Текст книги "Таежным фарватером"

Автор книги: Борис Базунов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 13 страниц)

Не раз и нам помогал он верным курсом идти. Мы запомнили все дороги, где его встречали. И без карты можем рассказать о пестрых бакенах на Туре, Тоболе и Иртыше. Каждый в памяти! Разве забудешь устье Тобола, откуда открывается панорама сибирского кремля? Или вереницы плотов в устье Тавды, что сбегает с каменной уральской гряды? А как же не вспомнить последний километр обманщицы Конды?

И вот еще один пестрый бакен. Главный из пестрых. Тысячу с лишним километров плыли к нему. И не зря. Он для нас не просто знак речной, а поворотная и самая северная точка маршрута. В честь такого события надо бы бутылку шампанского разбить о его стальные бока. Да где ж ее взять?

– Стоп! – восклицает капитан. – А почему обязательно бутылку с шампанским?! Разве не подойдет клюквенный экстракт?

– Нет, не годится.

– Тогда я предлагаю просто бросить бутылку за борт. С запиской! Пусть ее выловят в одном из океанов и прочтут, что…

– Что же интересного узнает человечество, выловив бутылку из-под клюквенного экстракта?

– Оно узнает все, что я сейчас же напишу, – заявляет он и лезет в кокпит, приговаривая: – Где же я ее видел?..

Наконец он извлекает бутылку чуть ли не из моторного отделения. Для чего-то стучит по донышку. Потом исследует горлышко с оплывшим сургучем. На крышке от фотоаппарата плавится сургуч. Готовится кружок клейкой ленты для обмотки горлышка. Остается составить текст записки.

Капитан принялся за нее без страха и сомнений. Одним махом пишет следующее: «Всем! Всем! Всем! Во имя будущего нашей планеты и в целях подтверждения гипотезы об опреснении Мирового океана просим нашедшего бутылку срочно: а) известить, где, когда и кем она обнаружена; б) сообщить имя, фамилию, возраст (писать разборчиво); в) выслать записку по адресу: СССР, Москва, 2-я Ново-Останкинская, д. 25, кв. 76. Наши координаты: 1076 км от Тюмени и 1796 км от Новосибирска».

– Ну, как? – спрашивает автор, протягивая записку.

– Неподражаемо! Особенно про опреснение океана.

– Ничего. Это сейчас модно.

– А о координатах… Знаешь, нет слов.

– Сразу поймут всю секретность эксперимента.

– Конечно. Интересно только, далеко ли она уплывет?

– Что ты знаешь! Одна бутылка плавала почти три тысячи дней и прошла шестнадцать тысяч морских миль. И приплыла почти туда же, откуда была брошена – к берегам Австралии.

Возразить уже нечего. Остается закупоренную бутылку предать воле волн, что было и сделано в тот же миг.

НА ПОРОГЕ СИБИРСКОЙ АМАЗОНИИ

Прощание с водной бороздой

Вода, вода.

Кругом вода…

Это из песни о морском просторе. А тут, на зыбком перекрестке Иртыша и Оби, тоже морские масштабы. Разлив речной грандиозен. На стыке двух сибирских рек открывается величественная панорама. Более внушительная, чем при впадении Камы в Волгу или Ангары в Енисей. И мы в центре столкновения водных потоков, которые, как говорят, долго еще не могут друг друга одолеть и идут на север бок о бок километров десять, пока не смешаются порывистые желтоватые воды Иртыша и спокойно-темные Оби.

Мы прощаемся с Иртышем. Не очень-то любезно проводил он нас – ветром и крутой волной, низкими берегами и вольным разливом. Впрочем, знающие люди утверждают, будто при впадении в Обь он всегда рассержен. А отчего? Не оттого ли, что ущемлена его гордость? Уж не обидела ли его природа, повелев великой реке стать всего-навсего притоком?

Как бы то ни было, Иртыш, пересекая горный пояс Рудного Алтая и полупустыню, сухие степи и таежные края, на 2496-м километре отдает свою дань Оби. И мрачные стражи Самарова и Северная горы – следят за тем, чтобы не рассорились две реки, не разлились от обиды в стороны.

