Текст книги "Таежным фарватером"
Автор книги: Борис Базунов
сообщить о нарушении
Текущая страница: 3 (всего у книги 13 страниц)
Пожары – эти вечные огненные кошмары Тобольска – опустошали не раз и сам город, и кремлевское взгорье. Но тобольчане с истинно сибирской стойкостью возводили заново свой город. И потому история Тобольска – это история по меньшей мере девяти разных городов.
Только в конце восемнадцатого столетия, когда Тобольск пережил еще один пожар, который вошел в историю как «большой пожар», уничтоживший все деревянные строения кремля, стал расти на пепелище «каменный город», как именовали прежде кремль. Он воздвигнут по проекту и чертежам тобольского самородка Семена Ремезова – составителя замечательных карт, по которым мир впервые узнал о Сибири, этнографа, давшего ценнейшие описания северных народностей, художника и инженера. Этот сибирский Ломоносов так же знаменит, как и его детище – кремль, основательно перестроенный, не раз горевший, искаженный бесчисленными пристройками, многократно реставрированный, однако остающийся архитектурным шедевром.
Гениальной простотой поражает облик Рентереи (бывшее хранилище казны – «ренты»). Аскетичные стены ее оказываются на расстоянии вытянутой руки, как только переступишь девятисотую ступень лестницы Прямского взвоза. Их возводили пленные шведы, сосланные на Иртыш после Полтавской битвы. Оттого называют еще иногда это арочное здание Шведской палатой. Доныне стоит, надежно опершись на склоны сухого лога, «палата» – внушительные ворота с одноэтажной надстройкой, из окон которой виден как на ладони весь нижний город. И по сей день туннели служат парадным входом в кремль.
Когда пройдешь под сумрачными сводами Рентереи, то вступишь на пандус, зажатый в кирпичном ущелье. По сторонам высятся глухие стены с тяжелыми крюками для насадки крепостных ворот. Кто знает, для чего это все тут. Ведь под Тобольском никогда не стояли вражеские рати.
Надо еще долго подниматься, чтобы потом быть вознагражденным видом прекрасного Софийско-Успенского собора – первого каменного сооружения Тобольска да и всей Сибири. Искусствовед, умеющий по каменным складкам читать историю памятников старины, отметит непременно схожесть этой постройки с Вознесенской церковью Московского Кремля. И в самом деле: обе ставили по одним в сущности «сметным росписям и чертежам». И мастера клали из тех же московских да устюжских фамилий потомственных градостроителей. Тобольский пятиглавый собор с коваными железными дверями, фигурной кладкой и пышными украшениями порталов, со спокойным величием двухметровой толщи своих стен высоко поднялся над городом.
А вокруг гордой вертикали собора толпятся сторожевые башни. Они встали тут, словно воины-исполины, защищенные шлемами куполов. Впрочем, только один из десяти кремлевских каменных столпов сохранился до наших дней. И совсем немного осталось от прежней стены, связывавшей Грановитую, Троицкую, Спасскую, Красную, Павлинскую и другие башни. Но и остатки каменного пояса кремля выглядят весьма внушительно, поражая высотой, массивностью кладки и очертаниями зубцов, напоминающих, кстати, знаменитые выступы Московского Кремля.
Если оставить позади Рентерею и громаду Софийского собора, то справа, за зеленой стеной тополей и лип, встанут шатровые башни бывшей торговой цитадели. Двухэтажный «меновой» двор заставит вспомнить, какую огромную роль играл Тобольск во внутренней и внешней торговле. Ведь подвиг Ермака заключался еще и в том, что он «прорубил окно» в Сибирь, куда устремились торговые караваны. В Тобольск везли хлеб из городов «пашенных» в города «непашенные», соляное жалование и оружие для служилых людей. И для того столь могучие стены воздвигнуты, «чтоб такие великие казны, которые с караванами в Китай проходят и назад возвращаются, от таких все губительных пожарных случаев и торговые люди от крайнего сего разорения спасаться могли».
