Текст книги "Таежным фарватером"
Автор книги: Борис Базунов
сообщить о нарушении
Текущая страница: 10 (всего у книги 13 страниц)
И ни за какими дверями не спрячешься! Только за пологом– марлевой накидкой над постелью. С ней тут рождается человек, с ней живет, с ней и умирает. По мере того как растет сибиряк, увеличивается и полог.
Хуже приходится сибирским новоселам. В Нефтеюганске нам рассказывали об одном парне, который добровольцем приехал на нефтяную целину, а через месяц сбежал с буровой. Из-за гнуса. Представьте только: во время вахты некогда отмахнуться от мошки, за обедом ложкой приходится вычерпывать ее из миски, ночью тело зудит от укусов. И так неделя за неделей. Не рад человек ни работе, ни отдыху. Всякий ли выдержит? Рассказывали о том парне, что плача уезжал с буровой.
Сибирская нефть позвала многих. Добровольцы едут с запада и с юга. И каждый неизбежно встретится с гнусом.
Не вчера он появился на просторах Сибири. Столетия жители Иртыша и Оби противопоставляли этому бедствию собственное терпение. А ныне?
Мы не говорим о себе. Нам удалось раздобыть пузырек дефицитной жидкости, которая, как выяснилось, способна обжигать лицо, но не комариное жало. Впрочем, нас выручает не химия, а верная тактика – стараться вообще не приставать к берегу и плыть круглые сутки. Но мы представляем, каково тем, кто не может укрыться за пологом с захода до восхода. Буровику на вахте и речнику за штурвалом, трактористу и водителю машины, геологу в походе, рыбаку, бакенщику, пастуху – им остается применять «отпугивающие средства».
Об этих средствах мы наслышались. Время от времени в печати появляются под звучными заголовками сообщения с невидимого фронта борьбы против гнуса. Ликующие перья оповещают то о приборе с генератором ультразвуков, запасшись которым можно разгуливать по тайге в купальном костюме, то о ловушке с ультрафиолетовой лампой и всасывающим устройством, то о еще каком-нибудь хитром приспособлении. Но где они, эти звуковые и световые ловушки? Где чудесные препараты, изобретенные в последние годы? А ведь сибиряки давно ждут обещанного избавления от гнуса, как это сделано уже в Братске.
Разочарование постигло нас, когда мы накануне путешествия посетили Всесоюзный институт дезинфекции. Мы наивно полагали, что в этом штабе нашей медицины сможем узнать об успешном наступлении на позиции крылатого неприятеля и, кстати, заполучить какое-нибудь новейшее отпугивающее средство, именуемое репеллентом, чтобы испытать его на себе. Оказалось же, что институт ничем, кроме составления методических указаний, не занимается. Так мы и не поняли, кто должен бороться с гнусом, например, в тюменской тайге: специалисты института или сами нефтяники. А что касается новейших отпугивающих средств, для испытаний которых мы предлагали собственные физиономии, то институт, как выяснилось, ими попросту не интересуется.
Нет, не оборониться от гнуса одними методическими указаниями. Армады крылатых кровопийц продолжают держать в напряжении население обширнейших районов. Комар, если как следует разобраться, не столь уж безобиден. Он мешает великому делу создания индустриальной Сибири. А почему бы тому же институту дезинфекции не объявить всесоюзный конкурс на препарат – надежный, доступный, транспортабельный и долговечный, который сразу бы избавил человека от беспокойного соседства? Ведь не вечно сибиряку рождаться, жить и умирать под пологом! Сможет в конце концов он когда-нибудь работать в тайге без накомарника и дымокура! Так давайте это сделаем как можно быстрей!
Стерляжье угощение
Может, и верно поется в песне о том, как хороши вечера на Оби. Нам же по сердцу чистые прохладные утренники. Право, нет ничего краше, чем рассвет на реке. Удивляет он великолепной гаммой красок и тишиной. Туман бродячий встает над водой. Солнце дарит бодрость необыкновенную. И воздух в такую пору чист от гнуса: комар от солнца прячется, а овод еще только поднимается.
Вот в такой час, когда рождаются тени нового дня, мы держим курс на Мегион – безвестный до недавнего времени поселок.