На прощание мы делаем круг почета вокруг пестрого бакена, поставленного на водной борозде. И как только этот рубеж остается за кормой «Горизонта», угасают силы нашего мотора. Катер впервые за время сибирского плавания идет против течения. И мы сразу чувствуем упругую грудь Оби.

По-прежнему обманчиво далек берег справа: ивовая поросль едва поднимается над рекой, за ней снова вода – вода до горизонта. И откуда ее столько?! Первое ощущение такое, будто именно здесь свершился когда-то библейский потоп и никак твердь земная не освободится от безжалостного разлива.

Немного на земном шаре таких рек, как Обь, о которой говорят: подруга океана. И потому о ней можно говорить в превосходной степени. Точно так же, как о величайшей реке южного полушария Амазонке.

У них много общего – многоводность, протяженность и тихоходность вод, обилие притоков, каждый из которых мог стать самостоятельной рекой, удобства для судоходства и ископаемые богатства, найденные по берегам. Точно так же, как Обь, Амазонка меняет русло, оставляя старицы, болота, серповидные прирусловые валы, типичные для равнинных рек. Обе прокладывают себе путь через дикие леса.

Кому не известно, что Амазонке дали имя легендарные воинственные всадницы? А наша Обь? На языке коми слово «Обь» означает «бабушка». Для северных народов Обь испокон веков была кормилицей. Каждый родившийся на вольных берегах ее поймет бразильца, который часто повторяет народную мудрость: кто однажды вкусил сока пальмы ассаи, тот неизбежно вновь вернется к лесам и рекам Амазонки.

И вот нам предстояло перешагнуть порог Северной Амазонки – равнины между Уралом и Енисеем.

Ну, что ж: можно спрятать лоцию Иртыша и достать навигационную карту Оби. Иные на ней названия пристаней и перекатов, городов и островов. И характер не тот, что у Иртыша. Тот рвется вперед – прямой в высоких берегах. Словно прорублен в тайге мечом воина. А Обь лежит в окружении проток и стариц, озер и островов, рукавов и болот. Фантастическое русло! А сколько тут уместилось всяких кос и закосок, осередков и заманих, заводей и яров, соров и урманов! Что ни километр, то ребус какой-то. И так на всех страницах обского атласа! На всем 1796-километровом протяжении до Новоеибирска.

Особенно тяжелы будут первые дни пути против течения. Ведь тут не одним руслом встретились река с Иртышем, а несколькими рукавами. И каждая протока свою самостоятельность сохраняет. А что там, дальше? От одного рукава отходит другой. К нему подступает Салымская Обь. Она соединяется с большой Юганской протокой, которая в свою очередь впадает в Юганскую Обь, берущую начало от реки Большой Юган – притока «главной» реки. Уф!.. Вот это лабиринт! Неплохую задачу на терпение и внимание можно бы предложить популярному журналу в раздел «Подумайте на досуге». А где нам взять его, этот досуг? Плыть надо! И распутывать голубой клубок.

Как не вспомнить устроенные, словно шоссейные магистрали, волжские или днепровские пути-дороги! Все ясно и просто на плесах рек Европейской России. А тут? Нет плавности течения. Судовой ход шарахается из стороны в сторону, кружит меж островов, обходит широкие протоки, сворачивает в узкое место… Никакой логики, никаких правил в этом хаосе, который именуется фарватером Оби! В ином месте самый короткий путь грозит опасностями, а кружной – оказывается надежней.

А что творится здесь, когда приходит по весне большая вода?! Кое-какое представление об этом, правда, мы уже получили, пересекая долину на борту гидросамолета.

Нет! Описать это невозможно. Лучше мы предложим запись из судового журнала, в котором открыта первая обская страница и где отсчет в километрах начат от пестрого бакена в устье Иртыша.

«15-й км. Слева красивое устье реки. Это Назым. Два крутых берега поворачивают его к Оби. Длинный остров отделяет устье от главной реки.

40-й км. После протоки Рыбной проезжаем бесчисленные острова. То огромные, то размером с «Горизонт». Кажется, вся суша, что лежит справа и слева, разорвана на клочки. Даже яр береговой оказался островом: позади него протока вьется. И все они без названия. Да разве придумаешь всем имена! Вон их сколько.

