Текст книги "Таежным фарватером"
Автор книги: Борис Базунов
сообщить о нарушении
Текущая страница: 2 (всего у книги 13 страниц)
В пятьдесят девятом урусовцы заложили седьмую скважину. Места вокруг – шаимская глухомань. Глухари на буровую садились. Но именно в болотистых низинах между Кондой и Мулымьей сейсморазведка обнаружила нефтегазоносные структуры. И буровики делали свое дело – сверлили землю.
И вот однажды в пересменок Урусов увидел у подножия вышки черный ручей. Смотрел, смотрел на него, а потом будто очнулся и закричал на всю тайгу: «Пошла!» Прибежал на крик геолог Завьялов. Смотрит: нефть из скважины сочится. Да все гуще. Расползается по дну котлована. А тут смена подошла. И Урусов приказал: «Гаси, папиросы, ребята!»
Вот так пришла первая сибирская нефть. Просто пришла. Без фонтана.
Услышав этот рассказ, мы сожалеем, что не удастся, пожалуй, нам побывать на шаимской скважине-первооткрывательнице^ Уж очень далеко до нее. И в стороне от маршрута нашего путешествия. Но Эрвье обнадеживает:
– Беда небольшая. И поправимая. Путь у вас дальний. Поплывете мимо новых нефтяных городов – Правдинска, Сургута, Нефтеюганска, Нижневартовского. Особенно советую побывать в Нефтеюганске, на шестьдесят второй скважине. Она первой дала промышленную сибирскую нефть. Не исключено, что посчастливится самим увидеть, как рождаются фонтаны. Вот тогда и почувствуете себя нефтяными Колумбами.
Посчастливится нам или нет, сказать трудно. Отсюда, из Тюмени, до нефтяных вышек и фонтанов далеко. А вот рядом сидит настоящий нефтяной Колумб, который немало километров прошел нехожеными тропами. И наверняка, были у него легкие и трудные километры. Интересно, что он расскажет об этом.
– В отставку я еще подавать не собираюсь, – заметил Эрвье. – Так что, может быть, мой самый легкий и самый трудный километр впереди.
– И все-таки…
– Однажды вместе с секретарем обкома партии мы ехали на дальнюю буровую, вернее, не ехали, а ползли: трактор тащил по зимнику наш балóк. Знаете, что такое балок? Походный дом на полозьях. Тесен он, задымлен всегда. И похож изнутри на купе поезда: четыре полки да столик у окошка.
На одной остановке слышим разговор тракториста с рабочим. Начал, видно, рабочий. «Кто это с нами едет?» – «Секретарь обкома» – «Да брось! Какой чудак на ту буровую потащится». – «Поспорим». – «Ставлю ящик коньяку».
Когда приехали на «ту» буровую, подходит к Протозанову парень незнакомый и спрашивает: «Вы кто? Секретарь обкома? Надо же… Из-за вас ящик коньяку проспорил».
Да… Разные бывают километры.
Помню хорошо: пробурили на Салыме первую скважину. По керну и электрокаротажу ее очень высоко оценили. Считали, что расположена она на крупной структуре. И до испытания ее, до получения нефти сказали об этом. Даже в газетах написали, что на реке Салыме будет мощный фонтан. А скважина нефти не дала. Во всяком случае той нефти, которую ждали. Сразу обрушились на меня с критикой. К геологам – недоверие. Дело нешуточное – потерять столько времени и средств. Оказалось, бурили скважину не совсем правильно. И когда поправили дело, пошла нефть, которую ждали.
У нас остается последний вопрос. Он, как говорится, к «делу» не относился. Мы хотим спросить бывалого геолога о смысле поиска. Вот этот человек прожил большую жизнь. Доволен ли он ею? Или о чем-то сожалеет? Конечно, на такую деликатную тему лучше говорить где-нибудь на привале, у костра. В конце концов надо иметь какое-то право спрашивать об этом. Право? Но ведь мы тоже «народ бродячий», как поется в песне геологов. И мы спрашиваем:
– А если б пришлось повторить все сначала?..
Юрий Георгиевич усмехается. Впервые за трехчасовую беседу мы видим его улыбку – открытую и располагающую.
