Текст книги "Таежным фарватером"
Автор книги: Борис Базунов
сообщить о нарушении
Текущая страница: 12 (всего у книги 13 страниц)
У нас не бог весть как много времени остается на наблюдения. К обычным заботам добавляются хлопоты о поврежденном винте, из-за чего идем малым ходом. Но разве можем мы не заметить, как переменилась Обь за островом Пушкаревым?
Своим каменистым мысом он разбивает русло на два протока. Левый уходит в сторону. И ты обнаруживаешь вдруг, что это Томь-река. А потом удивленно озираешься и не узнаешь прежнюю Обь. Поубавилось в ней воды. Узится и прямится русло. Лесистые острова встречаются не столь часто, И все они какие-то прозрачные. Берега посветлей пошли: откосы цвета багряной зари, сосняк медноствольный стоит, камни у уреза воды рассыпаны. Таежная стена отодвинулась. Сама вода не та. Поголубел фарватер. Стремнина обозначилась. Почаще селения встречаются. Реже комарье донимает.
По всему чувствуется, что приплыли в край соснового дерева. В названиях окрестных оно на всякий лад помянуто: остров Жарков (так и веет жаром от нагретой солнцем сосенной колонады!), поселок Красный Яр, остров Борковский (одетый в прекрасный наряд соснового бора). Одних островов Сосновых пять штук от устья Томи до Новосибирска.
Особый колорит Оби придают песчаные пологие мысы, что зовутся песками. Обнажаясь после спада воды, береговые выступы отмеряют повороты русла. И плавают здесь от песка до песка. Где еще лучше передохнуть, как не на таком приманистом месте? Песчаные берега открыты. Дует обский ветер – гонит мошку. Сухо на отмелях. Хворосту в достатке всегда найдешь.
Самые лучшие рыбоугодья возле песков. Но не встретишь здесь одиноких ловцов, как на Верхней Волге или Днепре. Пустое дело с удочкой сидеть: время дороже. Тут рыбу неводят. Ходят артелью. На катере. И тащат улов километровым неводом.
Одного только и встретили охотника до рыбы, который берет мелочь всякую с лодки на «европейский» манер – удочкой. Этот старик, видно, последний из прежнего племени речных «пахарей». Он помнит даже время, когда рыбаки арендовали за сотню рублей пески у хозяина. И уж, конечно, старик знает все о рыбе – и про плесовую, перезимовавшую в Оби, и про «подъемную», что поднимается из моря в верховья.
У костра, колдуя над котелком с запашистой ухой, он поучает нас:
– Знать надо, как какая рыба идет. Осетр вот или стерлядь – так по самому дну. Но стремнины держатся. А язь тихой водой крадется. Нельма в стаи собирается. Сырок идет урмой – тучей, значит. Осетр-то баламошный. Без порядка плавает. Но стерлядь обязательно строем. Будто на параде.
Мы неосторожно замечаем, что иртышская рыба вкуснее обской. Обижается старик.
– Не… Наша, однако, нагульное. Вон сколь ей простору дадено.
Простору, верно, хватает. И сиговой, и осетровой, и черной рыбе – щуке, налиму да чебаку. Даже в Верхней Оби, северная граница которой у устья Томи.
Обь не поражает индустриальными пейзажами, живописными деревянными постройками или белокаменными кремлями, модерном построек или старыми усадьбами, памятниками или современными яхтклубами. Не богата история этого края, как, впрочем, не щедры и земли, где живут мастера лесного дела и хлебопашества. И тем не менее не так уж безлики здешние берега. Они способны возбудить интерес своеобычными названиями селений. Почему, например, деревня Усть-Тула стоит на Оби, в таком месте, где никакой приток не впадает. А река Тула течет в ста сорока километрах выше? Кто дал правобережной деревне на высоком яру ласковое имя – Вятский Камешек? И откуда такое грозное название у деревни Скала, что в устье речушки Чаус?