Первый остров, который в лоции имеет название, – Дурной. Пора бы и на ночь к берегу пристать. Да что-то имя у острова недоброе. Поищем-ка другой.

100-й км. Ночуем на каком-то осередке. Он абсолютно лишен растительности. Бивак, конечно, не из лучших. Зато под ногами не хлюпает болото. И еще одно преимущество: сквозняки над островом сдувают всякое комарье.

Голый остров – хорошая спальня. Но завтракать приходится ехать на лесной берег.

Наутро обнаруживаем, что проплыли протоку Неулевка. Ту самую, в которую чуть было не свернули с фарватера Иртыша, вслед за нефтяным караваном. Вот где, оказывается, начинается эта водная аллея. Кстати, в начале протоки стоит пристань Зенково – первая на нашем пути.

110-й км. Читаем наставление лоции. «Перевал Верхне-Неулевский. Судовой ход стеснен косами справа и слева. Следовать строго по левобережным створам. Перекат Салымская заводь. От левобережного песка далеко в реку вдается подводная песчаная коса. Судовой ход искривлен. Опасаться затяжного течения в Чебуковскую протоку и прижимного течения в правый яр. Яр подмывной, с небольшими печинами и суводями, засорен упавшими деревьями. В протоке Косаревской у острова небольшие печины, у правого и левого берега упавшие деревья.»

Ясно? А это описана обстановка лишь на двадцатитрехкилометровом отрезке! Стоит еще добавить, что тут судовой ход разветвляется – идет и в Обь и в Салымскую Обь. Кстати, сколько же здесь Обей? Начали считать: просто Обь, Салымская, Юганская… Нашли еще Кушелевскую. И каждая немногим уступает прародительнице.

130-й км. Большое село Селиярово слева. Далековато отстоит от реки. И это типично для обских поселений. Возвышенных мест, таких, как на Иртыше, мало. По обоим берегам низины. Можно представить, как разливает тут в половодье. Вот и «убегают» деревни подальше от воды. А чаще всего стоят они где-нибудь на протоке, а не на самой Оби.

165-й км. Какие звучные названия встречаются тут! Проехали протоку Светлую, вода в которой и в самом деле прозрачнее, чем в Оби. Миновали остров Сахалинский, похожий на шляпу Наполеона. В начале Салымской Оби – поселок Няша. А у хантов слово «няша» означает «топкий глинистый берег». Ну, а по нашему, просто каша, в которую не советуем ступать даже в сапогах.

180-й км. Очередной ребус: река разбилась на три рукава. Куда плыть? Как в сказке: направо пойдешь… Кстати, если б правую дорогу выбрать, приплыли бы к тому месту, где уже были.

Решаем идти по левой протоке. У входа в нее бакен белый. А там, далеко-далеко – еле в бинокль разглядели – красный бакен. Значит, эта узкая протока обставлена. Можно идти.

Идем, Мимо проплывают кедровые острова. Безлюдье. Нет жилья. По берегам сплошная таежная стена. Солнце к горизонту клонится. Вода – серебряное зеркало. Рыба плещет. И не какие-нибудь щуки. Нечто посерьезнее.

Водная аллея настолько красива, что забываешь обо всем. Этот малиновый вечер гипнотизирует, снимает настороженность, которая не покидает в плавании по немыслимым обским лабиринтам. Наверное, впервые, как вышли на Обь, почувствовали, что и здесь есть своя прелесть – в этой сумрачности берегов, плескании рыбы, чередовании островов с высоким кедрачом.

И стоило расслабиться на минуту, как теряем из виду красный бакен. Только что мелькал он на мысу дальнего острова – и нет уже. А может, проплыли? Или тот остров скрылся за другим? Неужели?.. Неужели судовой ход свернул куда-то в сторону и мы прозевали его? Надо запомнить хоть это место. А то будем вертеться по всему плесу.

Где же бакен? Впереди небольшой изгиб реки. А ну-ка: что там? Ага, вон он! Все нормально. Река виновата: то открывает бакен, то скрывает.