У Сахарного песка, на отмелях которого закидывают рыбаки стрежневой невод, встречаем небольшой катерок. Рыбаки, пожалуй, решаем мы. Ну, кто еще в такую рань на реку выйдет? Не попросить ли у них рыбы? Честно говоря, самим просто лень браться за удочки. Да и что удочкой возьмешь? У них же в сетях такое – глаза разбегаются. Щуку-то и за рыбу не считают. Недаром ханты, когда их спрашиваешь, есть ли рыба, отвечают: «Щука есть, а рыбы нет».
Подходим к катеру. На борту название – «Анероид». Из рубки показывается штурвальный – коренастый парень с нечесаной рыжей шевелюрой.
Рулевой «Горизонта», сделав нехитрый маневр, ведет катер рядом с «Анероидом» и вступает в прямой контакт со штурвальным. Пока представитель «Горизонта» толкует о погоде, бакенах, комарах, рыбацком счастье и еще о чем-то, штурвальный, кажется, не слушает его, а все косится в сторону нашего борта. Его явно смущает такое интимное расположение двух судов среди реки, двигающихся параллельно самым малым ходом. Но рулевой «Горизонта», словно не замечая беспокойства коллеги, небрежно ведет свое судно, хотя между бортами едва ли можно просунуть палец.
Сначала на «Анероиде» не понимают, отчего это мы изменили курс, идем рядом и ведем светский разговор о том, о сем, но главным образом о рыбе и стерляжьей ухе. Но потом кого-то из них осеняет, и он как-то виновато произносит:
– Да не рыбаки мы… Нефтяники.
Понятно: подшутить решили над нами. Ну что ж: шутке мы всегда рады. На борту «Горизонта» она ценится так же высоко; как литр бензина.
А штурвальный добавляет:
– Извините, конечно. Вахта на буровую опаздывает…
Мы для верности по сторонам глядим: не видно ли буровой поблизости. Нет, однако, не видно. И на всякий случай спрашиваем:
– И далеко до буровой?
– Да ведь километров сорок будет. По протоке.
Теперь сомнения в сторону. Дело, видно, говорят.
– А можно с вами?
– Почему нельзя? Держитесь в кильватере. Часа через два на месте будем. А может, чаю хотите – перебирайтесь к нам.
Чаю бы, конечно, не мешало выпить. Но не бросишь же «Горизонт». Впрочем, один из нас, свободный от вахты, воспользовался приглашением и, вооружившись фотокамерами, вступает на железную палубу речного извозчика.
Пассажиры «Анероида» коротают время. Обласканные утренним солнцем, двое рабочих сладко дремлют на крыше рубки. Рядом со штурвальным стоит, покуривая, геофизик Василий Андреев – немолодой и немногословный человек. На корме весело шумят братья Капустины. Младший, Леонид, что-то рассказывает, вспоминая, видно, приключения вчерашней рыбалки. А Виктор, усмехаясь, как это солидно умеют делать только старшие братья, слушает беззаботную болтовню младшего и потрошит стерлядку. Он ловким взмахом вспарывает ее бледносерое брюшко, движением большого пальца выбрасывает за борт потроха, обмывает рыбину, режет ее на дольки и тут же слегка солит нежно-розовую мякоть.
Небольшая стерлядка, даже надрезанная ножом, остается красивой – острый, как шило, нос, изящные плавники, удивительно стремительные линии тела. Разве такой видишь ее на прилавке магазина – мороженую, помятую в тряской дороге? Но почему ее так странно здесь готовят? Неужели на уху?
А Капустин-старший преподносит первый кусок геофизику. Тот невозмутимо отправляет его в рот, послав следом корку хлеба. Потом Виктор предлагает угощение гостю, который не находит ничего лучшего, как спросить:
– Так ведь она того… сырая?
– Ну и что? – улыбается Виктор, держа на лезвии ножа ароматнейший ломоть рыбы. – От этого не умирают.
– Попробуйте, – советует геофизик. – Лучшая закуска наша.