Ничем не приметно место, где стоит Киреевское: высокий берег, позади темнеет тайга. Но это не лесная сторона, а хлебородная. Уж не об этой ли стороне пекся сибирский промышленник Сидоров, подавая прошение на имя Александра III? А в ответ воспитатель царя генерал Зиновьев начертал поистине бессмертные слова: «Так как на Севере постоянные льды, и хлебопашество невозможно, и никакие другие промыслы не мыслимы, то, по моему мнению и мнению моих приятелей, необходимо народ удалить с Севера, а вы хлопочете наоборот… Такие идеи могут проводить только помешанные».
Впрочем, известно Киреевское не столько хлебом, который благополучно тут вызревает, сколько своей пахучей махоркой, плантации которой были заложены еще ссыльными поселенцами.
Ныне же Киреевское – место паломничества проектантов. Полномочные представители многих проектных институтов ведут кропотливые изыскания. Их привлекает площадь, на которой можно разместить крупный нефтехимический комплекс. Неограниченные запасы воды и строительных материалов, дешевые итатский бурый и кузнецкий каменный угли, нефть и газ Обь-Иртышья, торф и древесина, термальные воды и железные руды обещают большое будущее Киреевскому. И через несколько лет, быть может, мимо этой тихой пристани не будут проплывать безостановочно большие теплоходы.
Если Киреевское имеет все шансы стать городом, то село Колывань было когда-то им. Такая уж судьба! Известное было место на всю Сибирь. Притрактовый город! Стоял на бойком месте, где сходились водная дорога и знаменитый тракт. Отсюда скакали в Восточную Сибирь почтовые тройки, экипажи с чиновниками, путешественниками, дипломатами. Отсюда тащились на запад тележные обозы с забайкальским золотом и соболем. Опустел, однако, шумный город, когда спрямили тракт и пошла торговая дорога южнее.
А за Колыванью потянулись слева по ходу заборы. Опоясали они сосновые боры. Замелькали дачи и санатории, дома отдыха и пионерские лагеря. Ну, раз появились длинные заборы в лесу, значит, наверняка большой город вблизи.
Мост русского писателя
Единственное ощущение, причем одинаковое у каждого, – наконец-то кончается! Будто полегчало сразу. И еще какой-то холодок жуткости от неимоверного числа водных переходов и черт знает каких ночевок, пейзажей и лиц встреченных людей, запечатлевшихся с фотографической точностью. Закроешь глаза – и все это тяжело опрокидывается на тебя. Память возвращается назад, напоминая самое трудное и счастливое. Но ты сопротивляешься: нет, нет – это уже позади, пройдено, а остается еще что-то другое, неизведанное, и оно впереди.
Все это нахлынуло в те минуты, когда окончательно уверились: плывем уже по главной улице Новосибирска.
Как засуетился тут экипаж! Каждый отыскивает в рюкзаке парадные брюки. Из двух персональных рубашек каждый выбирал ту, что почище да помоднее. Труднее всего найти носки. Ну как же без них в городе? Одному срочно понадобилось даже зеркало.
Как просто было до путешествия, еще в Москве, «прогуляться по карте» и, дойдя до самого крупного кружочка на Оби – крайнего пункта маршрута, – заметить небрежно: «Вот и все!» А вот теперь, досыта нагулявшись по зыбким просторам, достигли заветного кружочка. И что же? Никто не позволил себе бросить многозначительно и небрежно: «Вот и все!» Наверное, о таких вещах все-таки не говорят вслух.
За кормой остаются Медвежьи острова, устья речек, затон– ориентиры для рулевого. И вдруг Обь преображается. Прямо на глазах. Начинает сужаться. Куда девалось ее раздолье? А как изменился рисунок берегов! Спрямленные, словно под веревку, они сдавливают русло. Будто тут затеяли взять реку в трубу, да раздумали. И город тотчас же придвигается к фарватеру – нависает этажами зданий всевозможных стилей, дымными трубами, парковой зеленью, ущельями улиц, стенами заводских корпусов, портальными кранами.
