Текст книги "Таежным фарватером"
Автор книги: Борис Базунов
сообщить о нарушении
Текущая страница: 6 (всего у книги 13 страниц)
Киев покидали двести пятнадцать будущих строителей. А в Тюмень прибыли двести двадцать два студента. Семеро, понятно, «зайцами». И сразу население будущего города увеличилось до восьмисот двадцати двух человек за счет студенческого отряда «Ермак», прибывшего с берегов Днепра.
Десант романтиков был встречен с истинно сибирским гостеприимством. Начальник экспедиции нефтеразведчиков Салманов вручил командиру отряда символический ключ от будущего города на Иртыше…
Давно отзвенела рында, подаренная студентам речниками. Кончился обеденный перерыв. Отложили в сторону ребята и «Спидолу», и ружье, и шахматы. Все ушли на «объекты».
На строительной площадке восемь поднявшихся над фундаментом будущих двухэтажных домов. Возле каждого – шест с фанерной эмблемой факультета, ребята которого тут работают.
– Недели две назад были здесь полянки с доброй травой. А теперь… Видите? – это спрашивает главный инженер отряда.
Мы видим. Видим, как гордится главный инженер своими бригадами. Хлопцы легко управляются с мотопилами, тешут бревна, прикладывают отвесы к стенам. И все выходит у них так, будто плотничали всю жизнь.
– Буровики и геологи приходят посмотреть на свои квартиры. Придут, постоят, хорошее слово скажут. Их понять можно: живут в балках да землянках. Но недолго уже. К осени будет жилье.
У ближнего к дороге дома останавливается газик. Из него выходят двое. Впереди идет легкой походкой, отчаянно жестикулируя, человек с лицом южанина и чаплинскими усиками.
– Салманов приехал, – оживленно встречают его студенты.
И сразу смолкают топоры и пилы. Ребята протягивают руки начальнику экспедиции. А он, белозубо улыбаясь, говорит своему спутнику:
– Вай! Что они делают?! Что это за люди?! Смотри, начальник строительного цеха, они тебя безработным скоро сделают – весь Правдинск отстроят.
– А может, и правда: не отпустим их отсюда, – отшучивается начальник стройцеха экспедиции. – При таких темпах быстро отстроимся.
– Ну, где еще найдешь таких рабочих, чтобы по одиннадцать часов в сутки работали?
Ребята слушают темпераментный диалог и рдеют от смущения. И когда Салманов спрашивает, приедут ли они следующим летом, за всех отвечает один:
– Слово дали.
На шестьдесят четыре дня стали студенты хозяевами города. Они не уйдут отсюда, пока не помогут отстроиться нефтяникам. Эти парни оставят о себе добрую память в тюменской тайге. А домой увезут огромный деревянный ключ. Как драгоценный сувенир. Как подтверждение того, что появится на всех картах мира новая точка на нефтяной целине – город Правдинск.
Салманов держит пари
Побывав у студентов, мы нашли ответ лишь на одну из загадок минувшей ночи. Яснее ясного: растет здесь город. Он молод. Очень молод. Оттого и нет его на карте. На улицах не мудрено встретить пни столетних елей, которые стояли тут еще вчера или позавчера. Свежерубленые дома пахнут смолой. Но для кого их строят? Где же нефтяники? Почему не видно буровых?
Студенты советуют найти в конторе экспедиции Санарова: «Это не человек, а настоящий клад. Должность у него не такая уж заметная – начальник отдела кадров. Но он знает всех и все. С первых дней в экспедиции. И к тому же сам пишет историю Правдинска».
И мы отыскиваем этого человека в небольшой комнате управленческого здания. Его письменный стол стиснут шкафом, этажеркой и сейфом. Сам он напоминает моложавого дедушку. И даже старомодная косоворотка ему кстати.
Мы собираемся в течение получаса выяснить какие-то подробности из истории города, а гостим до полуночи.