Искушать хлебосольство этих людей дальше было нельзя. Гость с отвагой самоубийцы отправляет в рот кусок рыбы, которая минуту назад плавала еще в ведре. Угощение тотчас же растаяло на языке.
– Вот тут еще две стерляди осталось. Возьмите. Пусть товарищ попробует.
Катер нефтяников давно уже бежит по протоке. После обского раздолья она кажется невероятно узкой. Волны, едва взгорбив спокойную воду за кормой, упираются в тальниковые берега. Впереди по извилистой водной тропе летит эхо, рожденное моторами «Анероида» и «Горизонта».
Впрочем, шум моторов почему-то не пугает здешних пернатых и водоплавающих. Вот как-то слишком лениво снимается с воды утка. Низко несутся диковинные птицы в черно-белом наряде с огромным оранжевым клювом. Впереди над водой – мордочки ондатры. Видно, не мало тут этих водяных крыс, облаченных в прекрасные шубки. Если верить штурвальному «Анероида», то и лось не такая уж большая редкость. А когда он вез в последний раз вахту на буровую, под винты катера едва не попал молодой медведь, который не очень-то торопился переплыть протоку на виду у людей.
Солнце выше поднимается над таежным коридором, когда за поворотом открывается справа высокий берег. На оголенном месте – тут буйная лесная чаща отступила от воды – видим вонзившуюся в небо буровую вышку, похожую на гигантскую букву «А». Неподалеку от нее ползает трактор. Над одним из балков поднимается голубоватый дымок. За корявыми стволами берез прячутся автофургоны геофизиков.
Это поселок нефтеразведчиков. К обжитому берегу приткнулся следом за «Анероидом» и наш «Горизонт».
У рабочих, что прибыли катером на вахту, спрашиваем, где найти бурового мастера. Нам говорят, что он должен в этот час быть в своем балке. Ровно в восемь ноль-ноль у него сеанс связи с базой.
Витязь с таежной буровой
Мастера находим в крайнем от причала деревянном домике на полозьях, который служит ему и квартирой, и конторой одновременно. Он сидит спиной к входу за единственным столиком и настраивает рацию.
– База, база… Я Витязь… Отвечайте… Прием… – повторяет он голосом профессионального коротковолновика.
Но база молчит. И он слушает, как эфир попискивает далекими точками-тире А мы слушаем, как звенят под низким потолком комары и бьется о запыленное стекло окошка огромный слепень.
Наконец рация отвечает, и мастер скороговоркой произносит:
– База, база. Я Витязь. Примите эр де.
Утренняя радиограмма с буровой. Сейчас она полетит в эфир. Мастер скажет о самом главном: на сколько метров за минувшие сутки долото ушло в земную толщу.
– Забой две двести тридцать один метр. Проходка четырнадцать метров. Поднят керн. Песчаник нефтеносный. Двадцать сантиметров. Остальное песчаник водоносный.
Потом мастер сыплет цифрами, которые там, на базе, записывают в гроссбух – с привычными графами, обозначающими, каковы раствор, его удельный вес и вязкость, водоотдача и т. д. и т. п.
Когда мастер выключает рацию, мы представляемся и рискуем сделать ему комплимент:
– А у вас красивый пароль: Витязь.
– Не пароль это, – смущается он. – Это моя фамилия.
Так мы познакомились с двадцативосьмилетним хозяином скважины № 36, как именуется на языке нефтяников здешняя буровая. И надо заметить, что фамилия ему идет как нельзя лучше: высокий, атлетического сложения, медлительный, как всякий очень сильный человек. Это про таких, наверное, говорят: зря мухи не обидит. И верно, пожалуй. Даже тогда, когда мы хлопаем по себе беспрестанно, уничтожая досадливое комарье, Леонид изредка отмахивается от гнуса.
Почему-то подумалось, что таких вот могучих людей, которые смущаются своей силушки, должна непременно дарить сибирская земля. Но обнаруживается, что Витязь родом из-под Бреста. Сибиряком же стал недавно.
На нефтяные целинные места судьба привела его кружным путем. Как, впрочем, почти каждого из собравшихся тут под его началом. Он учился искусству нефтедобычи на Северном Кавказе – в Новочеркасском геологоразведочном техникуме. Весь его курс направили в знойные пески Туркмении, где он проработал восемь лет. И все это время не видел земли. Только песок. Если, конечно, не считать керна.
