша.
– А если мы зачахнем на безлюдной реке?
– Понятное дело. На воде-то плохо, когда в моторе вода, – добродушно соглашается он.
– У нас ее в баке и канистрах триста семьдесят литров, – прокурорским тоном продолжаем мы.
– Как расплатиться с вами, не знаю. Другого бензина на складе нет. Попробую одолжить у соседей.
Последующие события разворачиваются так. Приходит катер, берет на буксир «Горизонт» и тащит его поперек Иртыша к противоположному берегу, где стоит плавучая заправочная. Начальник здешнего склада ГСМ залезает по стремянке на высоченный бак с серебристыми боками, бросает в отверстие конец шланга и приказывает качать.
Один из нас берется за полированные ручки насоса, а другой ждет, когда покажется струя долгожданного бензина.
– Ну, как? Течет? – спрашивает Борис.
– Пока нет, – ответствуем Владимир.
– То есть как нет?! Ты что? Сними сейчас же ногу со шланга! Слышишь?
– Между прочим, ты в свой бак качаешь, а не в чужой. Мог бы и постараться!
Не известно, сколь долго бы продолжался этот диалог, если б не послышалась команда начальника склада: «Эй! Остановись!»
Что такое? Дядя-гэсээмщик, как мы назвали его между собой, спускается по стремянке, берет в руки шланг и, перебирая его, куда-то удаляется. Потом возвращается, пинает ногой резиновый жгут и констатирует: «Так и есть: из одного бака в другой бензин прогнали».
Укоротили шланг – и тут же плеснула в бак «Горизонта» струя стопроцентного авиационного бензина.
Потом на отяжелевшем катере мы пересекаем Иртыш и пристаем все к тому же дебаркадеру. Дело сделано: бензин залит под самые пробки. Пора и самим насытиться. Благо поднял над рекой рекламу ресторан «Волна».
В светлом зале с побеленными стенами, чистыми занавесями, накрахмаленными скатертями и салфетками обед длится долго, как операция на желудке. В перерыве между солеными грибами и традиционной солянкой мы имеем возможность прогуляться по балкону ресторана с видами на Иртыш и на город. То же самое приходится проделать между первым блюдом и вторым. И кто знает, может быть, этому обеду суждено было залечить душевные раны беспокойного дня, если бы не…
Увидев на реке пароход с двумя баржами, один из нас вдруг восклицает:
– Нефтянка! Догоним? А? Наверняка на Обь идет. За ней и проберемся.
Забыв о ромштексе, бросились к «Горизонту» – и в погоню.
Кто найдет письмо в бутылке?
Расчет правильный: догнать нефтевоз, укрыться от крепкого встречного ветра за кормой двух пустых барж, влекомых пароходом, и следом выйти на Обь. Очень беспокоит одно место на предстоящем пути – устье Иртыша. Судя по карте, разлив там огромный. Значит, и качает вовсю. Ну, а за нефтянкой поспокойней.
Неходкий на первый взгляд пароход убежал уже к северной части города. Вначале казалось, что враз его настигнем. Нет, однако. Мотор «Горизонта» работает на пределе, и все же баржи приближаются не так скоро, как хочется. А северян дает о себе знать: ершится Иртыш, швыряет навстречу брызги.
Догнали-таки караван. Идем в кильватере. Тише стало – качки нет. Баржи, как спаренные утюги, проглаживают реку. А из-под днищ вырывается крутой вал. И на его упругой спине– метрах в трех от барж – наш «Горизонт».
Однако странно: ни вперед, ни назад не скатываемся с этой водной горки. Рулевой прибавляет обороты, сбрасывает газ – все равно идет катер за баржами, словно привязанный. Не дурно, конечно, ехать за чужой счет. Однако слишком близки обе кормы. Нависли над водой рули, тронутые ржавчиной. А меж бортами барж вскипает река. Что если пароход застопорит код? Лучше уйти отсюда. Как говорится, от греха подальше.
Только отстали от лидера, как бойкий пароходик стопорит ход, сходит с фарватера и подается вправо. Оглядываемся по сторонам, сверяем берега по лоции и видим: две протоки с разных берегов к Иртышу подходят. В правую караван завернул. Ну, конечно! Чтобы сократить путь на Обь, повернул рулевой в протоку Неулевку. Может, нам за ним последовать?
В другой раз, пожалуй, и прокатились бы по спокойной воде. А вот теперь нельзя! Надо пробиваться фарватером. Там, где Иртыш перестает быть Иртышем, мы назначили свидание на зыбком перекрестке.
Еще ниже опускаются берега, пуще раздается в стороны река. Оставшись без поводыря, едва разбираемся в обстановке.
А ветер будто ждет, когда мы одни останемся среди Иртыша. Не знаем, каковы из себя бриз и муссон, мистраль и сирокко, бор и торнадо, но наш северян может задать работы. Он ударяет справа. Снова белеет пеной водный простор. Кажется, упрямый ветер задался целью вывернуть Иртыш наизнанку. Бесконечной чередой подступают к «Горизонту» рычащие волны. Попробуй подставь им правый борт. Перевернут!
И откуда только ветер берется?! Небо чистое, отмытое. А Иртыш зыблется. Не могут одолеть друг друга река и ветер. Катер начинает проваливаться во впадины меж гребнями. Кажется, мы не плывем, а катимся с горы на гору. Верхушки волн уже лижут палубу. Все судорожно пляшет вокруг. Сверху поливает. Бинокль падает под ноги. Валится из рук лоция.
За гребнями волн впереди высокий берег. Что за берег? Кто его знает! Чернеет яр – и все. И там тихо. Нет белых бурунов. Добраться бы… Но как пройти эти несколько разъяренных километров? В катере не меньше центнера иртышской воды.
Взлохмаченная река упрямо несет нас к пологой горе. Северян остервенело гонит назад. Когда это кончится? А впереди такой разлив, будто где-то в низовье перекрыли реку и вода рванулась в разные стороны. Липкий страх забирается под рубашку. Какая же там волна?
Но слабеют вдруг тугие струны ветра. Успокаиваются волны перед носом катера. Темная вода обступает нас. Такая же темная, как близкий склон горы.
Да, это она взяла нас под защиту. Тут штилевая зона. Во всяком случае река уже отплясывает не так лихо, как прежде.
И вдруг:
– Вижу пестрый бакен!
– Где?.. Где?..
– Та-ам! Прыгает!..
Бакен и в самом деле прыгает. Волны, будто для забавы, подбрасывают конус. Один бок его красный, а другой – белый. Вот он, пестрый дружище – бакен на пересечении двух рек!
Да, разные бывают бакены. И служба у каждого своя: одни ограждают мели, другие – подводные камни, третьи – сети рыбацкие. Плывешь по большой реке – всюду бакены. Справа белые, слева красные. Или наоборот. А есть у речников бакен, который пестрым называется. Должность красно-белого маяка (ночью на нем горят два огонька – красный и белый) особо почетная. Ставят его там, где сходятся две водные дороги. И несет он вахту всю навигацию. Увидит капитан его на речном перекрестке – и узнает, куда путь держать.