Каждое сооружение кремля – повесть о былом величии города. Не найти тут пустяшной постройки. Скромность и целесообразность принесены в жертву горделивой и непомерной роскоши. Цену для прежних владык имело только то, что создано с размахом, за которым угадывается оглядка на российскую столицу. Когда сюда прибыл первый наместник, для этого поистине с царским величием. Они принимали обдорского князя, хана Средней Орды, султанов, проезжих дипломатов, восседая на позолоченном императорском троне. Правда, с упразднением наместничества трон с надлежащими почестями и под присмотром сержанта штатной роты Турнина был препровожден в Петербург.
Не каждое сооружение на нынешней территории кремля монументально как дворец тобольских правителей, ныне занятый, к слову сказать, рыбопромышленным техникумом. Иные постройки не достигли по высоте зубцов крепостной стены. И весьма выразительны древние стены прежней консистории – канцелярии епархии, которые сохранили едва уловимые черты украинского барокко, здания первой в Сибири школы, архиерейского дома, где размещен теперь краеведческий музей.
Если покинуть пределы кремля через восточные его ворота, то вступишь на Красную площадь. Камни, устлавшие ее, были свидетелями шумных торгов. Сюда въезжали запыленные экипажи посольств, ибо Тобольск после Москвы был единственным городом, который имел право принимать заморских посланников. Эти же камни обильно политы кровью восставших пленных красноармейцев. Площадь держала на своей груди и конных бойцов дивизии Блюхера.
Красная площадь наравне с названиями улиц и мемориальными надписями, кладбищенскими надгробиями и фолиантами архива хранит память о «невольных жильцах людьми отверженного края», как писал о тобольских ссыльных выдающийся украинский поэт Павло Грабовский. Никто из особо опасных «государственных преступников» не мог миновать этой площади на пути в ссыльный замок.
Первым в тобольское заточение был отправлен угличский колокол за «мятежный» набат 15 мая 1591 года по случаю трагической смерти царевича Дмитрия, послуживший сигналом к народному восстанию. Двадцатипудовый смутьян был сдан приказной избе и записан в статейный список «первым ссыльным колоколом». И только три столетия спустя вернулся он на Волгу, где храним угличанами и поныне. В музее на иртышском берегу осталась миниатюрная копия колокола из папье-маше как напоминание о том, что на шестом году своего существования Тобольск стал центром сибирской ссылки.
Какой еще город России видел столько печальных процессий, когда изгнанников вели в здешнюю тюрьму? Пугачевцы и польские повстанцы, декабристы и петрашевцы, народовольцы и социал-демократы – все они прошли через Тобольск. В казематах ссыльного замка побывали Радищев, Чернышевский, Михайлов.
Потомки вольнолюбивых новгородцев и волжан, вологодцев и москвичей, тобольчане не скрывали своих симпатий к невольникам. Можно представить, какую панику в официальных кругах столицы вызвал восторженный прием выдающегося революционного деятеля шестидесятых годов Михайлова. Сосланный на каторгу в Забайкалье за воззвание «К молодому поколению», он был доставлен в тобольскую пересыльную тюрьму новогодней ночью. Его встречали как национального героя. Горожане заставили полицию и тюремное начальство нарушить все правила содержания важных «государственных преступников». Камера Михайлова не запиралась. Посетители приходили к поэту в любое время. В честь революционера был дан бал. Когда он прибыл из камеры на торжественный прием, в зале сняли портрет царя, а взамен повесили портреты Герцена и Огарева и рядом кандалы чествуемого «государственного преступника». Как свидетельствует польский ссыльный Адольф Янковский, бал получился великолепным. В конце концов оковы Михайлова разобрали по кусочкам, а их обладателю были вручены золотые.
В Тобольске содержался и последний из российских императоров, повергнутый революцией. Однако Николай Романов не удостоился чести ступить на священные камни Красной площади. Лишь стены старого наместнического дома остались немыми свидетелями конца «русской Вандеи» – контрреволюционного гнезда, свитого вокруг царской семьи.