– Ни о чем не сожалею. И согласился бы повторить все сначала. И снова стал бы геологом, чтобы искать и ошибаться, находить и быть счастливым. Таким вот меня сделала Сибирь. Да не только меня. Жена тоже геолог. Сын Юрий работает в геологической партии на Севере. Маша, дочь, собирается тоже нефтяником стать – учится в Москве. Даже внук Юрка играет не в космонавтов, а в геологов. Правда, когда подрастет, едва ли на его долю останутся открытия. Во всяком случае на суше. Придется искать нефть только под океанами. Или на других планетах.
Золотая мачта
– Борис! Зачем ты снял винт?!
В голосе старшего по возрасту и званию в экипаже «Горизонта» звучат металлические нотки.
– Винт?.. Я не снимал его.
– А где же он?
Владимир снова падает ниц, и из-под катера доносится его потерянный голос:
– Где же винт?!!
Мы заползаем вместе под сухое днище «Горизонта», стоящего на кильблоках. Над головой – обшивка катера, которая в дни его молодости была выкрашена в ядовито-красный цвет. В кормовой части торчит из днища гребной вал. И теперь уже не вал, а какая-то ржавая металлическая палка, ибо нет на прежнем месте винта.
Вчера еще был, а вот теперь – нет. И все тут!
Куда же подевалось наше божество из бронзы, которому мы поклонялись денно и нощно во время путешествия? Ничто другое не берегли так, как этот винт. Мы ли не обходили мели и всякие подозрительные места? Какую бдительность проявляли, подплывая к берегу! Глаз не спускали с фарватера – лишь бы не напороться на топляк… И все для того, чтобы уберечь винт.
Когда контейнер с нашим катером малой скоростью двигался из Перми – места последней, остановки – в Тюмень, мы молили всех святых, чтобы у железнодорожной платформы оказались помягче рессоры. Ведь на одной из платформ – запакованный «Горизонт», привыкший передвигаться по «мягкой», водной дороге. Когда машинист тепловоза привел в Тюменский речной порт состав и начал туда-сюда гонять вагоны, каждый стук буферов был для нас ударом в сердце. Что-то останется от бортов «Горизонта»? Когда подтянули, наконец, платформу под портальный кран и приподняли контейнер, мы готовы были расстелить на земле собственные рубашки. Разве мы не понимали, что нашему другу лучше в шторм окунуться, чем парить в воздухе или стоять на земле?
Тюменские грузчики знают свое дело. Они только снисходительно улыбались в ответ на нашу мольбу помягче приземлить катер. Но нам было не по себе от этой снисходительности. Мы рисовали себе мрачную картину: вскроем контейнер, а там катер лежит «на животе», гребной вал сломан, как спичка, а трехлопастный винт смят в лепешку…
Опасались, однако, зря. Сняли «упаковку» с катера – целехонек! И винт тоже. Ни одной царапины.
Целый день провозились с «Горизонтом», который стоял на кильблоках меж железнодорожных путей в шумном порту. Собирались назавтра спустить катер на воду и сказать «до свидания» гостеприимной Тюмени.
И вот выходило, что поторопились прощаться. Видно, ночью снял кто-то винт с катера. И сделал это умело. А мы заметили пропажу не сразу. Только тогда, когда стали подводить под днище стропы – тяжеленные пеньковые канаты, чтобы кран перенес «Горизонт» на реку.
В общем, был винт – и нет винта! И от этого волнуются – даже больше нас самих – грузчики, железнодорожники. Главный инженер порта Семен Шустер только и промолвил:
– Давненько у нас такого не бывало.
Ну добро бы пропал спасательный круг или прожектор. О ящике с инструментами не стали бы горевать. Даже если б штурвал сняли – пусть. А то винт! Куда же без него?
– Ладно, будет винт! – сказал главный инженер. – Сниму со своего катера на подводных крыльях.
– Да, нет! Надо с этим разобраться, – вмешивается молодой крановщик, который спустился из своей кабины. – Кто это мог взять?
– Я с ночной смены остался. Так вот видел, как помощник машиниста со свертком из порта выходил. Не он ли грешным делом?.. – сообщает один из грузчиков.