О песках он часто рассказывает буровикам, когда коротают время в пересменок, сидя на пороге балка. И он еще сравнивает, как искали нефть в далеком Акарыме, е тем, как приходится тут. «В Туркмении все известно наперед: пробуришь правильно – нефть будет. А здесь-то совсем неясно. Площадь локосовская капризная, с загадками».
Буровой мастер имеет право считать, что ему – не везет: пока не было у него своего нефтяного фонтана. А нужен ему этот фонтан позарез. Не корысти, как говорится, ради, а для чистоты совести. Ведь он решил уже: после первой же победы уедет из Сибири. Уедет в родные места, в Белоруссию. Там тоже появились признаки большой нефти. Что поделаешь: сердце просится! А пока ему надо сладить с тридцать шестой скважиной, упрямой и неподатливой. Как, впрочем, и предыдущие.
Мы говорим буровому мастеру, что, судя по радиограмме, из скважины поднят «счастливый» керн – с признаками нефти.
– Я предпочел бы иметь вместо признаков саму нефть. Но пока… А если вас интересует керн, то он уже в коллекции нашего геолога.
Анатолий Парунин, обладатель вполне повстанческой бороды, – человек молчаливый, рассеянный на людях. Но он преображается, когда остается наедине с керновым ящиком – рабочей коллекцией геолога. Стоит растормошить Анатолия – и он с увлечением начинает рассказывать о подземных тайнах. Для него керновый ящик с продольными полуметровыми перегородками превращается в строки увлекательнейшей книги по геологии. Столбики керна, окрашенные то в светло-песочный, то стальной, то грязно-коричневый цвета открывают ему родословную пластов. Для него аргиллиты – глинистая порода, не размокающая в воде, – волшебная непроницаемая крышка над огромным нефтяным котлом.
Вот этот, например, столбик аргиллитов поднят с глубины 2212 метров, о чем напоминает карандашная запись на деревянной перегородке ящика. Рядом – другой. Он светлее. И пахнет керосином. Это песчаник – коллектор нефти, как выражаются геологи. Против отметки «2216-й км» лежит еще один столбик песчаника – глинистого. Он, как объясняет геолог, не содержит ни воды, ни нефти. И наконец, последний образец породы – те самые двадцать сантиметров нефтеносного керна, о которых сообщил утром по рации на базу буровой мастер.
– Чувствуете? Пахнет нефтью! Если бросить в воду – зашипит. Это газ «заговорит». Значит, скоро должны добраться до нефтяного пласта.
И на память нам преподносится подарок – пятисантиметровый столбик нефтеносного керна, кусочек темно-серой затвердевшей породы, пролежавшей в недрах миллионы лет.
Чтобы узнать все об этом керне – предвестнике нефтяного фонтана, мы спрашиваем геолога, кто поднял его из скважины.
– Помощник бурового мастера Аникин.
Идем на вышку и спрашиваем помбура. Он наверху. Принимает инструмент. Понятно, мы не упускаем случая подняться на вершину буровой.
Она стоит в гордом одиночестве на чисто «выбритом» от таежной поросли месте. Сплетенная из металлических труб вышка цепляется за ненадежную болотистую почву четырьмя лапами и толстенными тросами. Эту сорокаметровую громаду монтажники сладили прочно. И все-таки в надежности металла начинаешь сомневаться, когда, отсчитав несколько тысяч деревянных ступеней, достигаешь вершины.
По пути наверх переживаешь немало трепетных минут. Например, тогда, когда ревут дизельные агрегаты у подножия вышки. Они рождают такой гул, будто отделение танков рвется в атаку. Трепещет металл. Зыблется под ногами лестница. И в это время рядом – во чреве вышки – стальной «кулак» подъемного крана поднимает из глубин трубу с лоснящимися боками. Ее называют здесь колонной.