Покинув кремль, ощущаешь нетленность прошлого – далекого и близкого. Право же, кажутся вечными камни, на которых время высекло заметные морщины. Единственным соперником этих поистине драгоценных кремлевских камней остается гранит и мрамор неповторимого памятника волжскому атаману. Ради того чтобы увидеть обелиск Ермаку, стремились и стремятся сюда люди.
Он высится неподалеку – на Чукмановом мысу, отделенном от восточных стен кремля глубоким оврагом Никольского взвоза. Шестнадцатиметровая серая стрела, сработанная уральскими каменотесами, изумляет своими гранями, на которых вырезаны пальмовые ветви, венки, даты прихода первопроходца в Сибирь и его гибели.
Однако кремль, как он ни впечатляющ, – еще не Тобольск. Это понимаешь, когда спустишься к подножию тобольской горы и окажешься в лабиринте одноэтажных улочек с деревянными тротуарами. Отсюда вознесенные к небу шпили колоколен, шатры башен и зубцы стены кажутся изумительными декорациями, будто созданными для грандиозного исторического представления. И они, видные отовсюду, мешают поначалу разглядеть другой Тобольск, не менее прекрасный, но скрытый заурядными бревенчатыми фасадами.
На углу какой-нибудь тихой улицы, у аптеки или детского сада, останавливаешься в изумлении перед мемориальной доской. Читаешь – и не веришь глазам своим. Тут, оказывается, жил неповторимый сказочник Ершов. Кто не читал его «Конька-горбунка»? Вот тот дом с мезонином принадлежал ссыльному декабристу Фонвизину – видному деятелю «Северного общества», написавшему письма под общим названием «О социализме и коммунизме». Есть дом Алябьевых, в котором родился, провел детство и отрочество, а позже отбывал ссылку создатель бессмертного «Соловья». Потом открываешь для себя, что в тобольской гимназии учился творец периодического закона. «Русский Паганини» Афанасьев, великий художник Перов, лицейский друг Пушкина Кюхельбекер, известный историк Сибири Словцов… Как много их – достойных и славных людей, в разные годы связанных с Тобольском!
В поисках пустяка
У нас есть святое правило: в каждом примечательном месте на водном пути через всю страну непременно приобретать какую-нибудь вещицу на память. Это для домашнего музея. Чтобы потом, много-много дней спустя, взять в руки, например, отшлифованный волной камень и вспомнить небольшой искусственный островок среди Ладожского озера. Или положить на ладонь самодельную пулю – жакан, которую выпросили у семидесятилетнего зверолова, уложившего матерого медведя.
Каждый раз, дождавшись нашего возвращения из плавания, друзья спрашивают: «Ну, что еще привезли для музея?» И мы показываем разные дары природы – горсть песка, взятую у створа будущей ГЭС, гигантскую кедровую шишку, чучело птицы, срез дерева редкой породы или несколько капель воды, взятой из истока Невы и заключенной в аптекарский пузырек. Привозили и сувениры – незатейливые деревянные, глиняные, стеклянные поделки. Но такое случалось не часто. В наше время сувенир – настоящий сувенир! – большая редкость.
Уехать с пустыми руками из Тобольска было бы, понятно, равнозначно преступлению. Уж здесь-то, полагаешь ты, приобрести памятную вещь проще простого. Где еще сыщешь такую седую старину?! Тем более что предки тобольчан издавна славились как знатные оружейники и берестянщики, резчики и меховщики. И никогда уж тут не придет в голову воровская мысль под покровом ночи выковыривать из крепостной стены старый камень, дабы увезти его домой. Конечно, что-нибудь, ну хотя бы миниатюрный обелиск Ермаку из дерева, приобрести удастся наверняка.
О, какая наивность! Можно пройти несколько километров вдоль прилавков магазинов. И ничего. Можно обежать все торговые точки. Тщетно! Ни на пристани, ни в гостинице, ни в аэропорту, ни на базаре даже не найдете ничего, что бы сошло за сувенир.