До него далеко. Не балуют, однако, судоводителей бакенщики. Ну хотя бы вех побольше ставили, если на такую реку не хватает бакенов.

Теперь глаз не сводим с красного знака впереди. Но что это! Только что бакен стоял у края острова. По нему курс держали. А теперь на середине плеса! И рядом с белым бакеном!

Выключаем мотор. Врывается в уши тишина. Но… вдали где-то тарахтит подвесной моторчик. Уж не эхо ли «Горизонта»? А бакен… Этот крашеный предатель! Он спокойно пересекает на наших глазах протоку. Виданное ли дело, чтобы бакены от берега к берегу шатались?!

Красный бакен действительно плыл поперек протоки. На буксире. Узкая длинная лодчонка бакенщика тащила его к берегу. А издалека-то, за конусом его, и не видно было нам ни лодки, ни самого бакенщика.

225-й км. После левобережной деревни Кушниково открывается широкое разводье при впадении реки Лямин. Это Ляминский сор – водное пространство длиной километров семнадцать, куда река в течение веков сбрасывала все, что удавалось ей захватить во время половодья и ледохода. Она намыла тут острова и мели, разбросала деревья, вырванные с корнем. И теперь сама с трудом пробивается через эти нагромождения.

Вот какое устье у этой речонки, о которой один из путешественников писал в конце прошлого века, что она дала повод к рассказам о том, будто бы верховьем своим соединяется с Обской губой. Но мы видели ее верховья с борта гидросамолета, когда летали к сейсмикам. Видели все три Лямина – 1-й, 2-й, 3-й. И все болотные блюдца, откуда вытекают они.

293-й км. Справа на длинном мысу, который вдается в Обь, – село Алочка. Немного дальше – протока Девкина. Хотелось бы узнать, почему названы так здешние места, но не удалось. Прошли ночью.

330-й км. По-прежнему терзаемся в догадках относительно многих здешних названий. Можно еще понять, когда встречаешь село Белый яр на высоком берегу, поросшем березой, или, скажем, протоку Гнилую с темной водой. Но откуда взялись остров Тюменцев, протока Сухой Живец, перевал Казенный, поселок Тундринский, Юрты Чимкины?

340-й км. Скоро Сургут. Лоция предупреждает: при подходе к Сургутскому рейду соблюдать осторожность. Да, но где же рейд? На лоции рядом два населенных пункта – Сургут и Черный мыс. И судовой ход ведет ко второму. А возле Сургута лежат бледно-голубые прожилки бесчисленных мелких проток. Не подступиться, выходит, к Сургуту? Странно! Как, впрочем, многое на Оби.

Действительно, тут все бывает. А с нами чуть не случилась беда – на виду Сургута заглох мотор. И не от усталости. Не по капризу даже. Кончился бензин! Кончился – и все. Из бака вытекла последняя капля.

И сразу река подхватывает «Горизонт», волочит назад. Хватаемся за багор и весло. Хотим загнать катер в протоку. Но течение управляется с полуторатонным «Горизонтом» быстрее, чем мы.

Бросаем бесполезное весло. Встряхиваем канистру за канистрой. Одна надежда: хоть что-то должно остаться на их дне. Выжимаем бензин буквально по капле. Цедим в котелок. Набирается поллитра – не больше. Заливаем в бак. Заводим мотор. Работает! На малых оборотах. Затаив дыхание, крадучись, проходим правым берегом – возле самых бакенов. И бросаем чалку на палубу дебаркадера».

Письмо однополчанам

Погожим утром – погоде не надоело еще нас баловать – г- мы покидаем свой катер и ступаем на сургутскую землю. Понятно, в одежде, отвечающей административному положению данного населенного пункта. Выглядим мы не хуже, наверное, моряков, получивших увольнительную на берег. Но – да простят нас за подробность – наши желудки пусты, как бензобаки «Горизонта». Поэтому первый маршрут на здешнем берегу даже не подлежит обсуждению. В первую же столовую! И как можно быстрей.