С помбуром Аникиным мы выбираемся на верхнюю площадку. Тут довольно тесно. И не покидает чувство какой-то зыбкости. Но открывшаяся панорама столь величественна, что исчезает всякая тревога за свое маленькое «я». Выше нас только острие громоотводного шпиля да небо. Вокруг плещется хвойный океан. Серебрятся неведомые озера. Проступает ржавчина болот. Ничто не мешает рассмотреть недоступные прежде просторы. Мы торопимся запечатлеть все это на кино-и фотопленку. Шумно восторгаемся неутомимой протокой, проделавшей путь от Оби к подножию буровой.
И еще хочется запомнить этот клочок земли, освобожденной от тайги, куда пришли нефтяники: плоские крыши балков, раскладушки под пологами в тени деревьев, сушеная рыба, что висит на бельевой веревке, словно стираные носки, вафельная земля от тяжелых тракторных гусениц, трубы, разбросанные, словно спички, нефтеналивная баржонка на приколе у пристани, квадратный настил, куда приземляются вертолеты. Вот она, глухая заимка нефтяников. А помбур не склонен разделять наши восторги. Он кажется безучастным, как старатель, привыкший к золотым россыпям.
– Красиво, однако, – соглашается он как-то с неохотой. – А вот если снять тут слой земли – с тайгой да болотами, то увидим локосовскую структуру, то есть берег нефтяного моря. Так говорят про нашу точку знающие люди.
Потом Аникин заметил, что толщу земли сорвать удается только ученым в воображении. Поэтому посылают в недра надежного разведчика – стальное долото. Да и то не всегда помогает оно разгадать, на какой глубине, в каких пластах схоронена нефть.
Мы спрашиваем и его о счастливом керне.
– Это верно: керн действительно удачу обещает. Пробурили два горизонта – и оба водоносные оказались. А третий, однако, нефтью поманил. Значит, надежда есть.
Смолкают дизели. Прекращает муравьиную работу трактор. Над буровой повисает тишина. Слышится только посвистывание ветра в пролетах вышки.
– Обедать, однако, пора, – заметил помбур.
И мы расстаемся с облачной высью.
Вся бригада уже в столовой. Тут хлопочет раскрасневшаяся от печного зноя повариха Надюша. Рабочие опускают ложки в миски с горячей ухой. И вдруг замерли ложки в руках – слышится стрекот вертолета. Мигом пустеет столовая. Визит крылатого гостя с Большой земли никого не оставляет равно* душным.
– Отпускники приехали!
– Овощей привезли!
Над кронами сосен и кедров завис МИ-4. Держится на почтительном расстоянии от конуса буровой. Потом медленно опускается на бревенчатый настил.
И верно: воздушный извозчик привез из Сургута отпускников. После рабочей декады они три дня отдыхали дома, хоть дом и не близок – за сотню километров.
Из кабины вертолета рабочие извлекают ящики с. овощами, яйцами и мясными консервами. Впрочем, последняя посылка не очень-то радует повариху:
– Рыбы и дичи вдоволь, а тут снова консервы шлют. Никто на них глядеть не хочет! Куда я их дену?
Понять ее можно. После наваристой ухи и утиных котлет, сготовленных Надюшей, только отчаянный голод заставит ребят с буровой открыть банку тушонки.
И вот мы снова на борту «Горизонта». Кто-то из буровиков отвязывает конец от поваленной березы. Течение подхватывает наш катер. Мы не торопимся включать мотор. Все дальше и люди, и вышка. Наконец скрылся за поворотом обжитый берег на безымянной протоке, где несет вахту дружина таежного Витязя.
Капитанская вахта
Баржа имеет такой вид, словно ее специально посадили на мель. И сделано это с большим искусством: один борт она подставляет обской волне, а другим упирается в берег. Только подрулив поближе, замечаем устрашающе-предупредительные надписи, протянувшиеся от носа до кормы: «Не курить!», «Огнеопасно», «Не приставать!»
А нам как раз пристать надо. Во что бы то ни стало! Бензин на исходе. И бочка двухсотлитровая и канистры сухие. Остается самая малость на дне бака. Движок уже чихает сердито. Это мы без завтрака можем обойтись, а мотор ГАЗ-51 на самолюбии работать не станет. Тут же, судя по всему, ГСМ – хранилище горючесмазочных материалов, всегда и везде обожаемое нами. Вон и трубы протянуты с берега на палубу баржи. Да и емкости выразительных размеров.