И тогда вдруг вспоминаешь: в Тобольске же есть своя косторезная мастерская! В краеведческом музее ей посвящена целая экспозиция. Хороший вкус, тонкая работа отменно рекомендуют здешних мастеров резьбы по кости.
Да, косторезный промысел – это гордость тобольчан. Не познакомиться с ним – верх нелюбознательности для приезжего человека.
В одной из комнат старинного особняка на втором этаже, за стеклом огромного, во всю стену, шкафа, видишь изящные костяные миниатюры. Тут музей мастерской. А рядом – другой шкаф, уставленный книгами. Многие из них рассказывают об основателе производства – простом тобольском человеке с душой художника и поэта – Иване Ефимовиче Овешкове. Восхищенный искусством северных народов, он сам научился резать по мамонтовой кости и создал в 1872 году артель кустарей. Об овешковских ремесленниках было известно в обеих российских столицах. Резные вещи с тобольской меткой украшали многие выставки – отечественные и зарубежные.
Ну, а что же теперь? Все так же известна марка иртышских промысловиков? И куда же идут их изделия, коль не сыскать их в самом-то городе?
Доведись познакомиться со здешними мастерами, вы, пожалуй, более всего были бы покорены обаятельностью одного из них. Гавриил Хазов много моложе других искусников. Но он уже принадлежит к элите мастерской, состоящей из членов Союза художников. С тонкими чертами лица, немногословный, тридцатидвухлетний земляк Ломоносова приехал сюда, наслышавшись о традициях тобольской школы резьбы.
Последняя работа этого умельца – шахматная доска с фигурами из мамонтовой кости. В ней воплощен образ ненецкой семьи: на инкрустированной красным деревом подставке расставлены тридцать две фигуры – прямой старик ненец в малице и его женка, их взрослые и малые сыновья, их собаки, их чумы.
Этой шахматной партии, равно как и большинству работ других мастеров, предназначена одна судьба: украшать советские павильоны на выставках в Копенгагене или Нью-Йорке, Париже или Анкаре. Их видит незначительное число людей в Тобольске и узкий круг ценителей прекрасного в Москве, откуда они и отбывают за рубеж на обозрение.
Но так ли уж всем миниатюрам выпадает столь счастливая доля? Разве одни шедевры выходят из-под ножа косторезов-ювелиров? И отчего же тогда не найти тобольской резьбы в самом Тобольске?
Если коротко изложить все услышанное от промысловиков, то получится довольно печальный перечень бед местного сувенира.
Во-первых, сырье. Так именуют в мастерской кость, которая в руках художника превращается в изящную шкатулку или символическую скульптурку. Мамонтовая кость, зуб кашалота, клык моржа – вот желанное для каждого сырье. Но нет у тобольчан мамонтового бивня. Присылали его прежде с холодной Чукотки. Теперь же не присылают. А костей доледниковых мастодонтов мастерам необходима по меньшей мере тонна. Летят телеграммы-запросы по всем известным арктическим адресам: шлите бивни. Но молчат и Дудинка, и Тикси, и Чукотка, и Таймыр. И вовсе бесполезно запрашивать телеграфом моржовый клык: не бьют сейчас моржа. Зуб кашалота – такая же редкость в трюмах китобойных кораблей, возвращающихся домой из дальних морей.
И что же? Приходится иметь дело с безжизненной коровьей костью, годной разве что на дешевые и невзрачные поделки.
Во-вторых, сбыт продукции. Тобольчане сами не торгуют. Их лучшие работы – собственность московских организаций. В столице же, получив посылку сибиряков, прикидывают, что отправить за границу, а что продать в магазине подарков.