Санаров извлекает из стола папки со старыми радиограммами, фотоальбомы и газетные вырезки. И каждая фотография, каждая радиограмма с буровой помогает ему вспомнить былое. Он называет десятки имен – начальников партий и шоферов, бурильщиков и геологов, которые, положив начало городу, разъехались возводить другие города. Его память сохранила в подробностях не только давние события, но и достоинства людей, искавших нефть.
И о чем бы ни вспоминал этот историк Правдинска, всегда в центре оказывался Салманов. Но странное дело: чем больше мы слышим о нем, тем загадочней становится для нас фигура начальника крупнейшей на Иртыше нефтеразведочной экспедиции.
– Не знаю, как повернулось бы все, если бы у нас был другой начальник экспедиции. Нефть, конечно, нашли бы. А вот был бы город – не знаю.
Фарман Салманов понравился нам, как говорится, с первого взгляда. Все подкупает в нем: открытый ясный взгляд широко распахнутых черных глаз, простота речи и движений, непосредственность и темперамент южанина. Он, несомненно, обладает счастливым даром человеческого обаяния, перед которым не могут устоять ни огрубевшие буровики, ни утонченные управленцы из центра, ни умудренные опытом исследователи. И все рассказывают о нем легенды. А такие же, как он, геологи без малейшего сомнения называют его самым смелым нефтеразведчиком Сибири. Эта слава, как тень, давно ступает за Ним, о чем он, пожалуй, и не подозревает.
Очень трудно не поддаться гипнозу неожиданных и красивых, малоправдоподобных и просто фантастических, но заслуживающих внимания рассказов об этом человеке. Рос он в трудное военное время. Мальчишеские годы протекали между школой и промыслом, где работал отец – потомственный бакинский нефтяник. После школы, которую окончил с серебряной медалью, перед ним не было сомнений в выборе жизненного пути. Конечно, на буровую! И им гордились на промысле: в работе чувствовалась хватка Салманова-старшего. К тому же парень неплохо играл в футбол и одно время небезуспешно защищал цвета команды мастеров «Нефтяника».
Недоволен Фарманом был только отец. Часто, может быть, слишком часто повторял он сыну: «Надо учиться, поступай в институт – без этого не станешь настоящим нефтяником». Но как это порой бывает, авторитет отца, к мнению которого прислушиваются соседи по квартире и государственные деятели, был слишком мал для сына. И все-таки отец настоял на своем. А может, встреча на промысле с одним' бакинским ученым остудила горячего Фармана. Ему открылась простая, как хлеб, истина: нефть берут не руками, а знанием.
Он пошел учиться. Конечно, на нефтяника. При распределении на первую практику услышал холодное и далекое слово: Сибирь. И он поехал в Сибирь. А вернулся с таежной буровой потрясенный богатством и устрашающей дикостью края, крепостью и надежностью характеров северян.
Для скольких его земляков бакинская нефть была источником дипломных и диссертационных работ! Но Фарман отвернулся от каспийской нефти. Он почувствовал запах сибирской, хотя о ней мало кто тогда еще слышал. Предложенная им дипломная тема о перспективах нефтеносности одного из районов Сибири вызвала в институте лишь недоумение. Никто ничего так и не понял, а Салманов уехал на преддипломную практику.
А потом он в третий раз уехал в Сибирь. И навсегда. Его, правда, послали работать в Кузбасс. Туда Новосибирское геологическое управление бросило лучшие силы в надежде найти нефть и газ. На поиск ушли годы. А нефти и газа не было. И как выяснилось, быть не могло, i Руководители управления уподобились человеку, который искал оброненный пятак под уличным фонарем, хотя точно знал, что потерял его на противоположной стороне улицы. Их можно было понять: нефть и газ нужны были Кузбассу как воздух. Но Салманов не хотел ни понимать, ни оправдывать неудачников. Он был убежден: нефть ищут не там, где хочется искать. И утверждал, что она есть на Средней Оби. Ему прощали дерзость только потому, что он был молод. «Молодости свойственно заблуждаться», – отвечали ему на критику. Впрочем, скоро его многоопытные оппоненты поняли наконец: прав этот неукротимый бакинец. Но признаться в этом побаивались. И решил спор лишь газовый фонтан в долине Оби у Березово. Вот тогда спешно отправили из Новосибирска изыскательскую партию в Сургут с Салмановым во главе.