Вот какова ты – теперешняя сибирская столица!
И в тот день, и на следующий мы заглядываем в лицо города. Но уже не с главной водной магистрали, а с площадей и улиц, с перекрестков и окраинных переулков. Новосибирск отовсюду предстает разным, непохожим. И всегда чужим. А в голове вертится, как навязчивая мелодия, одна мысль: ну, что же ты находишь здесь интересного, о чем сможешь по-своему рассказать? И ты носишь с собой это беспокойство. Как тень, преследует оно в толпе на Красном проспекте, что тянется почти через весь город, в столовой, где равнодушно пережевываешь сардельки с макаронами, на скамейке под тенью деревьев, в залах краеведческого музея. Когда это преследование досаждает особенно чувствительно, пытаешься спастись риторическим вопросом: как тут описывать третий по площади город России, если это уже сделано десятки раз отечественными и зарубежными перьями?
Но от этого не становится легче. Довольно четко рисуется встреча с друзьями, которые дома непременно станут допрашивать:
– Ну, как оперный? Действительно хорош?
И что же ответить?
– Оперный? Конечно… Особенно снаружи.
А что же еще скажешь, если не попали в оперный из-за чересчур потрепанных ботинок. Пилигримы тоже, как известно, не посещали храмов.
– А бюст Покрышкину видели?
– Видели.
– И Академгородок – тоже?
– Тоже.
Значит, об этом люди уже знают. И об оперном, и о бюсте, и об Академгородке. Так кому же нужны описания всех достопримечательностей, даже самые добросовестные? Все это есть в справочниках, путеводителях, газетах.
Просто руки опускаются, когда думаешь, что ничего не привезешь из далекого города, кроме лаконичного «да», «видели». О чем же рассказать?
– А мосты? Вернее, первый мост? Ты помнишь?
Да, это нельзя не помнить.
Там, где Обь течет в «трубе», стиснутая коренными каменными берегами, отчего выгнулась ее спина, мы увидели мост. Самый обыкновенный. С ажурными арками. Таких теперь не строят. Но что-то заставило запомнить его! То был наш первый мост после Тюмени. После 2871-го километра плавания под распахнутым небом.
Мы встречали лодочников-перевозчиков, паромные переправы. Порой попадались места, где люди с берега на берег переправляются однажды за лето. Только за Тобольском мы ощутили над головой воображаемую тяжесть мостовой стрелы. И то лишь тогда, когда один из проектировщиков Севсиба сумел разбудить наше воображение рассказом о перекрытии Иртыша.
И вот в самом Новосибирске такая встреча. Да, мы соскучились по мостам. И часто в пути вспоминали каменные творения над Невой и Москвой-рекой, волжские и камские гиганты. Но оказывается, сибирские тоже внушительны. И этот – тоже. Честное слово, вид на мост с воды лучше, чем с моста на воду. Мосты снизу разные. Нет двух похожих.
Сначала по лицам нашим пробежала прозрачная тень мостовых переплетов. Потом он сам навис всей громадой. Несколько минут пересекали эту тень. И они показались спрессованными из ощущений, какие переживаешь не часто. Это когда мгновения вмещают нечто большее, чем просто время, когда прикасаешься к чему-то значительному для тебя и важному, когда увиденное рождает цепную реакцию чувств.
Нет, ничего не произошло в те минуты. Ровным счетом ничего. Катер тихо полз против упрямого течения. Мост оставался висеть над головой. Мы заметили только, как на него ворвался локомотив. И состав затеял игру с солнцем. Пассажирский бежал с правого от нас берега. С запада на восток. Откуда? Может, из Тюмени. Почему-то хотелось, чтоб непременно из Тюмени. Куда? Может, в Красноярск. Почему-то хотелось, чтоб непременно в Красноярск.