Конечно, мастера гордятся тем, что их изделия выставляют перед зарубежным зрителем. Сердце художника не камень, А сибиряку, пожалуй, особенно лестно услышать, какой успех имела его любимая вещь там, за рубежом. Ведь по произведению иртышского костореза люди будут судить о вкусе и художественном мастерстве всего народа. И это замечательно! Но что мы знаем о тобольских умельцах? Когда и где видели их творения? Кто, наконец, сумел приобрести тобольские миниатюры? Ведь в ходу у нас все те же сувениры – хохломские, дулевские, палехские. Добрая-те слава на чужбине хуже неизвестности на родине.
Давайте, чтобы закончить этот перечень бед, скажем, в-третьих, о плане. Да, он необходим, но… Никто не позволит себе торопить резчика первой руки, когда тот готовит большую и сложную композицию для зарубежной выставки. Зато другие подчиняются плану всецело. Он подгоняет их, заставляя производить на свел безделушки все из той же коровьей кости. Понятно, это уже не искусство. Это ширпотреб, созданный по велению пресловутого вала и заполняющий иногородние (не свои!) склады продукцией, которая ой как редко находит покупателя.
Вот как обстоит дело с сувениром в Тобольске, где есть прекрасные косторезы.
Вроде бы пустяк, а оказывается – проблема. И существует не пять, не десять лет. Куда больше! Годы прошли, но сувенирные полки в наших магазинах ненамного стали богаче. Все те же жуткие деревянные орлы, гипсовые балерины и подстаканники. А если и прибавилось за последнее время что-то, отмеченное искусством и выдумкой, то в числе ничтожно малом. И тонет это настоящее среди выставленной напоказ воинствующей безвкусицы. Только, может, в Ленинграде и видели мы что-то стоящее. А в других городах на нашем пути от Балтики до Урала чаще всего встречались немыслимые художества из рогов и копыт.
Хуже всего, что этот ширпотреб, выпускаемый в количестве преогромном, не имеет местной специфики, ибо он привозной, сработанный за тысячи километров от того места, где его приобретают люди. А как же можно назвать вещицу сувениром, если она не несет своеобразия?
Впрочем, не кривим ли мы душой, называя сувенир забавным пустячком? Не умаляем ли его достоинств? Ведь какая-нибудь деревянная поделка заключает в себе эмоциональный заряд. И не меньший порой, чем воздействие монументальных памятников или развалин древнего храма. Потому что живописные развалины, как правило, далеки и посещаемы человеком однажды в жизни, а памятная вещица всегда рядом – на твоей книжной полке, на письменном столе или на стене. Тем и берет сувенир, что с удивительным постоянством излучает энергию воспоминаний. Он подобен капельке воды, отражающей мир, в котором ты живешь и который любишь.
Как видно, сувенир – это произведение искусства, символ того места, где приобретен. И в этом его главная ценность. Не потому ли сувенир сопутствует развитию туризма? Ведь турист– первый покупатель памятных безделушек. А сколько у нас туристов? Их миллионы. А сколько зарубежных гостей наезжает к нам ежегодно? Десятки тысяч. Вот и прикиньте теперь, каков спрос на сувенир и какой должна быть наша сувенирная индустрия. Но индустрии нет. Есть кустарщина в производстве изделии народного творчества. Кому, к примеру, подчиняется тобольская косторезная мастерская? Управлению местной топливной (!) промышленности. Как керосиновая лавка или дровяной склад. Где уж тут умельцам рассчитывать на настоящее художественное руководство.
Выходит, мы не только не умеем извлечь выгоду из спроса на сувенир, но и плохо пропагандируем наши духовные ценности.
Наши промыслы – бесценное достояние общества. Их надобно беречь столь же заботливо, как и древнейшие памятники, как дорогие традиции. И тогда уж не придется долго искать какой-нибудь памятный пустячок, как это случилось с нами в Тобольске.
Фавориты пушных аукционов
Когда в пути у нас случался разговор об охоте, мы, наверное, не были достойными собеседниками коренного сибиряка. Нечем похвастаться нам. Ни трофеев, ни воспоминаний. Ружье лежит нерасчехленным. Нам ничего не остается, как в разговоре предоставлять инициативу бывалым людям. Ведь мы мало еще видели, чтобы иметь свое мнение в этих делах.