– У него, однако, такой же катер, – добавляет кто-то.
– Кончу смену – поедем к этому поммашинисту, – решает за нас крановщик.
Мы готовы ехать куда угодно и к кому угодно. Как же без винта? И вот вместе с крановщиком, о котором узнаем, что зовут его Геннадием и что он недавно демобилизовался с пограничной заставы, отправляемся на поиски винта.
Геннадий обещает, что дорога будет не дальней.
– Мне рассказали, где он живет, и я сверху, из кабины, разглядел его дом.
Мы шагаем по мосту и попадаем в заречную часть города – Затюменку, как называют ее здесь. Идем улицей, что тянется вдоль Туры. И сразу замечаем, как много тут лодок. Они стоят на воде, во дворах под навесами, в палисадниках, даже посреди улицы. Уж каких только посудин нет тут?! Дюралевые «казанки» и штопаные-перештопанные обласки, самодельные катера и судовые шлюпки под парусом, вятские полуглиссеры и байдарки… Прямо не улица – речной музей под открытым небом. Нигде не встречали мы столь могучего «малого» флота. Видно, здесь лодочный мотор предпочитают всякому другому. Даже автомобильному. Пожалуй, живя у воды, нельзя иначе.
Дивимся мы лодочной улице, а у самих неспокойно на душе: наш-то катер без винта, а вернем ли его – неизвестно. Да и положение незавидное. Откуда знать, причастен ли поммашиниста к пропаже винта. А если нет?! Разве не может человек после смены сверток с собой унести? А то что у него такой же катер, доказательство слабое. Вон сколько тут таких же катеров.
В общем, мы больше полагаемся на нашего спутника и его решимость, чем на себя.
Приблизившись к крайнему дому, Геннадий предлагает:
– Сделаем так: пойду я один. Я ему все выложу. Если взял – отдаст. А вы тут, у дома, побудьте.
Мы ждем долго. Терпеливо и с надеждой. А когда Геннадий появляется, руки его пусты. Мы на всякий случай все же спрашиваем: «Ну как?»
– Нет его дома, – спокойно отвечает он.
– Зачем же было время терять, – не очень тактично замечает один из нас. – Нет так нет.
– Там только жена и сынишка его. Вот я им все и растолковал про вас: откуда приехали, куда поплывете. В общем, про все путешествие. Даже по карте маршрут показал.
Следующим утром в порту нас ждет сюрприз: винт стоит на своем месте. Тот самый, чуть тронутый красной краской. И по этому поводу рабочие радуются больше нас. Они подходят, заглядывают под днище катера. У них такой вид, будто они хотят удостовериться, не из чистого ли золота винт на нашем катере.
Нам же не остается времени дознаваться, как и когда появился на своем месте злополучный винт. Мы заняты последними приготовлениями к спуску катера на воду. И тут выясняется, что нет свечей. В сущности они есть, но надежда на них плохая. Мы уже забыли, когда меняли их последний раз.
– Схожу в мехмастерские. Тут недалеко. Может, сменяю запасной карбюратор на свечи, – говорит Борис.
Он возвращается только через час, отчего Владимир вскипает негодованием:
– Где ты пропадаешь? Катер готов. У крановщика нет работы. Каждая минута на счету, а ты!.. Выменял свечи?
– Нет, не выменял.
.– Ну, знаешь!».
– Понимаешь, прихожу в мастерские, а там обеденный перерыв. Никто по делу и разговаривать не хочет. Все шахматами заняты. Двое играют – остальные болеют. Представляешь, за доской начальник мастерских и парнишка-сварщик. Интереснейшая партия! Начальник атакует, как Таль. Да поторопился. И проиграл. Я ему говорю, что в атаке последовательность ходов нарушил. Он не верит. Кипятится и замечает мне, что, мол, каждый мнит себя стратегом, видя бой со стороны. Ну, тут я не выдерживаю. И мы садимся играть. Когда я объявил мат, начальник мастерских разводит руками и говорит, что за такую красивую партию в их шахматном кружке меня наградили бы призом. Я ему говорю: а нельзя ли получить вместо приза шесть свечей для ГАЗ-51. Вот, пожалуйста, и свечи, и карбюратор.