Он одолел Обь одним рывком. И от этого гудела километровая ажурная громада. Как колокол, растревоженный прикосновением ветра. А сквозь гул этот слышалась скороговорка шпал и рельс на стыках. Мост подобно седоусому ветерану кряхтел, сетуя на тяготы службы. Сколько таких составов пропустил он на своем веку! Скольким людям, приникшим к окнам, показал великую Обь! Переселенцам, гонимым нуждой на восток. Защитникам царя и отечества, возвращавшимся на костылях с японской кампании. Торговцам, что терпеливо добирались до Курильских островов, и горнозаводчикам Алтая. Колчаковцам и наперсникам разных атаманов. Красногвардейцам. Строителям Комсомольска-на-Амуре и первым подводникам Тихоокеанского флота. Легендарным сибирским стрелкам, что ехали на выручку столице в сорок первом. Созидателям Братска… Вся Россия нынешнего века слышала перестук колес над Обью.
Около моста приметно устье речонки. Посмотрели в лоцию. Каменкой называется. Оттого, навесное, что издавна по камням прыгает ее воде. И другие речки впадают неподалеку от моста со странными именами – Ельцовка-1 и Ельцовка-2. Есть еще Иня, Чема, Тула. Но все они не в счет. Разве мало одной Оби? Она обнажила у крайних мостовых опор каменья, твердость которых испытывает неустанно сама же. Но они не поддаются. Ни льдам, ни дождям, ни паводкам. И говорят, что ложе Оби в этом месте еще тверже – гранитом устлано. Значит, крепкий фундамент выбран для опор.
Этот мост не молод. Старожилы называют его «мост Гарина-Михайловского».
– Но позвольте, – возражали мы, – с каких это пор мостам стали присваивать имена? Фабрика там или колхоз, школа или стадион – это понятно, но…
Но нам дают понять, что речь идет о неофициальном, так сказать, имени. И добавляют: рассказывать, почему так произошло, – значит рассказывать в сущности всю историю Новосибирска. А начинать надо с тех времен, когда он был еще селом Кривощековым.
Автор «Детства Темы» известен не менее как инженер. Когда одновременно из Владивостока и Челябинска начали строить Великий сибирский железнодорожный путь, наметку трассы на западносибирском участке производил путеец и писатель Н. Г. Гарин-Михайловский. Это он дал заключение, исследовав теснину Оби: «…против устья Каменки строить мост через Обь, реку великую».
Когда же это было?
Проезжая однажды через Сибирь во время своего кругосветного путешествия, писатель записал в дневнике: «Река Обь, село Кривощеково, у которого железнодорожный путь пересекает реку… Я с удовольствием смотрю и на то, как разросся на той стороне бывший в 1891 году поселок, называвшийся Новой Деревней. Теперь это уже целый городок…» Годом раньше, по дороге в сибирскую ссылку, переезжал через Обь В. И. Ленин. В письме к матери он писал, что переезд через Обь приходилось делать на лошадях, потому что мост еще не был готов окончательно.
И многие считают, что первая надобская железнодорожная колея дала жизнь и вскормила Новосибирск, ставший одним из крупнейших промышленных городов Сибири.
Но давайте послушаем еще одного очевидца – автора «Путеводителя по всей Сибири», вышедшего в 1904 году. «Кривощеково. В настоящее время близ него вырос почти бок о бок, на другом берегу Оби около станции Обь, поселок, называвшийся первоначально Александровским, а теперь Ново-Николаевским. Поселок этот день ото дня разрастается, и ему некоторые про-насчитывается жителей обоего пола более 2500; в нем более 500 домов и до 40 разных магазинов и лавок и имеется школа, в которой обучается детей около 90 человек. В поселке есть полицейский пристав, помощник его, городовые, каталажная камера».
И еще заметил В. А. Долгоруков, что жители ходатайствовали о переименовании их поселка в город или хотя бы посад, «но разрешения не последовало».