Вот, правда, людей не видно. И если это склад, то при нашем приближении к охраняемым цистернам должен непременно появиться дед в тулупе при одностволке без курка. Это уж точно! Бывало.
Но нет! Вместо традиционного деда видим парня в тельняшке с удочками. И не взирая на устрашающе-предупредительные надписи, подчаливаем к крашеному боку баржи.
Парень наверху не без иронии и с любопытством наблюдает за маневром непрошеных гостей. Словно размышляет: сразу нас прогнать или немного погодя.
Мы же начинаем издалека:
– Добрая ли рыба ловится?
Парень спокойно ответствует местным афоризмом:
– Щука есть, а рыбы нет.
Но мы продолжаем вопрошать в том же духе, ибо соль нашей дипломатии в том и состоит, чтобы завязать по возможности беспечную беседу. Это главное! На многих рыбаках уже проверено. И мы силимся вовсю – старательно ругаем комарье и хвалим погоду. А парень – ни-ни. Ну, хорошо… Тогда мы, как бы невзначай, спрашиваем, по какой из этих труб бензин течет. Нам ведь горючее нужно. Пустяки, конечно. Какую-нибудь сотню литров. До ближайшего поселка добраться.
– Понимаешь, этот ГАЗ-51 никак не хочет на воде работать! – вздыхаем мы со старательностью начинающих актеров.
– Бензину, значит? – наконец откликается парень в тельняшке. – Может, вам авиационного? Или эфирчику?
– Да, нет! Мы же серьезно.
– Пожалуйста. – И он делает широкий жест в сторону емкостей на берегу. – Только все под землей перемешалось.
И он еще издевается! Сырой нефти предлагает. Мы, правда, слышали, что сибирская нефть довольно чистая. И нам рассказывали об одном чудаке с буровой, который в свой мотоцикл заливал горючее прямо из скважины. Самое удивительное в том, что мотоцикл-то ездил! Но мы даже в самые трудные минуты топливного голода не могли пойти на такой эксперимент. Катер все же не мотоцикл!
А хозяин баржи решительным тоном произносит наконец:
– Ну, ребята, отваливайте. «Лоцман» за нефтью идет.
Делать нечего. Придется уходить. С пустыми канистрами. И мы оттаскиваем катер на бечеве подальше от баржи.
А том временем к берегу подходит пароход с двумя нефтеналивными баржами, потом долго и неуклюже швартуется.
Мы сидим в отдалении и наблюдаем за командой «Лоцмана» и парнем в тельняшке. В нас нет совсем обиды на него: он свое дело делает. И не шуточное. Ему проверить надо, как зачалили нефтянки, как трубы соединили. А потом глядеть, чтобы не перелить или не долить. И когда обе баржи оседают метра на два, он наваливается на тяжелую баранку – задвижку нефтехода. Покрутив ее, кричит кому-то на капитанском мостике:
– Эй, хватит! Три шестьсот налил. Больше-то, однако, нельзя – по мелководью не пройдете.
_ И тогда мы решаем использовать последний шанс. Поднимаемся на капитанский мостик «Лоцмана». Все выкладываем начистоту старшему по вахте. Так, мол, и так: бензин кончился, подвезите немного. И еще хочется посмотреть, как это нефть перевозят. В общем, нельзя ли к вам в гости?
Штурман заколебался было. На молодое улыбчивое лицо его ложится тень сомнения, прочитать которое не составляет труда: если по инструкции, то, конечно… ну, а ежели по-человечески, то…
– Где же ваш корабль? – спросил штурман. – Давайте-ка его сюда!
Через несколько минут над «Лоцманом» послышались раскатистые команды:
– Зачалить по левому борту катер «Горизонт»!
– Боцман! Длинный конец на палубу!
Речники говорят: самый короткий конец на судне – язык от рынды, а самый длинный – язык боцмана. Но боцман «Лоцмана» оказывается молчуном, отчего, как нам кажется, вовсе не страдает дело. И скоро наш катер оказывается намертво прикрученным смоленым канатом к борту нефтевоза. Ну что ж, дружище, отдыхай! И извини, что так вышло.