Ввернуть свечи – дело минутное. И мы уже подводим стропы под днище катера, как вдруг слышим:
– Кто тут старший на катере?
Оборачиваемся на голос, видим: стоит девушка русоволосая, в пестром платье. Хмурит брови и смотрит строго.
– Меня главный инженер послал. Название катера написать.
Мы переглядываемся. Странно. Потом покосились на борт катера. В самом деле: не худо бы обновить надпись. Выцвели красные буквы. Да ведь не время сейчас. Крановщик из окна кабины чуть не по пояс высовывается, кричит, чтобы пошевеливались со стропами.
– Придется отказаться от вашей помощи, – благодарим мы со всей искренностью. – Поздно.
– Мне-то, конечно, все равно, но какие же вы речники, если катер на воду спускаете в таком виде? Кто же это, интересно, уважать вас при встрече станет? Безымянные!
Горячка горячкой, но у нас тоже гордость есть. И мы уступаем.
Она принимается выводить букву за буквой – уверенно и красиво.
– Художница? – занимаем мы ее разговором.
– Нет. Только учусь.
– А нравится имя катера – «Горизонт»?
– Ничего. В нашем порту таких нет. Только я на вашем месте что-нибудь символическое нарисовала бы на носу катера.
– Что же, например?
– Не знаю. Мне вот нравится, что на плоту Хейердала был парус с изображением солнечного божества. Вот и вы придумали бы символ какой-нибудь. Или герб. Ну, хотя бы нашего города. Знаете, старинный герб Тюмени? Очень красивый – на синем фоне серебряная река с золотой мачтой судна. Это в знак того, что от Тюмени начинается плавание по рекам Сибири.
М-да… С этой дивчиной не соскучишься. Задала, однако, задачу. А ведь заманчиво! Но во-первых, ждет крановщик. Во вторых, если воспроизвести на борту катера тюменский герб, то, чего доброго, обидишь другие города. У Череповца и Рыбинска, Ярославля и Горького, Казани и Перми тоже были свои гербы. А сколько впереди еще славных городов!
А что до герба Тюмени, то он нам нравится. Мы говорим об этом Оле – будущей художнице. Ничего не скажешь: приятно начинать путешествие от города, который в старину считался водными воротами Сибири. И нас ждет впереди все, что обещает древний тюменский герб, – синее небо до горизонта, серебряная река… Не будет у нас только золотой мачты над головой. Впрочем, пусть нам заменит ее солнце.
У СТЕН БЕЛОКАМЕННОГО КРЕМЛЯ
«Здравствуй, Тобол!»
Каждые четыре часа, с точностью, на которую способен только будильник Ереванского часового завода, раздается над рекой звонкая трель. Этот исполнительный механизм на борту «Горизонта» играет выдающуюся роль: в путешествии по рекам будильник призван сохранить одну из прекрасных морских традиций – заменить собой отсутствующие склянки.
Сигнал будильника – смена вахты. На нашем судне это выглядит так. Капитан освобождает сидение за штурвалом первому помощнику и сам становится первым помощником, а бывший доселе первый помощник превращается в капитана. Последний, кстати, никогда не забывает перевести стрелку будильника на четыре часа вперед.
В общем-то, смена вахты мало что меняет. По правде говоря, это «игра в моряков». В конце концов если у нас принято именовать руль штурвалом и наши тела прикрывают тельняшки, а не какие-то гражданские майки, то почему бы не завести собственные склянки и смену вахт?
Однако, повторяем, все это мало что меняет. После смены вахты забот у экипажа выше головы. На сибирских реках чуть зазеваешься – пеняй на себя. Потому ни на секунду не сводит глаз с фарватера и лоции капитан «Горизонта». Посадить катер на мель, напороться на топляк, не уберечься от волны встречного теплохода – это грозит не только потерей престижа в глазах экипажа. И хорошо, если вахта твоя выпадает на светлую часть суток. Хуже ночью. А уж совсем худо под беззвездным небом. Правда, не по звездам курс прокладываешь. Но все же ночные светила – добрые спутники. Впрочем, и ночные и дневные вахты – обоим поровну.