Однако столовая в районе речного порта закрыта. Магазины на замке. На автобусной остановке пустынно. На улице – тоже. Что бы это значило? Ба! Да, ведь сегодня воскресенье. Надо же вот так: торопиться, выжимать из мотора его последние лошадиные силенки, по капле собирать бензин, плыть на длинном зажигании – и приехать как раз в ночь под выходной. И кому только пришла мысль вырядиться в чистые рубахи? Кто это оценит?

Первый прохожий, которого мы допрашивали относительно постановки общественного питания, с сомнением произносит:

– В Сургуте, может, ресторан работает?

– А это разве не Сургут? – искренне удивляемся мы, оглядывая порт, жилые кварталы и улицу.

– Не-е! Черный мыс. А Сургут за два километра. На автобусе. А пешими, так по этой улице дойдете.

Ну, что ж: два километра натощак – это все-таки не километр без бензина. В конце концов любопытно: неужели эта улица так длинна, что может привести в Сургут.

Она и верно некоротка. Идем сначала мимо безмолвного строя домиков, протянувшихся по прямой, словно в каком-то степном селе. Слева от накатанной песчаной колеи, за молодым сосняком, открылась Обь. А улица дальше ведет. Показались справа дома-новостройки. Все на один фасон. Будто только с конвейера сняли их. Тут, пожалуй, целый микрорайон. Не диво, право: Сибирь ныне торопится отстроиться. Но вот над двухэтажными домами кран высится. Обыкновенный строительный кран. У его подножия сложены панели. Интересно. Недеревянный дом – это уже диво. Панель – самая обыкновенная, шершавая и серая – вызывает в эдаком отдалении от областного центра чувство восхищения. К ней хочется обратиться на Вы.

За новым пятиэтажным домом пологий спуск к речке, деревянный мост – езженый-переезженный, латаный-перелатаный. Вступаем на него. Внизу гусиная армада. У берегов лодки призатопленные. Вокруг никого.

Что ж, идем дальше. Мимо старых почерневших избушек, по кривоколенной, разбитой машинами улице. Тут гусеницы и шины наземной техники обнажают тело болота. Выходим на тесную площадь. Ее окружают двухэтажные бревенчатые дома. Глянешь на них – и не ошибешься: построены в тридцатые годы. От площади тянется тенистая и тихая улица. В конце ее водный простор. Может, туда отправиться? А не все ли равно, куда идти?

И вдруг слышим из открытого окна:

– Алло! Это секретарь горкома комсомола Рукавишников.　Добрый день. А Лагутин дома? Нет?! В отпуске? Когда улетел? Вчера? Ну, извините.

Слушаем этот телефонный монолог до конца. Вот это да! В воскресенье в опустевшем городе комсомольский вожак на посту! Ну, как тут не зайти в горком?

Среднего роста, широкий в плечах молодой человек удивленно смотрит на вошедших. Но мы тут же напоминаем ему, что в воскресный день не принято работать. Он смущенно, будто оправдываясь, замечает:

– Опять накопились письма.

– Откуда же их столько?

Солдаты пишут. И все об одном: хотят к нам – на нефтяную целину. А еще, представляете, однополчане письмо приспели. Сам-то демобилизовался недавно.

Он держит в руках конверт. Солдатское письмо. Все как полагается: треугольник фиолетовый, Вэ Чэ – такая-то. А в письме, понятно, про нефтяную целину. Но не только. Есть в нем и такие слова: «Ты нам о зарплате и трудностях не пиши. Лучше о каком-нибудь буровике расскажи. И желательно подробно Мы же к тебе не вдвоем-втроем собираемся, а всем взводом…»

– Вот и ломаю голову, что им написать. Хочется рассказать о Лагутине. Это наш самый знаменитый буровой мастер. Очень хочется! Не получается, однако. Ему самому только что звонил домой. Да сказали, что улетел на юг.

– А чем же он знаменит? – спрашиваем мы с надеждой хоть как-то ободрить секретаря горкома.

– Чем? Да всем! Вы его не знаете? И ничего не слышали? Ну, что вы. Интересный человек. Молодой, горячий. Настойчивый. И конечно, мастер, каких мало. В бригаде его уважают.