Впрочем, если вы думаете, что в Сибири на каждом шагу встречаются медведи и соболя, то не вздумайте высказать это вслух. Какое там! На другой день путешествия мы поняли, что охотничьи приключения надо искать за сотню верст от реки, а берега здешние совершенно безопасны для ночлега.
Может, поэтому пропала у нас охота к охоте. А может, потому, что оставались мы чистыми теоретиками охотничьего дела. Во всяком случае убеждаемся мы все более в том, что говорить о здешнем изобилии пушного и иного зверя можно лишь по традиции.
Пожалуй, об этом и не стоило бы вспоминать, если б в Тобольске однажды не услышали, что тут, среди тайги, разводят таких редких пушных зверьков, каких на Иртыше редко встречают и удачливые охотники. Понятно, мы не упустили возможности посмотреть на лисиц, соболей и норок. Ну, а то, что таежные обитатели живут в неволе – на фермах совхоза, – не так уж важно.
Нашим тобольским знакомым не приходится уговаривать нас. Да, кстати сказать, сибиряков и не упрекнешь в навязчивости. Когда они советуют посмотреть какое-нибудь достопримечательное место в их краю, значит, оно стоит того. И мы успели уже понять, что тут люди твердых правил: если гостю что-то предлагают, то только один раз. И никто не позволит себе многословия зазывалы. Вот и нам сказали: хотите побывать в звероводческом совхозе – ловите машину на Абалакском тракте и поезжайте, это недалеко от города.
Мы выбираемся на окраину Тобольска, где между жилым кварталом и стеной таежной чащи лежит пыльная дорога, перегороженная – по старому, видно, обычаю – полосатым шлагбаумом. За ним и начинается тракт, проложенный три века назад смиренными монахами. Заметив красный «Москвич» с надписью «Связь» на дверце, один из нас поднимает над головой правую руку – по всем правилам автостоповца, путешествующего на попутных машинах. И нам сразу повезло: «Москвич» идет с дневной почтой в совхоз.
Парень за рулем не успел ответить и на половину наших вопросов, как раздвинулся придорожный лес, замелькали по обеим сторонам дома, преимущественно недавней постройки, и молодые деревца.
– Вот и поселок совхозный, – заметил шофер. – А фермы-то в стороне стоят. Недалеко уж.
Оказалось, не так уж близко. Ничего не поделаешь: у сибиряков своя ‘Мера на расстояния. Если они говорят «рядом» – это уж наверняка километр-другой. Если скажут «недалеко» – считайте, что идти не меньше пяти километров.
Далеко ли, близко ли, а дошли. И видим глухой забор, через который впору птице перелететь, крепкие ворота и проходную с неизменным стражем. Он выходит навстречу, суровый и непреклонный, зажав в кулаке сигарету. Основательно допросив нас, ворчит что-то насчет зоопарка и посетителей, которые только и знают, что разносят инфекции. Потом старик долго терзает старомодный телефонный аппарат с ручкой на боку. И успокаивается только тогда, когда сдает нас с рук на руки главному зоотехнику совхоза – приветливому голубоглазому мужчине средних лет.
Владимир Павлович Могучев, видимо, привык к посетителям и сразу выдает каждому по белому халату.
– К посетителям у нас такие же строгости, как в больнице. Наши зверята слишком восприимчивы к инфекционным заболеваниям, – говорит он.
От домика главного зоотехника до вольеров тоже, как сказал Могучее, «рядом». И по пути туда мы успеваем услышать рассказ о том, как почти сорок лет назад в десяти километрах от Тобольска возник совхоз и его первая ферма серебристо-черных лисиц.
Они появились тут, когда не было самого совхоза. Был только директор – бывший охотник, по распространенной в этих краях фамилии Лопарев. Он еще выбирал место, где поставить лисью ферму, когда принял в своей штаб-квартире в селе Ивановском первопоселенцев.