Когда капитан сидит за штурвалом и солидно (а порой и без надобности) прикладывает к глазам двенадцатикратный бинокль, первый помощник мечтает хотя бы на часок сомкнуть глаза, расстелив спальный мешок позади рулевого отсека – в заднем кокпите. А поспать редко удается. Мечется он от кормы до носа, перепрыгивает через рюкзаки, балансирует на канистрах, исполняя приказания капитана. Ему же кроме почетной должности помкапитана положено быть еще штурманом, мотористом, боцманом, сигнальщиком, коком, метеорологом, культпросветработником, медсестрой… Где уж тут отдохнуть и подготовиться к капитанской вахте.
Так было на Свири и Ладожском озере, на волжских и камских плесах. Так вот и тут, на Туре и Тоболе. Остаются за кормой реки и водохранилища, города и стройки, а распорядок на борту «Горизонта» прежний. Третью навигацию голосисто звенит будильник каждые четыре часа. Звенит, что бы ни было вокруг. И остается лишь удивляться, как эта заведенная традиция смены вахт до сих пор не рассорила нас. У каждого ведь свои наклонности, привычки и вкусы. Но не было еще такого, чтобы капитан упрекнул помощника, а помощник – капитана.
Первая смена вахты на Туре проходит километрах в восьмидесяти от Тюмени. И тот, кто отстоял ее (вернее, отсидел!), может засвидетельствовать еще раз: этой реке не дано восхитить путешественника. Пожалуй, не было на нашем пути от балтийских фортов более пустынного и безлесного водного простора. Единственное место, заставившее сбавить ход и взяться за фотоаппараты, – устье Пышмы. Эта уральская речушка при впадении в Туру преподносит последней превосходный подарок – два высоких островерхих яра, опушенных березами и соснами.
А потом опять за бортом остаются все те же песчаные косы, боны, ограждающие лесогавани, отмелые пески и пологие яры, полузапруды – то грунтовые, то хворостяные, то каменные звучные перекаты – Грязнухинский, Спорный, Подбулыгинский. Неторопливо выписывает Тура петли среди пойменных низин и кустарников. Она, кажется, и нам предлагает принять ее размеренный темп течения.
Первыми напоминают нам о превратностях пути оводы, или пауты, как называют их в Сибири. Эти речные пираты без труда обнаружили наш катер и нагрянули тучей.
После первой же атаки мы дрогнули. Стремительных кровопийц не смущали наши отчаянные размахивания рубашками. Пока вот так молотишь по воздуху, откуда-то подкрадывается крылатый нахал и вонзает в твое тело свои челюсти. Кусает так, что ты вздрагиваешь, словно прикоснулся к оголенному электропроводу. А тебе надо вести катер! По фарватеру.
Мы пробуем все способы борьбы с паутами: мажемся всевозможными антикомариными препаратами и даже зубной пастой, ныряем с катера в воду и стараемся подолгу не появляться на поверхности, пытаемся на максимальной скорости удрать от преследователей, в полуденный зной одеваем на себя весь запас теплых вещей. Все тщетно! Наш интеллект, обогащенный высшей школой, бессилен против насекомых, по сравнению с которыми осы и пчелы – невинные букашки. И только позже, пролив немало крови и украсив свои тела сумасшедшей татуировкой, находим верный и единственный способ борьбы с паутами – не обращать на них внимания.
Занятые однажды поединком с речными пиратами, мы не заметили, как попали из Туры в Тобол. И сразу просторнее становится на воде. Берега отодвигаются. Налетает откуда-то спасительный ветер. Он и разгоняет досадливых паутов.
Характер у Тобола явно энергичнее, чем у Туры. Это заметно по стремнине. А вот берега по-прежнему однообразны и невеселы: низкие, чуть ли не вровень с водой. Однако чаще, чем Тура, принимает река притоки. И все со звучными именами – Плавная, Кокуй, Старый Тобол, Цинуд, Бабасан, Турба, Подъемка, Эртигарка. Встречаются паромные переправы. Запоминается деревня с невероятным названием – Пинжаки.
Впервые с начала плавания встречаем остров – вытянутую средь воды полоску песка, заросшую неистребимым тальником. Пристаем к острову и на его роскошном девственном пляже чертим веслом стометровую надпись: «Здравствуй, Тобол!» Пожалуй, этот автограф сотрет только весеннее половодье.