Лучше бы не оказывали ему этой чести! С Сургутской партии ничего не требовали, но и ничего ей не давали. Салманов начинал на голом месте – с палаток на обском берегу. У него в сущности не было ни снаряжения, ни инструмента. Единственно, чем были вооружены он и его единомышленники, так это энтузиазмом и верой в удачу. Когда к нему приходили рабочие и жаловались на нехватку то одного, то другого, он отвечал:
– А знаешь, как мой отец в Баку руководит? Цемент нужен? Позвонил – и везут. Глина нужна? Позвонил – и везут. А я кому позвоню? Давайте сами изобретать цемент и глину.
День ото дня дела в партии шли хуже. Буровую вышку поднимали всю осень. Когда, наконец, забурили, праздник был. Да недолгий. Нефти скважина не дала. Вторая, третья и четвертая скважины – тоже. Все признаки были, как говорится, налицо, а самой нефти нет. Салманов часто ездил в Новосибирск и доказывал там: нужен широкий фронт поиска, нужно бурить до «фундамента». С ним вежливо соглашались, и он уезжал ни с чем. Тогда молодой геолог взбунтовался и решил перейти в соседнее геоуправление – Тюменское.
– Ты понимаешь, что делаешь? – грозили ему. – Знаешь, что бывает с такими, которые бегут от трудностей?!
– Зачем говорить грубости? Меня интересует не то, кто кому подчиняется. Меня интересует нефть. Тюменцы лучше ведут разведку. У них есть все: налаженная сейсморазведка, снабжение, техника, люди. Да и работаем мы на их территории!
Он ушел от трудностей – тех самых, которые создают только для того, чтобы их преодолевать. Тюменцы сразу оценили Салманова – его организаторский талант, чутье на нефть, человеческое обаяние и экспансивность. Ему поручили руководить мощной Сургутской экспедицией. И он воспринял это как большую честь – честь работать с известными уже геологами, геофизиками, мастерами бурения. Во владение Салманов получил практически все Сургутское Приобье – территорию вдвое большую, чем родной Азербайджан.
Вера в удачу победила. Усть-Балык – его новая беспокойная надежда – дал фонтан. Первый салмановский фонтан. Прогноз молодого геолога оправдался полностью: Усть-Балыкское месторождение оказалось самым крупным в Сибири. И настолько крупным, что пришлось Салманову стать одним из крестных отцов нового города. Вместе с Эрвье он исходил берега малоизвестной речки, выбирая место для закладки Нефтеюганска.
Среди сибирских геологов Салманов был известен уже своими дерзкими прогнозами. Это он отстаивал нефтеносность Мегиона и Пима. Это он убедил всех сделать бросок на Усть-Балык. А когда там хлынула нефть, он сказал: «Вот так и Салым встретит нас».
Салымская структура (западнее Усть-Балыка) казалась перспективной. А все-таки с недоверием отнеслись к пророчеству смельчака.
Так или иначе, но в новогоднюю ночь на небольшой поляне, окруженной хрустальной тайгой, зазвенела на морозе сталь, загудели моторы пробившихся сквозь снега тракторов и артиллерийских тягачей. Запах дизельного топлива растворялся в стылом воздухе, настоенном на ароматной хвое. Поляну ярко осветили электролампы. Будто в эту глушь люди пришли только затем, чтобы отпраздновать новый 1964 год. А какой праздник, если кругом на сотни километров нехоженая тайга, прорезанная заледенелым Салымом?
В ту ночь нефтеразведчики забурили первую скважину на салымской площади. И можно понять этих таежников, когда, достигнув проектной глубины, подняв нефтеносный керн и сделав, наконец, каротаж скважины, они не дождались фонтана. Скважина дала лишь каплю нефти.
Об этом стало известно чуть ли не всей Сибири. В областном центре дерзкий бросок на Салым назвали «большой салымской авантюрой Салманова».