Володя задумывается. Словно проверяет себя: не перехвалил ли знаменитого мастера.

– Понимаете, не сразу раскроется он первому встречному. Когда я в первый раз прилетел к нему на буровую, запомнилось, как посмотрел он недоверчиво. Много расспрашивал, а сам не рассказывал. Я думаю, это потому, что ему пришлось пережить в войну много. Мальчишкой партизанил. В Крымских катакомбах. Ходил в разведку. И очень часто с одним человеком. А тот оказался предателем. Потом на глазах у Лагутина расстреляли двух его братьев.

Он и на фронте воевал. А после войны на родину не вернулся. Сразу в Сибирь поехал. С тех пор все на буровой.

Часто вот слышишь: Гагарину или какому-нибудь нашему ученому присвоили за границей звание почетного гражданина города. Здорово, правда? Как это сильно звучит: почетный гражданин города! У нас это почему-то не заведено. А если бы было такое, Лагутину первому, думаю, присвоили бы звание почетного гражданина Сургута. Он же первую скважину в нашем районе пробурил! В пятьдесят первом. Она всем другим скважинам нынешним мамашей приходится.

Геологи не нахвалятся им. Говорят, что он, как никакой другой мастер, понимает, зачем нужно без конца поднимать керн, простреливать пласты. Понимает, что это не прихоть геолога, с которым вместе ищут нефть. И дружбой с ним дорожат. Не то что с иными бригадирами. Знаете, бывают такие: геологу в глаза «да-да, конечно…», а отвернется – пустит вслед недоброе слово.

А был случай, когда он бурил сразу две скважины: свою и соседнюю. На другой-то мастер заболел в самое горячее время. Да и бригада там была неважная: нытики подобрались. В общем, отправил Лагутин их с буровой по домам. Разделил своих на две бригады и начал действовать. Отстоит вахту на одной скважине – и на другую. Вставал на лыжи – да через болота и тайгу четырнадцать километров. Постоит вахту – и обратно. Когда он спал, никто не знает. А если и удавалось прилечь, все слышал сквозь сон. Чуть не так зашумели моторы, чуть не так загудела колонна – тут же на ногах. Добурили обе скважины до заданной глубины. Дошли до нефти.

Недавно летал я к нему. Теперь он на новом месторождении – Вынгинском. Буровая стоит на краю болота, у самой сосновой гряды. Места не очень веселые. А работают с улыбкой. Разговоров на вахте мало: при шуме моторов не очень-то побеседуешь. Вот они улыбками и разговаривают. Люди у него, как на подбор. Многие старше возрастом. Тоже фронтовики. А он вот – один такой. Во всем мастер – и к человеку подойти, и к нефти.

И чем иной раз берет? Фантазией! Сидит, например, вся бригада в балке. Греются. Буржуйка гудит. Шутки летят. А морозище над болотом такой – воздух в горле застревает. Ветер крепкий – раскачивает тросы буровой и саму вышку. И надо идти туда – опять греть инструмент у дизелей, над костром, а то и струей пара. Иначе в руки не возьмешь – металл порвет в лоскуты кожу на ладонях.

А Лагутин знает об этом и разговор заводит о космических ракетах. Каждый, понятно, что-нибудь интересное вспомнит. И он замечает, как бы между прочим, что реактивное топливо имеет нефтяную основу.

Мне понравилось еще, что он умеет и ошибки свои признавать. Как-то прилетела комиссия обследовать лагутинскую буровую. И старший из комиссии замечание мастеру сделал: грязновато, дескать, в балках. А он ответил, что ребята решили больше не сквернословить, а кто выругается, тот и приборку будет делать. Так бригада постановила. Ему возразили, конечно, что это не метод для бригады коммунистического труда. «Ладно, придумаем другой метод», – согласился Лагутин.

Эх, был бы я писателем – большой роман о Лагутине написал. Глыба человек. Нашел же счастье в том, что всегда первый. А то все читаешь о каких-то странных людях. Выходит, приезжают к нам в Сибирь одни романтики, неудачники да любители длинного рубля.