За этим туманным свидетельством скрыта знаменитая переписка жителей прибрежных поселков с двумя царями – Александром III и Николаем II. Оказывается, дорогу провели и будущий город заложили на землях, составлявших собственность кабинета его величества, то есть принадлежавших семье Романовых. Трудно приходилось и тому и другому государю: уступить настойчивым сибирякам – потерять доходы от арендной платы. Наконец, 28 декабря 1903 года последний император повелеть соизволил возвести в степень безуездного города Ново-Николаевск при станции Обь того же наименования, а «за честь и разрешение» существовать на царевой земле все продолжали платить Романовым арендную плату. И срок последней аренды должен был кончиться в 1927 году. Николай II был расстрелян, недополучив с города, названного Новосибирском, до окончания «государева срока» три сотни тысяч рублей.
И еще мы вспомнили о том, что Москва и Новосибирск лежат на одной широте. Разница лишь в минутах. Разве это не примечательно для людей, которые давно из дома? И может, эта широта как раз лежит рядом с рельсами, что звучат подобно ксилофону в многоголосье старого моста, когда мчится поезд с запада?
Наконец последнее признание старому мосту. Его висячий километр на Великой сибирской магистрали стал для нас почетным финишем в плавании. Он как бы подвел черту всему путешествию по рекам Западной Сибири, где удивительно сочетаются картины прошлого и грядущего, где встречаешь жизнеутверждающий порыв, дышишь воздухом созидания и поиска. Этот безмерно более счастливый вариант русского «Фар Уэста» с его нефтяной лихорадкой, просторами, ждущего своего часа, с островами энтузиастов, которые смотрят в будущее, удивляет даже привыкших не удивляться. Необъятная, бескрайняя, богатейшая, многообещающая земля вызывает у каждого страстное желание отдать все силы ради победы, более великой, чем он сам. И именно в этом кроются причины сибирской ностальгии.
Да, Сибирь– даже та малая увиденная часть ее – восхищает, завлекает, поражает. И тот, кто ничего не знает о суровой и человечной стране, не знает своего будущего.
А в этом нас убедило последнее путешествие по Оби – в Академгородок.
Штилевой пульс моря
Нет более долгого и трудного пути в Академгородок, чем тот, который избран нами. Водная дорога явно проигрывает шоссейной и железнодорожной. Новосибирский пригород с его знаменитым отделением Академии наук, куда попадают через полчаса езды на автобусе или электричке, мы увидели только после полудня водных скитаний.
Сначала старательно объезжаем все мели, которыми окружают себя острова, что лежат вверх по течению Оби от старого железнодорожного моста. Их немудреные названия – Высокий, Песчаный, Кораблик, Маланья, Талок – не усыпляют нашей бдительности. По сложному фарватеру с его свальными течениями, перекатами, бесчисленными бакенами, лесной запанью и затопленными скалами «Горизонт» идет так, будто за штурвалом стоит сам капитан-наставник Обского пароходства.
Наконец у стрелы земляной дамбы, нацеленной на середину реки, показывается пестрый бакен. Оставив его справа, входим в узкую прорезь подходного канала. В конце ее высится монументальный шлюзовый бастион плотины, первой посмевшей остановить вольное течение великой реки. Последний теплоход по свободному руслу в этом месте прошел девять лет назад. Ныне все речные извозчики пробираются по семикилометровому каналу с тремя шлюзами.
Нам долго приходится болтаться в их мокром чреве, пока вода не поднимает в третий раз «Горизонт» со дна бетонного колодца. Отворяются врата – и нас отпускают с миром за пределы шлюза.
И сразу мы ощущаем неоглядность мира, на пороге которого очутились. За спиной еще шевелятся тяжелые шлюзовые створки, а перед глазами расстилается ослепительная ширь воды и неба.
Значит, это и есть Обское море?! Сколь же много здесь воды накопила река за семь-то лет! Не хочется думать ни о глубине, ни о ширине, ни о горизонте реки, перегороженной пятикилометровым земляным валом. Одно только и приходит на ум: да, тут все масштабнее, чем при слиянии Иртыша с Обью.