Их держали в обыкновенной избе, пока не построили вольеры. Ивановцы, нанимавшиеся на работу в совхоз, старики охотники, детишки приходили в избу и рассматривали пышнохвостых темных лис, на спинах которых будто бы застыл иней сибирского мороза. Эти люди видывали всякого зверя, но не такого, что содержался временно в сельском зоопарке, который со всех сторон обступила тобольская тайга.
Те, кто помнит июльские дни двадцать восьмого года, ныне на пенсии. Тогда совхозом называли они дом да кухню, где готовили корм, а артельное хозяйство состояло из лошади, коровы и сорока привозных лисиц, которые вздрагивали по ночам от лесных шорохов.
Мы проходим мимо домиков, в которых размещается ветеринарный пункт совхоза с приемной, лабораторией, изолятором и аптекой. Наконец позади складских помещений обнаруживаем два длинных ряда – в добрую четверть километра – вольеров с песцами.
Разомлевшие под солнцем северяне прячутся в ненадежной тени клеток. И мы не сразу замечаем, что эти зверьки, известные своими завидными шубами, похожи почему-то на мокрых собак.
– Линяют, бедняги, – говорит главный зоотехник. – Лихо им сейчас. Даже лаять нет уж сил.
Они совершенно непригодны для фотосъемки. Да и никакими силами нельзя выманить из тени утомленных жарой животных. Приподнятые над землей в полроста человека и огороженные досками клетки почти не дают прохлады.
Особенно жалок вид местной знаменитости, по кличке Люська. С ней водят дружбу все совхозные мальчишки и девчонки. Потому что Люська ручная. Ее можно взять на руки и погладить без всякой боязни за целость собственных пальцев. Но почему у нее такое имя? И как зовут, например, ее соседку?
Главный зоотехник объясняет, что никто уж не помнит, почему так нарекли зверька. Очень давно появился он на ферме. А соседи его вовсе безымянные, в чем, собственно, и состоит величие Люськи. Нет у песцов да и других обитателей вольеров имен. Есть только номера. У самок – четные, у самцов – нечетные. Вот и вся премудрость! Тут же не зоопарк. Незачем. По номерам и отличают песцов и соболей, лис и норок. Рождается зверек – клеймят его. На клетке, где появляется новорожденный, вешают бирку с тем же номером. И на бирке есть еще цифровые «имена» его папы и мамы. Все остальные сведения о песце можно прочитать в его племенной карточке, что хранится в совхозной конторе. Этот паспорт все расскажет о песце: каковы его окраска и вуаль, телосложение и пушные качества, кто его мать и мать его матери.
На лисьей улице видим грузовик с откинутыми бортами. Он медленно движется навстречу. Временами останавливается. И тогда рабочие сгружают с него ведра, до краев наполненные пахучей массой.
– Столовая едет, – поясняет Владимир Павлович. – Время обеда.
В совхозе пятьдесят с лишним тысяч лисиц, песцов, соболей и норок. И накормить это прожорливое племя – задача не из легких. В течение суток совхозные кулинары должны подать к столу привередливых зверьков десятки тонн мяса и овощей из собственного огорода, рыбьего жира и дрожжей, молока и деликатесов, крупы и витаминов. И все блюда готовят по специальным рационам, которые составляют заведующие фермами. После того как шеф-повар выпишет со склада продукты, приходят в движение гигантские мясорубки, костедробилки, фаршемешалки. Затем комбайн приготавливает из множества компонентов пахучую пасту. Ее разливают в ведра, и «столовая на колесах» развозит пищу по всем улицам пушного города.