Секретарь горкома с таким жаром рассказывает все это, расхаживая по маленькой комнате, что нам захотелось взглянуть на Лагутина. Впрочем, мы забыли совсем – он же уехал. Как не пожалеть об этом: опять не везет в этот трудный воскресный день. А секретарь горкома снова вздыхает:

– Конечно, надо написать однополчанам о Лагутине. Но как? Не знаю.

Вот чудак! Он еще размышляет.

– Да напиши все, что нам только что рассказал, – советуем ему.

Когда звонит сургутский колокол

Оставив секретаря райкома комсомола дописывать письмо однополчанам, мы идем побродить по Сургуту. Надо же как-то «добить» это несчастливое воскресенье!

Ходим по земляным и дощатым тротуарам, вдоль которых высятся поленницы колотых дров. Встречаем невыразительные физиономии вросших в землю домишек за цветочными палисадниками. Видим магазин с витриной уцененных товаров, где лежат пятирублевые скрипки и патефоны, невероятно дешевые боты наших прабабушек, бусы и прочий утиль, который, казалось, безвозвратно уж канул в Лету, однако нет – вынырнул на берегах Оби. Рядом афиши приглашают во Дворец культуры на новую французскую кинокомедию. Читаем вывески и таблички на бревенчатых фасадах.

Никакой экзотики. Никаких достопримечательностей. В молодых сибирских городах, понятно, не отыщешь ни памятников старины, ни мемориальных досок. Откуда им взяться. Но ведь Сургут пережил тридцать семь десятилетий! И напоминает о том, как много лет за плечами этого города, одна лишь, пожалуй, древность – колокол.

Он висит на вершине пожарной вышки, похожей на звонницу. А поскольку брандмейстеры не знают выходных, мы находим за воротами пожарной части дежурную команду, занятую игрой в домино. Спрашиваем их, нельзя ли поближе рассмотреть колокол. Не отрываясь от игры, один из команды кивает на лестницу.

С шестиугольной деревянной площадки можно обозреть весь город с его окрестностями. Внизу – почерневшие крыши, лоскутья огородов. Старый Сургут. Налево – побеленные стены домов, за которыми склады и промбазы. Новый пригород нефтяников. Впереди – роскошная шуба кедровой и сосновой тайги. Необозримый парк отдыха и зеленая зона Сургута. Направо – самая длинная здешняя улица, которая привела нас от речного порта. Там – Черный мыс.

Позади – Обская низина. Расползлись по широкой пойме бесчисленные протоки. Лежит тяжелое серое тело реки. Только в одном месте – у Черного мыса – изгибом своим она касается коренного берега. Понятно теперь, почему нельзя по воде подойти к самому Сургуту – отрезан от Оби островами и мелкими протоками. Наверное, лишь в высокую воду подходят большие теплоходы к центру города.

И еще одна необыкновенная картина открывается нам. По всем дорогам – сухопутным и водным – возвращается домой сургутский люд. Из тайги выезжают автобусы. По тропам идут люди с ведрами и корзинами. С обских островов торопятся лодочные флотилии. Вот-вот этот воскресный прилив затопит весь город.

Ну, а что же колокол? Каков он вблизи? Отлитый из звонкого металла, он висит, притянутый за ухо под шатровый верх. Стоит прикоснуться железом языка к его краю, как высокая нота срывается из-под пологого конуса. Не сравнишь ее, конечно, с колокольной октавой ростовского кремля, что записана уже на долгоиграющую пластинку.

Но как он попал на дозорную вышку? Наверное, прислан был из московской или иной епархии в подарок сургутским миссионерам, а после одного из пожаров больше не поднимали его под шатер колокольни. И лежал без надобности, пока смекалистый сургутянин не приспособил его для пожарного набата.

На звонких боках его, кроме стершейся ленты орнамента по самому низу, шрамов и царапин, нет никаких других отметок. В том числе и о его происхождении.

В старину существовал обычай – небылицы всякие рассказывать при отливке нового колокола. Это для того, чтобы громче звучал. Когда-то даже ходила поговорка – «колокола льют», что значило выдумывают небывальщину. А не такой ли небылью представляется прошлое сургутского колокола?