Нам надоедает плыть без приключений среди унылых берегов с редкими деревушками. И так вот проплыли бы весь Тобол, удивляясь безмолвию мест, если б не встреча с одним бакенщиком. Он заставляет нас вспомнить, что эти безрадостные на вид берега сплошь легенда.
Его мы встречаем на стрелке при впадении в Тобол норовистой Тавды. Из-под кепки с длинным козырьком он смотрит реку. И видно, прикидывает, что за гости явились сверху: то ли браконьеры, то ли рыбнадзор. А позади него высится домишко. Своими подслеповатыми оконцами он тоже глядит на реку, где сшибаются почти напрямик два потока и круто поворачивают одним руслом вправо.
Нам нравится это место. Приметное. И поскольку день уж на исходе, сочли за лучшее переночевать на обрывистом берегу, по соседству с бакенщиком.
Сосед наш оказывается молчуном. Большого труда стоит разговориться пожилому хозяину двух рек. И тогда лишь, когда услышал, как гости толкуют о тобольской рыбе. Тут он, пожалуй, догадался, что перед ним не браконьеры, не рыбнадзор.
Не знанием ремесла своего, не умением варить щучью уху поражает бакенщик. Этот человек, оторванный всю навигацию от дома, не в курсе космических новостей, Зато он хорошо знает свою реку. Когда мы заговариваем о Тоболе, на берегах которого нет отрады приезжему человеку, бакенщик говорит:
– Нам-то Ермакова река, что песня.
Не в упрек ли нам? Верно же бакенщик говорит: Ермакова река! Почему же забываем об этом? Почему не слышим среди безмолвия здешних берегов эхо подвига тобольскою первопроходца?
Сколько о нем написано со времен дьяка Саввы Есипова составившего на основе сведений соратников отважного атамана рассказ о походе в Сибирь – знаменитую летопись! А мы забыли, что именно Тобол возвеличил Ермака, что именно с ним связан успех казачьей ватаги. И досадно еще: запамятовали, что плывем, повторяя маршрут первопроходцев. Ведь знать бы надо: около нынешней Тюмени Ермака встретили сибирские татары и были биты. В жестокой сече при устье Туры мудрый и осторожный предводитель ватаги разбил еще одно – кучумово войско.
Мы восхищаемся плаванием гомеровского Одиссея. Тобольский поход Ермака с немногочисленными товарищами – достовернейшая Одиссея, у которой не было своего Гомера. Он плыл, осыпаемый с берегов стрелами. И казаки часто бросали весла, «тобы взяться за ружья и пальбой разогнать отряды какого-нибудь воинственного мурзы. Так «велеумный и храбрый атаман казак Ермак» двигался на Иртыш – навстречу своей славе и гибели.
Велика известность героя рылеевской песни, что стала народной. Отечественные путешественники прошлого, начиная с Зуева, видели по берегам Тобола курганы и городища – памятники далекого и загадочного прошлого. Да и ныне названия местные для истинного тобольчанина звучат несмолкаемым эхом подвига. Немного осталось таких мест – исчезли городища, осели древние курганы, но тверда память народная.
Двести пятьдесят пять километров проплыли мы по Тоболу. И пожалуй, посчитали бы их скучными, если бы не бакенщик с тавдинской стрелки. Все-таки верно говорят: не мудреное дело – одолеть дорогу; верблюд – превосходный путешественник, но даже с высоты своего роста не видит ничего, кроме колючек. Понятно, соперничество с ним не принесет лавров: путь измеряется не расстоянием, а встречами человека с человеком.
Большой аврал
По свидетельству летописца, казачья ватага письменного головы Данилы Чулкова приплыла на Иртыш с намерением поставить там острог. И если служилые люди пустились в плавание, для того чтобы поселиться на истинно «диком бреге Иртыша», то у нас цель куда проще – посмотреть, каков из себя город, основанный ровно 378 лет и 54 дня назад.
Нам, правда, не приходится выгребать на стремнину. Мотор ГАЗ-51 на корме «Горизонта» делает свое дело быстрее и надежнее, чем гребцы в ладье письменного головы.