«Лоцман» неторопливо отваливает от нефтяного причала, хозяин которого невозмутимо перебирает удочки. Потом пароход выходит на фарватер и, солидно дымя единственной трубой, катит против течения.
Мы идем знакомиться с нефтевозом. Штурман предупреждает:
– Курите? Ну, как говорится, на здоровье, но только в каюте при задраенном иллюминаторе. Или еще на корме. Нигде больше!
И мы шагаем на корму. А там – веселье. Команда машинного отделения сражается в домино против сборной команды палубы. Там же, возле наших рюкзаков, спит забытый всеми косматый любимец экипажа щенок, по кличке Лоцман.
И тут мы почему-то вспоминаем, что не видели еще капитана судна. Спрашиваем о нем кого-то из болельщиков, сгрудившихся вокруг доминошников.
– Где капитан? Отдыхает. У него скоро вахта. Капитанская.
Капитанская вахта – долгая вахта. От зари до зари. Самый старший на судне по званию, опыту в речном деле и авторитету поднимается на мостик в двадцать два часа и уходит с него в четыре утра. Это не только на «Лоцмане». И не на одной только Оби. Это на всех водных дорогах страны, от Западной Двины до Уссури, от Печоры до Амударьи. Все капитаны стоят вахту на рубеже суток. И пока они в плавании, не положено им сна ночного.
Наверное, самый приятный час капитанской вахты – первый. Команда еще не спит. То один, то другой открывают дверь в рубку. Заходят, чтобы посмотреть на затихшую реку, перекинуться словом или услышать от капитана рассказ о его прежних плаваниях.
Канталев молод для капитана, хотя немало походил по рекам. Если сложить все пройденные им километры, то хватит их, пожалуй, чтобы земной шар обогнуть. Его родная река – Амур, где приобщился он к судоводительскому искусству. А теперь вот осел в Сибири. И по нраву ему просторная здешняя вода.
На исходе дня в рубку вползает прохладная сумеречная темень. Лишь светлеет позади край неба да река впереди. Тускло серебрятся палубы двух нефтянок. Капитан все чаще берет в руки бинокль и склоняется над лоцией. Правда, настоящий сибирский капитан редко заглядывает в речные карты: и без того наперечет известны ему все мысы да перекаты. Но Канталев проверяет себя. Всего второй раз идет из Мегиона в Новосибирск. До нынешней нефтяной навигации плавал в верховьях Оби. А тут еще груз такой – сырая нефть. Недаром для всех встречных судов зажжены на мачте «Лоцмана» два красных огня.
Тихо в рубке. Рулевой – парнишка лет восемнадцати – замечтался, видно, увидев звезды, опрокинувшиеся в реку.
– Правее, Митя. Еще правее, – мягко поправляет его Канталев.
Крупная дрожь пробегает по телу парохода. Напрягает все свои четыреста пятьдесят лошадиных сил паровой двигатель. Судно меняет курс, поворачивая вправо.
А впереди, словно вынырнув из обской глуби, светятся два светлячка – один над другим. Это береговые створы – ориентир судоводителя. По ним рулевой сверяет курс. А капитан успевает вспомнить ближайшие береговые огни и повороты, вспомнить, каково тут течение и велики ли глубины. Ох, эти глубины! Много воды в Оби, а местами так мелко. Накануне только было двести пять сантиметров на перекатах. А нынче? Ну, как провести тяжелые нефтянки? У них же осадка два метра!
Входит в рубку радист. Невесел. Молча протягивает капитану радиограмму. Читает ее Канталев и нам показывает. А там написано: «Всем капитанам судов тчк связи падением воды обязываю лично проводить суда перекатах Пьяном Дубровинском Албазинском Монастырском…»
– Придется, капитан, и днем еще не поспать, – замечает радист.
А впереди во тьме снова движение огней над водой. Оки плывут куда-то, пропадают, снова вспыхивают.
– Не пойму, куда идти, капитан, – теряется рулевой.