Он наверняка не был свидетелем событий, когда единственная пушка приплывших сюда казаков сломила упрямое сопротивление хантыйского князька Бардака в схватке при впадении малой речки в Обь. А вслед за первым отрядом прибыл другой. Ружейники и оброчники, духовные лица и толмачи, воротники и десятники со штатным палачом дали имя новому поселению, назвав его Сургутом по имени волжского местечка при слиянии речек Сургут и Сок, откуда многие пришельцы были родом.

Великий подвиг был совершен ими. Они основали крепость. Город-воин встал на стражу завоеванных ясачных территорий. Недаром на гербе его изображена была лисица на золотом поле.

А потом город-воин обнаружил, что никому он не нужен и пора ему подавать в отставку. Царской казне пришлось веками содержать его как аванпост на Оби для удержания далеких владений. И без всякой на то надобности! Ибо казачьей команде не было нужды усмирять миролюбивейшие северные народы. А казна продолжала кормить, одевать и платить жалованье целым поколениям служилых людей. Но, несмотря на все затраты и усилия, сургутянин превратился из носителя цивилизации в тунеядца, оторванного от всего мира и потерявшего традиции родного края. И никто не знал, зачем существует город-мещанин, где не родится хлеб, куда почта приходит реже, чем эпидемии.

Когда Обь заливала городские окраины, когда таежные пожары брали людей в огненное кольцо, звучал тревожно и жалобно колокол. Звон его был молитвой о спасении.

Случаются и ныне в тайге, возле Сургута, пожары. И тогда бьют в набат на дозорной вышке. Старожилам тревожные звуки напоминают о безвозвратном прошлом.

«Встретимся в шестнадцать ноль-ноль»

Мы собирались проститься с Сургутом и плыть дальше. И зашли на минуту в контору геологической экспедиции, чтобы в последний раз навестить друзей.

В одной из комнат диспетчер говорил с кем-то по телефону:

– Да-да! В Нефтеюганск. Что? С тяжелым оборудованием. Шаповалов взаймы попросил. Надо выручить. Когда? Через полчаса вылетают.

Каждый из нас с быстротой электронной машины, получившей исходные данные, произвел вычисления, которые дали такой результат: вертолет вылетает через полчаса в Нефтеюганск с тяжелым оборудованием. Следовательно? Если мы хорошо попросим, то возьмут и нас. Судя по всему, это МИ-6. Но зачем лететь, коли мы уже собрались плыть? Нефтеюганск – это, бесспорно, интересно, но далеко, наверное. Не застрять бы там. С авиацией имеем дело. Впрочем, раздумывать некогда – и мы со всех ног бросаемся к аэродрому. Там разберемся. Интуиция подсказывает, что предстоит нечто интересное.

У длиннокрылого вертолета, стоящего поодаль от взлетной полосы, толпа. Оказывается: тюменские писатели, поэты и композиторы этим рейсом вылетают в Нефтеюганск выступать перед буровиками и геологами. Старшина литературно-песенной бригады обещает нам свое высокое покровительство.

И тут выясняется главное: можно увидеть самый молодой на всей Оби город, который стоит на богатейшем нефтяном месторождении. Об остальном узнать не успеваем, потому что летчики приглашают всех в машину.

Через восемнадцать минут вертолет мягко приземляется (мы даже не почувствовали толчка!) на мысу. И с этого момента начинаются для нас открытия, от которых голова идет кругом.

Вода, что несется мимо мутным широким потоком, оказывается Юганской Обью. Мыс, где опускается вертолет, безымянен. Зато деревушка на мысу знаменита. У нее вкусное название – Усть-Балык. Это потому, что как раз напротив впадает речка Большой Балык. К севрюжьим и осетровым балыкам место это определенно имеет отношение. Впрочем, не рыбой теперь знаменит Усть-Балык. Прославлен он нефтеразведчиками.

Но нас привезли сюда не на экскурсию для изучения исторического прошлого этой счастливой деревушки, от которой осталось, кстати, всего несколько домиков. Вертолет доставил по адресу свой главный груз – тяжелый инструмент, назначение которого мы не беремся определить. А гостей везут дальше – по реке на катере.