Неужели же на этот раз ошибся он? Неужели просчитались и его помощники? А ведь они отдали этой нефтяной площади свое сердце. Хотя и занимались ею на общественных началах. Салманов ведь по-прежнему работал в Усть-Балыке.
Как выяснилось потом, произошла ошибка при цементировании скважины. А в ответ на ропот скептиков был совершен еще один, казалось бы, опрометчивый шаг – создали экспедицию, назвав ее в честь газеты «Правда». И начальником ее назначили Салманова.
Завидная у геологов традиция. Они всегда верят в удачу. И они верили в нее, закладывая на «бесперспективном» Салыме новую скважину. В семнадцати километрах от «неудачницы». На испытания ее прилетели все, кто не изменил доброй традиции геологов – верить в удачу.
Пять пластов, набрякших «горючим маслом», вскрыли буровики. А самый нижний… Отводная труба, прокашлявшись сгустками нефти, загудела под напором коричневой подземной струи. Пульсирующий голос ее был голосом долгожданной салымской нефти.
Великолепный фонтан стал для разведчиков счастливым салютом в честь дерзания, точного расчета и стойкости. И никаких уж сомнений не осталось: Правдинское месторождение – одно из крупнейших в Западной Сибири.
Выиграв битву за нефть, Салманов начал другую – за новый город. И снова он шагал по тайге, присматривался к берегам рек, заходил в редкие селения. Иногда поднимался в небо на вертолете, чтобы еще раз, понадежней, прикинуть, где быть городу.
Долго выбирали место для него. Отчаянно спорили ночи напролет. Возле первых буровых? Это на болотах? Нет! В глубине тайги на какой-нибудь гриве? Не подходит! Все соглашались на одном – ставить город на берегу Иртыша. Ну, хотя бы у села Горно-Филинское. Место дивное – высокое, сухое, лес стоит не буреломный, а стройный и надежный. Тайга вокруг полна дичи. Река рыбой играет. И дорога уже готовая есть – водная. А к буровым тракт наладить можно. Разве полтораста километров – расстояние? Рядом железная дорога в будущем пройдет. И протянется трасса нефтепровода Усть-Балык – Омск.
Позже, когда был заложен на Иртыше город, приехали проектировщики-градостроители и сказали: лучшего места невозможно найти в радиусе трехсот километров.
Говорят, будто полсотни лет назад к здешним берегам причалили паузки из Тобольска. Люди, сидевшие на веслах, забросили стержневой невод. Первый улов чуть с ума не свел хозяина артели: в сетях бились аршинные стерляди.
Местные рыбаки – русские и ханты – недружелюбно встретили гостей с верховьев. И глава артели купец Фролов, заручившись поддержкой тобольских чиновников, изгнал местных жителей с богатейшего рыбоугодья. И ушли они: русские – по соседним селам, а ханты – в глубь тайги.
Кто знает, сколько рыбы увозили в тяжелых лодках по осени фроловские лодки. Для купчишки иртышское дно стало золотым. В знаменитом на все низовье месте поставили даже деревушку, к которой подступал Салымский урман. Назвали ее Горно-Филинское.
Но оскудело золотое дно. Как ни старались неводить в путину, все меньше рыбы давал Иртыш. Пустела деревушка на Филинской горе. И неизвестно, что бы с ней стало, если б неподалеку не нашли другое золотое дно – большую нефть. Случилось это спустя пятьдесят лет.
Высадился тут отряд геологов 12 октября 1964 года. И о том дне Салманов вспоминает:
– Приехали, понимаешь, – и переночевать негде. Семь избушек всего – вот и все Горно-Филинское. А в каждой избушке – семья. Разместил все-таки людей. А нам с секретарем обкома Протазановым и места нет. Одна, приметил я, изба осталась без квартирантов: старушка упрямая попалась. Пришли к ней. А Протазанов говорит: «Знаете князя Салманова? Пустите его на квартиру. Он вам водопровод сделает, свет электрический проведет». А хозяйка ему в ответ: «Нет, сынок, не надо твоего водопроводу».