– А ты разберись спокойно. Ближние огни – белый с зеленым– это буксир. Тянет баржи.
Капитан поднимает руку к цепочке, свисающей с потолка рубки, и рвет на себя. Над рекой раздается гудок – приветствие встречному судну.
– А дальше! – спрашивает рулевой. – Пассажирский и катер, кажется? Все навстречу.
– Верно. Оставь их слева.
– А что там справа?
– Костер на берегу.
В дверях рубки – механик. Отчего же и ему не спится? Стоит позади капитана, ветошью руки трет.
– Какие новости?
– От вахты до вахты глаз не прищуришь. Дела-то какие: не дотянем до Колпашево. Топливо на исходе.
– Лучше бы сказал, что хлеба не хватает, – отозвался Качталев.
«Лоцман» сырую нефть везет. Мало сказать: груз опасный. Еще и капризный. Над Обью жара стоит. Серебристая палуба нефтянок нагревается так, что через резиновые тапочки чувствуешь. Приходится в танки с нефтью дым нагнетать больше обычного. Вот и пережгли топлива немало.
Остается за кормой темная обская вода. Ушли отдыхать радист и механик. Спит штурман. Даже вахтенного матроса на палубе одолела дрема. Хоть и взял их сон, но и в забытьи слышат они, как мерно вибрирует от напряжения машины корпус судна, как разрывают ночную темень гудки «Лоцмана».
А капитан по-прежнему наверху. Один на один с рекой. И со своими мыслями. О чем он думает сейчас? О топливе, которого, наверное, не хватит до Колпашево? О глубинах на перекатах? А может, о скорой свадьбе второго помощника механика?
БЕРЕГ АКАДЕМИКОВ
Что такое глухомань?
И снова мы одни на пустынной Оби. Как и прежде, «Горизонт» во власти реки. Катит она, раздольная, навстречу, являя обнаженные берега, подмытые вольными водами.
Не долго довелось благоденствовать нам в качестве пассажиров нефтевоза. Мы покинули гостеприимную палубу «Лоцмана» у Соснино.
Местечко это на правом берегу Оби ничем не отличается от здешних одноэтажных селений, где бок о бок живут русские и ханты. Мы не обнаружили заметных примет обновления возле тихой пристани, столь характерных для нынешних обских берегов, прославленных нефтяными реками. И все-таки Соснино – какое типично сибирское название! – запоминается нам.
Ну, хотя бы тем, что незадолго до этого мы пересекли шестидесятую параллель и повернулись спиной к Ледовитому океану. И с того момента всем северным ветрам, набиравшим уже осеннюю силу, была предоставлена возможность дуть «Горизонту» в корму.* Достигнув Соснино, мы обнаружили, что «переехали» на последний лист лоции, с помощью которой плыли довольно долго – от устья Иртыша. Наконец, еще одно обстоятельство: в трех километрах выше селения мы покинули территориальные воды Тюменской области.
Итак, пройдена граница двух областей – Тюменской и Томской. До этого невидимого рубежа, размытого волнами Оби, мы проплыли от Тюмени 1692 километра. А лоция подсказывала: бежать водой еще немало – 1179 километров. Это до финиша, то есть до Новосибирска.
Вот каковы здешние масштабы! Не сибирские ли просторы внушают фантастам мысль о том, как тесно стало на планете?! Ведь их герои завоевывают космические дали. А тесен ли землянам отчий дом? Конечно, нас не может не тревожить беспредельность земли, как тревожила она далеких предков. Некогда человек видел ничтожно малую частицу необъятности. Несколько сот километров пути внушали ужас, как бесконечность. Властители империй ничего не знали о других континентах. Когда первопроходцы или искатели приключений покидали родной берег, они навсегда прощались с близкими.
Но какой переоценке подверглись расстояния на протяжении жизни последнего поколения! Совсем недавно еще Сибирь нельзя было ни объехать, ни пройти: она не поддавалась измерениям. Но останется ли она такой завтра? Над реками и таежным простором, долинами и горами, где пролегали пути торговых караванов, современный самолет пролетает за час-другой. А космический корабль, промчавшись над Уралом и Сибирью, сжимает пружину времени до минуты.