Но море не собирается испытывать плавучесть «Горизонта». Над ним висит молочная кисея дымки. Улетел куда-то сибирский борей. Грудь моря едва вздымается. Оно дышит ровно. И штилевой пульс его рассеивает нахлынувшую было робость.
Оглядываемся повнимательней. Слева, за мыском, берег в соснах. Это «он» и есть. Именно так его и описывали шлюзовщики, у которых расспрашивали, как добраться до Академгородка.
Подплываем ближе. Идем вдоль пляжа. За кромкой прибоя возлежат на топчанах, просто на песке или под тенью сосен люди. Играют в шахматы и волейбол. Сидят кружком вокруг гитариста. Строят из мокрого песка города. Катаются на водных лыжах. Неужели все они и есть нынешние и будущие академики – жители сибирского научного центра?
Трудно удержаться от соблазна и не приобщиться к пляжному племени. Но у нас меньше времени, чем у этих известных, малоизвестных и совсем неизвестных ученых. Поэтому тут же, на берегу, наводим все справки о том, как добраться до самого Академгородка. И выясняем, что там, за вершиной откоса с соснами, овраг, по дну которого идет железная дорога. А затем, за следующим откосом, но без сосен – Морской проспект знаменитого города науки.
Теперь уж нам ничто не мешает оставить «Горизонт» на водной станции и совершить новое пешее путешествие.
Под знаком сигмы
Сначала ходим просто так. Смотрим, дышим сосновым воздухом и читаем названия улиц – проспект Науки, улицы Золотодолинская, Туристов, Жемчужная, проезд Весенний… Ну, а чем они примечательны? Не обманывают ли названия? Вот, например, Золотодолинская. Почему именуется столь пышно?
Отправляемся вдоль Золотодолинской. Ничем вроде бы не отлична от других. И тут смелы, строги архитектурные линии, фасады-модерн удачно вписываются в хвойную тайгу. В конце улицы, где пересекает она лесистый распадок с мелководной речушкой Зырянкой, встречаем невзрачный бревенчатый домик. От него, как сказали нам, и пошел Академгородок.
Да, он начался с «заимки Лаврентьева» – первого жилого дома в пригороде Новосибирска. Когда теперешний старейшина сибирских академиков поселился вдвоем с женой на крутом березовом склоне, к домику вела лишь одна просека. Потом прорубили еще несколько – вырос поселок. Просеки превращались в проспекты и улицы. Старожилы, которым теперь чуть за тридцать, приехали сюда осенью. Увидели пылавшую багряным пламенем долину, уходящую в синеву Обского моря, и назвали ее Золотой. Немного сентиментально звучит, не правда ли? Но это для тех, кто не видел здешней осени. Пионерам научного центра так не кажется. Они сохранили в памяти очарование первого знакомства с долиной, с первой таежной просекой у «заимки Лаврентьева», от которой начинаются нынешние магистрали.
Трудно решить, какая из них красивее. Может, вот эта– Университетская? На ней всегда людно. К тому же она самая молодая.
Впрочем, так было, говорят, всегда. По ней любили гулять еще тогда, когда не стояли вдоль ее тротуаров дома, а сама она была гладким бетонным полотном, когда не построили городского центра и многих институтов, когда не существовало самого университета, а была только школа.
Улица стала совсем красавицей в день открытия Новосибирского государственного университета – сорокового в стране. Правда, в дни празднеств говорили, что НГУ не открыли, а запустили: свою жизнь он начал под гром космических ракет. Все в городке помнят, когда это произошло. А много ли в мире университетов, которые открывались при нашей жизни? Учебный год тут начался на 28 дней позже традиционного первосентябрьского утра. Тогда перед будущими математиками выступал замечательный ученый академик Соболев. Кстати, он же читал вступительную лекцию на мехмате в день открытия Московского университета на Ленинских горах.