Не все и теперь живут здесь с водопроводом. Это Салманов знает. Он знает наперечет все балки-вагончики и землянки, оставшиеся от эпохи первых палаток. Но начальник экспедиции уверен, что зимовать обитатели их там не будут. Все! Конец походному неуюту!
– Видели, как работают студенты? Мы им при встрече ключ символический подарили. А они нам вернут сотню с лишним ключей настоящих – от новых квартир. И какие дома строят! Будущим летом обещали достроить Киевскую улицу и Политехнический переулок.
– А заметили склад дров возле колокольни? На том месте будут пятиэтажные дома стоять с окнами на Иртыш.
– Знаете, какое сейчас население города? Правильно: восемьсот двадцать два человека. А через пять лет будет тридцать тысяч!
– Видели развалившуюся церквушку на самой горе? Так вот: там Дворец культуры построим.
– В столовой нашей обедали? Чем она уступает столичным? Отделка под дерево, люстры импортные, мебель приятная. А год назад обедали в тесной избушке.
– Как вы думаете, о чем мы сейчас мечтаем? О ресторане? О стадионе? Нет! Это уже пройденный этап. Хотим собственный курорт выстроить! В пригороде. На речке Кайгарке не были? Места там – удивление. Ключи целебные. И еще до термальных вод доберемся. И отапливать город будем. Да! Мы жадные.
– Вы не ахайте: нефть… миллиарды тонн… размах… Размах будет, когда за Салымский урман возьмемся. Оч-чень много леса! Спелого. Добротного. Лесохимия – это будущая профессия города. Не верите? Держу пари!
Это Салманов говорит о будущем. И мы верим. И не собираемся держать пари. Говорят, бесполезно спорить с ним. Он пари не проигрывает. Бился с ним однажды об заклад главный бухгалтер, что не построят за зиму контору экспедиции, – и проиграл. Ящик шампанского. С тех пор никто не держит с ним пари. Это потому, что в его улыбке, манере говорить, напористости есть что-то захватывающее. И наверное, тогда, когда шел спор, построят или не построят к весне контору, всем хотелось, чтобы выиграл Салманов.
– Но почему город назван Правдинском? – спрашиваем мы. – Кажется, где-то есть уж такой город, а?
– А откуда мы знали, когда приехали сюда? Так придумалось. И послали свое предложение в Верховный Совет. Город же не простой – нефтяной. Теплоход подходит к берегу – объявляют: «Подъезжаем к городу Правдинску». А раньше и не приставали. Если откажут нам в Верховном Совете, придумаем другое название. Вот, например, такое: Горноправдинск. Хорошо? И сохраним здешнюю традицию: раз на правом берегу стоит – значит на горе, горный.
Город и Салманов живут единым порывом. Будто оба только еще на старте. Для них все тут внове – свадьбы и уличное освещение, волейбольные состязания и разводы. Даже аптека, куда чаще других, может быть, заходит начальник экспедиции. И когда кто-то замечает у него на столе среди бутылок с нефтью жестяной патрончик с таблетками валидола, он оправдывается:
– Город строить – это, понимаешь, даже не нефть искать.
Именно в Правдинске вспомнилось нам, с какой болью писали исследователи в начале века о молодом поколении Сибири. Сибирь много теряет, утверждали они, от недостатка специалистов. «Край управляется чиновниками, присылаемыми из Европейской России… Аристократические фамилии высылали в Сибирь своих неудачных сыновей, страдавших идиотизмом или пьянством или несносных по буйному характеру, бреттеров, шулеров и т. п., предполагая, что в такой отдаленной и невежественной провинции и эти дегенераты русской аристократии будут терпимы и начальством и обществом и если не сделают карьеры, то будут получать жалованье, ничего не делая… Как Европейская Россия сбывала в Сибирь брак своих мануфактурных произведений, так она колонизовала Сибирь забракованными жизнью людьми». Эти слова принадлежат известному путешественнику Г. Н. Потанину.
Как же действительно все переменилось за такой малый срок! Вот перед нами человек, ставший сибиряком совсем недавно. Здесь, в Сибири, он открывал и участвовал в открытии почти двух десятков нефтяных месторождений, вызвал к жизни город Нефтеюганск и теперь сражается за будущее Правдинска.