Трудно сказать, что почувствовали волжские бородачи, когда на просторе большой реки перед ними открылись кручи ее правого берега, самой природой созданного для устройства поселения. Немало, пожалуй, подивились казаки, встретив после ровных и унылых долин Туры и Тобола столь приметное место, отвоеванное Ермаком у сибирского хана.
Уж сколько на Руси было всяких освященных мест! Ходили на поклонение мощам и источникам, иконам и пустошам. Но вот в это святое отдаление не протоптали паломники заметной тропы. А не свята ли отвага пятисот служилых людей, приплывших к устью Тобола ставить второй русский город за Уралом?
То были люди бывалые. Знали толк не только в ратном деле. В одной челобитной безвестный служилый человек писал: «И был я, государь, во всяких твоих службах, и в пешей, и в конной, и в лыжной, и в стружной, и в пушкарях, и в затинщиках (саперах), и у строения острогов, и у сбора твоего, государева, ясака, и в толмачах, и в вожах, и у проведывания новых землиц, и разведки о заграничных обстоятельствах, и у подведения неверных под твою высокую руку». Не мало таких смекалистых и отважных россиян привел за собой к иртышскому берегу письменный голова. Как же не вспомнить благодарно об этих крестных отцах города, названного Тобольском?
Какая это удача на рассвете увидеть Тобольск. В тот час, когда солнце заглядывает в щелевидные бойницы башен, широкие проемы арок и высокие окна, когда купола старинных церквей, островерхие колокольни и зубчатые крепостные стены затевают зоревую игру теней. И тогда всплывают из глубин памяти звонкие пушкинские строки о сказочном городе златоглавом…
Стены с частыми зубцами.
И за белыми стенами
Блещут маковки церквей
И святых монастырей…
И там, над крышами нижнего города, на вершине берегового откоса – белокаменный кремль. Не хватает только пушек на пристани, пальбой приглашающих пристать к берегу.
Но даже, если б грянули вдруг залпы над утренней рекой, мы не пристали бы к берегу. Хотя и торопимся увидеть бывшую столицу Сибири, но не готовы еще к встрече с ней. Ни мы сами, ни катер. Давно бритва не касалась наших подбородков, а швабра – бортов и палубы «Горизонта». И по поводу прибытия в сибирскую столицу (пусть и бывшую) объявляется большой аврал.
А это работа не для слабонервных. Попробуйте отмыть до первозданной чистоты палубу и слани с засохшими глиняными отпечатками наших ботинок, навести порядок в кокпите. Нетрудно вообразить, что там творится, если этот отсек нашего корабля служит одновременно фотолабораторией, спальней, рабочим кабинетом, мехмастерской и столовой. Надо, наконец, надеть одежду, приличествующую случаю.
По отработанной технологии большой аврал (чем он и отличался от аврала обычного) начинается с того, что на берег выгружается все содержимое катера, за исключением мотора, конечно. Летят на берег спальные мешки и рюкзаки, консервные банки и теплые бушлаты. И тогда слово предоставляется швабре и ведру. Но скоро вода вокруг катера мутнеет и покрывается маслянистыми пятнами. Немало потрудившись, мы замечаем, что катер выглядит грязнее прежнего. Тут ничего другого не остается, как убедиться в правоте старой восточной мудрости, что река соленой воды стоит меньше, чем кувшин пресной, и удалиться с ведром выше по течению от стоянки. Мы же говорили, что такой аврал не для слабонервных.
И венчает дело последнее испытание, граничащее с самоуничижением. Это когда мы берем в руки механическую бритву «Спутник» ленинградского патефонного (!) завода. Создатели портативного прибора наделили его голосом, который по эмоциональному – воздействию может сравниться только со звучанием зубоврачебной бормашины. Иными достоинствами бритва не отличается, ибо ее с большим успехом может заменить осколок стекла. И если все-таки мы пользовались бритвой, то только из уважения к патефонному заводу. И понятно, к знакомому, подарившему столь веселого спутника.
Как бы то ни было, «Горизонт» подходит к главной пристани Тобольска в таком респектабельном виде, будто мам покровительствует «Интурист».