Первый университет. Потом первый институт. Это тоже событие для города. Раньше всех справили новоселье гидродинамики. Они начали «великое переселение ученых народов», о котором сложены легенды. Одна из них гласит следующее. Когда-то в Новосибирске стоял дом с большими окнами. В том доме был коридор. По сторонам коридора – комнаты, а на дверях комнат – бумажные таблички. И что ни табличка, то институт. Словом, в коридоре помещалась целая академия. Так стоял дом-инкубатор до тех пор, пока не вырос Академгородок. Теперь все институты переселились на проспект Науки.
Интересное занятие – читать таблички на фасадах зданий этого проспекта. Однако это требует эрудиции и научной подготовки. Встречаются институты с названием таких мудреных наук, о существовании которых, надо полагать, не подозревает большая часть человечества.
Так или иначе, но у нас после прогулки по проспекту Науки складывается впечатление, будто здесь явное засилье представителей технической мысли. В красивых современных зданиях, взирающих окнами своих лабораторий на магистраль, служат химии и астрономии, физике и математике, биологии и геологии. И вовсе ничего мы не узнали о филологии, истории, философии. Если, правда, не считать математической экономики или машинной лингвистики. Не случайно, пожалуй, символом Академгородка избрана сигма – математический знак суммы.
Попав на улицы городка, вы удивились бы не менее нас тому, с каким искусством расставлены светлокаменные глыбы институтов и коттеджей академиков, жилые дома и кафе, спортивные площадки и ясли средь таежной чащи. Уж не авторы ли проекта Академгородка создали шутливый афоризм: города надо строить в деревне – там воздух чище? И – слава строителям! – сохранен прекрасный лес, чего, увы, мы не наблюдали в других местах. В Ханты-Мансийске, Сургуте, Александровском подчистую «сбривают» всю растительность на строительной площадке, чтобы впоследствии воткнуть в землю возле домов хрупкие прутики, которые дадут тень лет эдак через пятьдесят. Тут иначе! Видимо, крановщики укладывали плиты с такой осмотрительностью, как если бы работали среди памятников древности. А они и в самом деле остались стоять нетронутыми – превосходные зеленые памятники природы. В этот лес, среди которого стоят институты и жилые кварталы, ходят собирать грибы и теперь. Тут увидишь осенью стожки сена, заготовленные для обитателей тайги – лосей и косуль. И совсем не редкость увидеть, как юноша в мотоциклетном шлеме, осадив стремительную «Яву», уступает дорогу на Морском проспекте грациозной белке, которая направляется в гости к приятельнице с соседней улицы.
Признаться, на нас это произвело сильное впечатление. И мы больше стали присматриваться не к монументальным проспектам и фасадам, а к стилю жизни города. Здесь, как выясняется, опасны громкие эпитеты, поспешные оценки и излишняя восторженность. Все живет благородным постижением. Не поймешь иной раз, в чем истинная интеллигентность. Потому-то сложно разобраться, с кем встречаешься на улице или кафе: с одним из академиков или инженером, студентом или уже доктором наук. Трудно верить фантастам, рассказывающим о городах будущего, о городах трудового братства. Но академический центр не фантастика. Он реален разумом и волей, энтузиазмом мысли, академичностью седовласых и жизнелюбием безусых людей.
Их тревожит одно. Об этом они часто спорят. «А не слишком ли мы стандартно живем?» Может, поэтому так неистощима их изобретательность? В обыкновенных кафе они создают клубы, как говорится, по интересам. В «Вавилоне» объединены изучающие иностранный язык. «Элита» привлекает танцоров. «Под интегралом» собираются почитатели юмора и сатиры. Стремление к индивидуальности чувствуется во всем – в жизни и в научных свершениях. И наверно, от этого им легче подняться над «мирскими» делами – над проблемой свежего молока и мебели, низких потолков и автобусного расписания. Зато какие волнения бывают по поводу защиты той или иной диссертационной работы! Сколько азарта в ходе соревнования умов!