Но зачем ему, потомственному нефтянику, брать на себя такое бремя? Разве мало тех мук, что выпадают на долю геолога? Что им движет? Честолюбие? Но разве оно способно на подвижничество? Нет! Наверное, все-таки в нем бушует молодость, которой ныне по плечу вопросы такой государственной важности (дать, например, или не дать стране дополнительно дюжину миллионов тонн нефти), что даже неловко за непричастность к его делу, за мелкий масштаб своих мыслей.
Впрочем, такая смелость свойственна всем геологам, которые порой решают судьбы целых краев и областей. Вспомните отважных искателей якутских алмазов, казахстанской руды или колымского золота. То, что было делом их личной жизни, стало делом государственной важности. Это потому, пожалуй, что геологи всегда устремлены в будущее. И потому еще, что они несут энергично начало новой жизни: сперва костры и палатки, потом буровые и месторождения и, наконец, поселки и города. Вот какие отметки на карте оставляют первопроходцы. И для них имеет самое большое значение только новизна поиска. И в этом подвижничестве человек ищет самого себя и открывает новые залежи нравственных возможностей и делового совершенства.
Разве все это, рассуждали мы, не относится к Салманову? Он отдал нефти десять лет жизни. И теперь имеет право распорядиться ее судьбой. Он пережил эпоху первых костров и палаток. И теперь спешит построить в глубине Сибири город – памятник мужеству нефтеразведчиков.
Карась с гречневой кашей
За крутой излучиной Иртыша после Правдинска приходит конец речной идиллии. Утром и на закате мы по-прежнему плыли беспечно, держась на «спине» стремнины. А к полудню задувает северян – настойчивый здешний ветер. Он заставляет натягивать на себя что-нибудь потеплее, нежели простая майка.
О, если б этот ветер доставлял неприятности лишь своим прохладным дыханием! Когда северян набирает силу, начинается единоборство реки с воздушным потоком. И от этого поединка нам становится не по себе. Ветер так же упрям, как стремнина Иртыша. Он лохматит фарватер, поднимает белые гребни, непроходимые для нашего катера.
Достигнув устья Конды, мы решаем не искушать судьбу и свернуть с осерчавшей реки в водный переулок, показавшийся таким тихим и уютным.
Но не долго мы плывем зеленым коридором. Конда обманывает нас. Через несколько километров вдруг раздвигается зеленый занавес берегов и мы оказываемся на обширном водном просторе. Что это? Озеро? Или так разлилась река? Но не все ли равно! И здесь на засоренной лесом, карчами и островами воде ветер не обещает пощады.
Обманутые, разворачиваем катер – и обратно, к устью. И вдруг замечаем, как упало течение в Конде. Мы идем практически по остановившейся реке. Потом только от местного бакенщика узнаем, что это тоже проделки ветра. Оказывается, северян иногда запирает воды Конды при впадении ее в Иртыш.
Федотыч, бакенщик, хмур, как Иртыш при ветре. Он всю ночь провел на реке в поисках трех бакенов, которые сорвало плоторым караваном, и поэтому ворчит на какого-то неумелого рулевого с буксира, обещая написать на него жалобу в пароходство. Когда старик стихает, мы в свою очередь жалуемся ему на ветер и обманщицу Конду, что, как нам показалось, немало позабавило его.
– Эко, диво! – замечает он. – А прежде-то на веслах ходили.
– И по Иртышу?
– А то… И через Кондинский сор.
– Это какой же сор?
– Вверх-то поднимались по Конде? До большой воды дошли? То и будет Кондинский сор. По нему и ходили на обласках. Муку казенную развозили. До самого Шаима. И в погоду всякую. А обстановки на реке – никакой. Ныне избаловали рулевых– без лоцманов можно ходить. Вот, верно, попадаются еще недотепы – бакена срывают. Ну, да соберусь – напишу в пароходство. Чтоб рублем, а не уговорами воспитывали безусых.