900 ступеней Прямского взвоза
Когда мы вернемся домой и скажем, что были в Тобольске, кто-нибудь из знакомых, нахмурив лоб, прикинет в уме: Тобольск, Тобольск… Это где-то на Тоболе. Или нет: на Иртыше. Ну, в общем, в Сибири. Маленький, должно быть, городишко. А может, припомнит урок литературы и радищевское «Письмо к другу, жительствующему в Тобольске…». Ну, что еще столичный житель слышал о нем!
В тот момент, когда мы швартуемся у тобольского дебаркадера, припоминаем рассказ одного путешественника, прибывшего сюда в конце прошлого века пароходом. «Здесь извозчики, как чичероне, замечательный народ. Небывалый в Тобольске человек рискует высмотреть независимо от своей воли все закоулки города, по которым будет возить извозчик якобы по прямой дороге к памятнику Ермаку… У вас уже является боязнь опоздать к третьему свистку, но так остаться в Тобольске едва ли кому случалось: свистки слышны во всех частях города».
Быть может, нам тоже воспользоваться услугами здешних чичероне? И все-таки – нет! Конечно, нет. И вовсе не из-за опасения попасть во власть водителей, которые могли унаследовать лукавое гостеприимство тобольских извозчиков. Просто после долгого плавания всегда является желание ощутить твердость суши. К тому же нам не надо спешить к пароходу. «Горизонт» встает здесь на долгую стоянку.
Словом, мы решаем как следует познакомиться с городом, и в первую очередь с кремлем.
Все те же таксисты растолковали нам, как попасть туда.
– С подгорной части ведет туда лестница, – говорит один.
– Ровно девятьсот ступеней, – добавляет другой.
– Пройдете под арку Рентереи – тут уж и кремль будет, – досказывает третий.
Она и в самом деле длинна, тобольская лестница. Действительно, ровно девятьсот деревянных плах положено под ноги пешехода. И стоит самому пересчитать их, ибо каждый уступ – это шаг в прошлое, застывшее в образе могучих стен и башен.
Этот путь наверх заставит вас, может быть, вспомнить, что Тобольск – единственный город Сибири, который на протяжении своей драматической истории имел три герба. Сначала тобольскую печать украшали два стоящих на задних лапах соболя, разделенных вертикально поставленной стрелой. Когда в начале восемнадцатого века русские города наделяли официальными гербами, рисунок на старой печати почему-то не устроил столичных вельмож. И новый символ сибирского города составили воинские атрибуты: золотая пирамида, знамена, алебарды и барабан. А позже, при очередной раздаче гербов, пирамиду заменил щит Ермака и появилась нивесть откуда атаманская булава. Все эти доспехи на гербе Тобольска, который никогда и ни с кем не воевал, забыты ныне; не забыт, однако, оставшийся от веков белокаменный кремль – олицетворение Тобольска.
Он стоит на том месте, где служилые люди письменного головы Чулкова воздвигли по прибытии на Иртыш первую крепость из разобранных своих судов, отчего острог в ранних летописях именуется «Ладейным». Под нынешним городом лежит и окрестная тайга. Она пала под топором первых поселенцев и их наследников, возводивших из доброго иртышского леса съезжие избы и склады оружия, крепостные стены и башни, мосты и торговые ряды, церкви и приказные палаты. Однако опорой кремлевских построек служит скорее не тлен древесный, а пепел бесчисленных пожарищ.
Да, город стоит на сорока пеплах. Тобольчанин всегда жил под угрозой огня, ибо город горел чуть ли не раз в десятилетие, с тех пор как летом 1643 года его постиг первый разрушительный пожар. Об одном таком бедствии летописец свидетельствует: «В Тобольске бысть пожар, загорелся под горою у Софийского взвозу, и от того пожару разгорелся пламень великий и достигнув пламенное дыхание из-под горы на гору до городской стены и от того в городской стене загорелся и у церкви Вознесения Господня верх под маковицею и от того пламени по городской стене и горе град Тобольск деревянный, приказная палата и на башне часы и всякое городское здание, и под горою от того сгорела церковь Пресвятая Богородица Владимирская, и колокольня, и мост, и ряды, что на мостах, и дворов русских и татарских юрт много».