Не было случая, чтобы кто-то в таежном городке остался голодным. Зато случаев, когда мамаша не может прокормить свое потомство, сколько угодно. Те же песцы весьма плодовиты. Весной в гнезде появляется иногда шестнадцать-семнадцать беспомощных детенышей. А у самки хватает молока только для дюжины. Остальных приходится подкидывать… кошкам. В совхозе была когда-то даже специальная ферма – кошатник. Жили там трудолюбивые домашние животные, которые и не подозревали, что воспитывают подкидышей. Самые обыкновенные «мурки» выкармливали песцов или лисят месяца полтора, и выходило так, что выращенные мачехой песцы были более ручные, чем родные братья из той дюжины, что оставлена матери. Правда, кошатник был плох тем, что через него на ферму могли проникнуть инфекционные болезни. Поэтому в последнее время детенышей стали подсаживать от многосемейных мамаш к малосемейным.
Ветераны соболиной фермы помнят, как трудно приживался здесь гордый зверек, некогда украшавший герб Тобольского края. Соболь заставил пережить несколько тревожных месяцев, когда в первые послевоенные годы решили обзавестись соболиной фермой. Все – от директора до чернорабочих – делали почти невозможное, чтобы прижился капризный новосел. Дежурили сутками у вольер, убирали в клетках, зная, что соболь – редкий чистюля. Ждали появления первого соболиного поколения. И дождались. Только одна соболиха принесла двух слепых щенят. Да и то одного из них загрызла. И работникам совхоза пришлось с обидой в сердце рассматривать единственного соболенка, которого прозвали Рыжиком.
Стали еще внимательней ухаживать за семействами гордецов, которым не по нраву пришлась тобольская неволя. Где-то в сотне километров от клеток их собратья разгуливали на свободе. А эти… Метались в клетках.
Кормили их в те нелегкие послевоенные годы мясом, печенкой, пшеничным хлебом, рисом, свежими овощами. И заметили неопытные еще в обращении с царственным зверьком соболеводы, что их воспитанники любят полакомиться. Носили люди на кухню кто мед, кто кедровые орешки.
И соболи, словно нарушив обет безбрачия, одарили многочисленным потомством. Удивила всех особа, проживавшая под тридцать четвертым номером: сразу шестерых малышей обнаружили однажды в ее гнезде. Сама, конечно, она не смогла бы прокормить такую «ораву». Двух соболят отнесли в кошатник. И скоро все шестеро встали на ноги.
Нельзя сказать, что сейчас соболь стал ручным. Немало хлопот с этим невероятно подвижным животным, которое издали можно принять за кошку редкой желтоватой или темно-коричневой окраски.
Конец тревогам наступает всегда зимой. И он всегда немного печальный для тех, кто работает на ферме. Как ни трудно было вырастить из слепого соболенка красавца, горделиво вскидывающего роскошный хвост, как ни велики симпатии к диковатому зверьку, понявшему человечью ласку, с ним приходит пора расставаться.
Это происходит в декабре, когда кто-то первым произносит слово «забой». Забой – это осмотр всего звериного населения для выяснения спелости шкурок. И умерщвление на «электрическом стуле» полных дикой красоты и силы животных. Забой – это несколько дней, когда люди притихают, расчесывая и правя шкурки бывших своих воспитанников.
Но как ни хорош соболь, краса тобольского совхоза, все же любимцем стал тут другой зверек – норка. Та самая американская норка, дорогостоящая шкурка которой сводит с ума модниц всего света. Именно ветреная мода сделала гибкого, как лозина, хищника фаворитом знаменитейших пушных аукционов. Этот подвижный зверек, совсем недавно известный лишь зоологам, расселился в Старом Свете с невероятной быстротой. И на водоемах нашей страны американская норка нашла вторую родину.
По всему видно, что в тобольском совхозе знают цену пушистому пришельцу из-за океана. Главный зоотехник не делает тайны из того, что теперь уже норковая ферма играет ведущую роль в хозяйстве.
– Ее шкурка пользуется неограниченным спросом на внутреннем и внешнем рынках. У нас норка прижилась. Ей подходят условия, которые мы смогли предложить: тишина, комфорт, нормальное питание. И если ей тут нравится, то нам тоже по душе этот зверек-оптимист.