Приятно провести время за неторопливым разговором. Но не дает покоя ветер. Как он там? Не стих ли? Выходим на берег, поднимаем вверх смоченный языком палец – на манер морских пиратов. И снова возвращаемся в избушку.
Уж второй раз садимся с хозяином за стол – с маяты побаловаться чаем. Он угощает нас брусникой, приговаривая, что такой ягоды на всем Иртыше не найти. Пунцовая, крупная, она и в самом деле хороша. Даже без сахара. Только с недоверием отнеслись мы к словам бакенщика, будто не найти такой брусники на всем Иртыше. Наверняка прихвастнул старик.
– Истинную правду говорю: со всей округи собираются нашу ягоду промышлять. С Демьянского и Ханты-Мансийска приплывают. Эх, какие брусничники на боровых островах! За день и пять пудов набрать не в тягость. Да как ни жадничай, всю не возьмешь. Сколько ее остается. Добрая артель миллионную торговлю могла завести. И поди ты: дела никому нет!
То ли разбередил Федотычу душу какой-то безусый рулевой, что сорвал подотчетные ему бакены, то ли наделен он был ворчливым характером, но тянуло его все на критику.
– Все вот будто с ума сошли по нефти. А втайге-то нашей, если по-хозяйски пройтись, всякого добра в достатке найдешь. Я уж про звероловный промысел да кедровый не скажу. Однако и в ноги себе не глядим! Топчем гриб и клюкву, земляничники богатые. К торфу даже и прикоснуться никто не хочет. Чего ждут? Когда железные да шоссейные дороги тут пройдут? Да тогда и боры сведут под корень со всеми брусничниками. Ну хоть бы у кого об этом голова заболела!
Не знаем, прав ли старик. Одно бесспорно: вкусна боровая брусника. Нельзя и не верить ему: много ее на берегах Конды. И не знаем, соберется ли сердитый бакенщик написать – не в пароходство, конечно, а «в центр» – обо всем, что он думает, когда глядит под ноги, шагая по тайге. Наверное, его соображения покажутся мелочными. До брусники ли, если Конду обживают нефтяники и лесопромышленники? А может, найдется человек, который возьмет да прикинет: выгодно ли собирать урожай с кондинских брусничников?
Брусника брусникой, а у нас все та же забота: как вырваться с Конды на Иртыш и плыть дальше? Обидно: каких-то восемьдесят километров до Ханты-Мансийска.
И Федотыч советует:
– Не ходите на судовой ход. Похитрей плывите – островом прикройтесь от ветра, протокой, где можно. А нет ходу – лучше переждать.
И вот снова Иртыш. Пустынно на реке. И ветренно. Северяк порывистый, настойчивый. Но плыть можно. На подходе к Базьянам раздается вширь Иртыш. Сворачиваем в протоку. Теперь остается чуть меньше семидесяти километров до Ханты-Мансийска.
То под правобережным яром, то по старице добираемся до места, где Иртыш поворачивает направо. Но там… даже дух захватывает, как широка река. Однако замечаем: ветер на наш берег наваливает, а на левобережье, под высоким яром, тихо. Пройти бы эти полповорота.
Выходим на середину. Средний ход. Катер тяжел – полные баки бензина. И если раньше только побрызгивало, то тут уж поливает вовсю. Как при ясном небе волна разгулялась! Да такая, что кажется, вот провалишься меж двумя валами – и в последний раз. «Горизонт» с трудом выбирается из водных пропастей. Ветер хозяйничает над рекой. Даже высокий яр ему не помеха.
На середине плеса волны покрупней. Они скалят свои пасти. Катер уже накрывает. Синий клин палубы врезается в подошву рыжей волны. Ну и тяжела же она! Не выдерживает брезентовый верх нашей рубки – волна рухнула сверху – и разодрана плотная ткань. Катер хлебнул несколько ведер воды. Ход замедляется. Брезент над головой полощется, как рваный парус. Теперь всюду вода – над головой и под ногами. Все шатается впереди. Ничего не разглядеть. А до тихого берега далеко.
Мы отступаем. Поворачиваем назад. Катер идет какими-то рывками. Ветер и волна нещадно бьют его в корму. Нам уже все равно, как идет катер. Даже не замечаем, заливает нас или нет. Ничто не имеет уже смысла, кроме одного: не прошли.