Конечно, многое зависит от бодрости ума, свежести мышления, смелости фантазии. И у этого города не отнимешь ни молодости, ни темперамента. Здесь двадцатипятилетним поручается то, что в столице, например, делают сорокалетние. Да и сама наука, которую мы невольно отождествляем с седовласым жрецом, выглядит тут явно моложе. Если пойдет так и дальше, то научному миру придется в недалеком будущем иметь дело с сибирскими академиками, средний возраст которых не будет превышать тридцати лет. Ученые нового поколения не похожи на рассеянных профессоров ушедших десятилетий. Им не приходится готовить себе материалы и приборы для опытов, как это бывало у исследователей прошлого. В Академгородке им дано все. Они лишены лишь одного – права на творческое спокойствие.
Трудно перечислить хотя бы малую часть достижений сибиряков. Это прогнозирование наводнений и создание земных укрощенных солнц, обоснование размещения новых предприятий и проблемы сверхчистых веществ, управление взрывом и раскрытие тайн цунами. Как видите, диапазон и новизна проблем внушительны. И в доказательство серьезности работ молодых ученых можно привести немало доводов.
Но не в этом дело. Хочется распознать причину того, почему за небольшой срок на сибирской земле возросла энергия умов. Чем объяснить прилив новых мыслей? Только молодостью их авторов? Нет! Во всем торжествует главный принцип, который называют еще «эффект Лаврентьева»: создать условия непринужденной, свободной, исполненной остроумия работы, где люди творят молодо, сильно, неистощимо.
«Мне рисуется учреждение, которое я назвал бы «Городом науки», – это ряд храмов, где каждый ученый является жрецом… Это ряд прекрасно обставленных технических лабораторий, клиник, библиотек и музеев, где изо дня в день зоркие бесстрашные глаза ученого заглядывают во тьму грозных тайн, окружающих нашу планету. Это – кузницы и мастерские, где люди точного знания… куют, гранят весь опыт мира, превращая его в рабочие гипотезы, в орудия для дальнейших поисков истины.
В этом «Городе науки» ученого окружает атмосфера свободы и независимости, атмосфера, возбуждающая творчество, и работа его создает в стране атмосферу любви к разуму, вызывает в людях гордое любование его силой, его красотой…»
Все вышло по Горькому, написавшему эти пророческие строки!
И потому теперь старательно вписывают в свои блокноты зарубежные гости: «Akademgorodok». «Ах, этот неподдающийся сибирский неологизм!» – вздыхают они. Неестественно длинно выговаривают ученые всего мира, привыкшие к пунктуальности: «А-ка-дем-го-ро-док». И в их голосе звучит уважение к новому авторитету.
Путешествуя здесь, отмечаешь, что город отличается многими достоинствами. И только одно искушение терзает: а сколько же это стоило – создать и вычислительный центр, и университет, и дом ученых, и кафе, и коттеджи, и стадион? И нас обезоружили одним-единственным аргументом: экономия от внедрения завершенных работ, предложенных учеными, втрое превзошла все затраты на создание и содержание Сибирского отделения Академии наук. Таков процент на вложенный капитал.
Впрочем, мы пришли в Академгородок не затем, чтобы узнать сколько стоит, скажем, Институт катализа с близлежащей рощицей. Нам нужно встретить путешествующих сородичей.
На проспекте Науки мы обнаруживаем Институт геологии и геофизики. Приходим в приемную директора и спрашиваем:
– К директору можно?
– Академик Трофимук в командировке.
– А к заместителю.
– Академик Яншин болен. А вы по какому вопросу?
– Понимаете… Мы проплыли почти четыре тысячи километров. И хотим найти здесь человека, который о многом сможет нам рассказать.
Секретарша ничего, наверное, не поняв, замечает:
– У него нога разболелась. Работает дома. Я позвоню. Но наверное, не примет.
Мы уж решили отказаться от своей просьбы. А хозяйка приемной сообщает:
– Я позвонила ему. Он ждет вас.
И она объясняет, как добраться до домика академика Яншина.
Идем снова по Золотодолинской улице, минуем продовольственный магазин, ясли… Все ориентиры на месте. И у низких воротец коттеджа нажимаем кнопку звонка.