У берега тише. Качает тоже прилично, но волны все-таки под ногами, а не над головой. Крадемся вдоль берега, что, впрочем, не менее рискованно, чем идти поперек реки. В любую секунду днищу и винту угрожают топляки и карчи, а то и просто мель.
Так и ползем. Справа, метрах в трех, заросли ивняка. Слева, тоже совсем рядом, взбеленившийся Иртыш.
Битые волной, мокрые и застывшие от ветра, мы двигаемся по краю реки. Нас гонит вперед одно: нужно прийти в Ханты-Мансийск к обеду, как мы неосторожно пообещали знакомым в телеграмме. Крадемся только до первого мыска. А за ним нет ни одного метра спокойной воды. По всему плесу.
На счастье за мыском уходит в сторону от реки неширокая полоска воды. Что за протока? Куда она ведет? Не пойти ли по ней? Ну, что же: поплывем. Иногда неизвестность предпочитают очевидной бессмысленности. А у этой протоки нет берегов, и деревья тут стоят «по колено» в воде. Зато тихо. Только шумит вдали Иртыш.
Но вода снова приводит к нему. Видно, всего лишь остров объехали. А река все та же – не подступиться.
И тогда мы расчаливаем катер между двумя ивами, вылезаем на берег, чтобы обсушиться и подсчитать убытки.
Место вынужденной гавани «Горизонта» не привело нас в восторг. Высокие травы на низком берегу. Ржавое болотце по соседству. И ни одной сухой хворостинки. Если, правда, не принимать в расчет тех, что остались на макушке старых ив.
Чтобы поднять боевой дух экипажа, включаем транзисторный приемник. «Маяк» передает концерт по заявкам моряков. Ну, это уж слишком: слушать песни о покорении морей и океанов после иртышской неудачи.
И опять шумит над рекой ветер, навевая осеннюю грусть.
Еще больше загрустили, обнаружив, что от некогда обширных продовольственных запасов ничего не осталось. Вывернув наизнанку рюкзаки, заглянув под елани и для верности еще в моторное отделение, находим банку консервов. И даже не мясных! Этикетка обещает невероятное угощение – карася с гречневой кашей. На ярлыке изображено нечто напоминающее золотую рыбку. Как она приплыла к нам, никто этого не помнит. А на круглой жестянке еще выбито, как на памятной медали: «День рыбака 1965 г.»
Вскрываем банку так, как если бы она содержала черную икру. А когда пробуем чудом сохранившееся на борту катера яство, то не можем решить, что же лучше: сам карась или гречневая каша. Мы смакуем и то и другое, как на званом ужине. Не достает лишь накрахмаленных салфеток за воротником.
Бывшему карасю оказаны должные почести. По окончании трапезы банку захоронили между двух ив на иртышском берегу. Как клятву, произносим слова со снятой этикетки: Росглаврыбпром… Сибупррыбпром. И подумать только! Всего сорока пяти километров не хватило, чтобы довезти эту консервную банку до ее колыбели, как явствует из той же этикетки. Карась – выходец из Ханты-Мансийска.
Тень «Антона»
Измотанные борьбой с Иртышом, к вечеру, когда стал затихать северян, мы продолжаем путь. Нельзя сказать, чтобы ветер сменил гнев на милость. На середине реки еще качает. И волны хлещут наотмашь. Над головами зияет рваная рана парусинового тента. На дне катера плещется вода. Словом, как говорится, разбитому кораблю всякий ветер в корму. Поэтому и стараемся, помня наставления кондинского бакенщика, прикрыться от ветра то островом, то протокой.
А вы знаете, что такое протока? Представьте тихую аллею в парке культуры, затопленную водой. Гнезда на макушках деревьев совсем низко висят – с катера дотянешься. Плавно разворачивает повороты водная тропа, разветвляется, принимает другие, поуже. И можно плыть по этой очаровательной аллее неделю, не встретив человека. А приплыть туда, откуда вошли в нее.
