Текст книги "Таежным фарватером"
Автор книги: Борис Базунов
сообщить о нарушении
Текущая страница: 11 (всего у книги 13 страниц)
Да, в наше время уничтожены расстояния. Они более не существуют. Не существуют ни физически, ни психологически. Провожая ныне знакомого в командировку на Чукотку («край света!» – ужаснулись бы наши прадеды), в Антарктиду, никто не испытывает чувства вечной разлуки.
И все-таки расстояния существуют. Наш век не отрицает их. Ведь не всем дано взяться за штурвал космического корабля! И это прекрасно. Прекрасно, что осталось не так уж мало мест на нашей планете, куда можно попасть только с помощью консервативнейших способов передвижения – пешком, на лодке или на спине верблюда. Даже уничтожив расстояния, человек не уничтожил расстояния!
С этой мыслью заставило нас примириться ежедневное соперничество с великой рекой. Всю бесконечность ее мы, может быть, впервые почувствовали у тихой пристани Соснино, одинаково далекой от начала и конца нашего плавания. Не оттого ли нас посетило ощущение одиночества, затерянности на гигантском водном пути именно здесь?
Мы пытаемся освободиться от него, листая речной атлас. Лоция, как, впрочем, и каждая карта, имеет чудесную особенность – сближать расстояния и обгонять время. Что ни лист – все тот же голубой лабиринт: речки и протоки, запасные и ложные фарватеры. Что ни лист – одинаково безвестные названия населенных пунктов: Лукашкин Яр, Киевская, Верти Нос, Карга, Каша, Пашня, Пыджина, Парабель, Камчатка… И рядом – Нарым.
Нарым… Нарым… Каких-то четыре сотни километров до него. А он все так же, как и в начале путешествия, невероятно далек. И чем чаще звучит в разговоре это гипнотизирующее слово, тем сильнее пугает своей отдаленностью.
Невольно вспоминаешь легенды, которыми обросло это обское поселение. Ведь оно для многих поколений было олицетворением гибельных мест, таких, как Петропавловская крепость или Александровский централ. Изучая историю сибирской ссылки, мы поняли, что Нарым по праву разделял с Тобольском мрачную славу надежной царской темницы, которая пополнялась после каждого взлета революционного движения. Впрочем, как утверждает статистика, острог, поименованный впоследствии столицей наместничества, так и не разросся до размеров города. На какой бы длительный срок ни высылались в Нарым бунтари, никто из них не оставлял мысли вернуться на запад. Возвращались, однако, не многие, ибо здешние непроходимые болота и таежные урманы надежнее решеток, кованых ворот и каменных казематов держали невольников. Недаром народная пословица гласила: «Бог создал рай, а черт – Нарымский край».
На языке хантов – коренных обитателей Обской долины – слово «Нарым» означает «болото». И это название одинаково подошло бы любому здешнему поселению. Напрасно тут искать крутолобые светлые яры, какими украшен Иртыш. Обские берега неприветливы и однообразны: либо низки и присыпаны слежавшимся песком, сквозь который пробивается редкий тальник, либо чуть приподняты и размыты, отчего неприступны, поскольку ощетинились рухнувшей стеной тайги. Даже острова, сглаженные и похожие на всплывшие средь реки пляжи, лишены таинственной прелести.
Но истинное проклятье здешних мест – болота. Сказать, что их тут слишком много, – значит ничего не сказать. В сущности они всюду, где нет свободно текущей воды. Да и берега реки тоже заболочены. Не потому ли нарымчанин и ныне предпочитает телеге лодку? Никакие представления о топях Центральной России не подходят к этим местам. Здесь болото нельзя ни обойти, ни объехать. Разве что самолетом облетишь.
Откуда же эти устрашающие водные пространства, которым, кажется, нет предела?
Весной расплещется Обь, разольется неоглядно. А кончится разлив лишь к середине лета. Тогда заспешит река в свои берега, оставляя после весеннего буйства песок, глину да карчи. Уйдет большая вода, понастроив береговые валы. Эти могучие возвышения в народе называют гривами. Сверху они и вправду напоминают конские гривы – узкие, поросшие редкой тайгой. Они-то и не дают воде уйти после разлива в главное русло. Талым снегам и летним дождям тоже не выбраться из западни: гривы не пускают. И застаивается вода в междуречье, зарастая тиной, травой да тальником. Вот так великая река рождает великие топи, оставляя человеку слишком мало суши.
Не так уж часто в прошлом бывали в этих диких краях путешественники. Полистайте их книги, и вы не найдете восторженности в описании природы и уклада жизни жителей левобережья Средней Оби. Автор знаменитого «Путеводителя по всей Сибири», изданного в 1904 году, В. А. Долгоруков писал, что Нарымский край занимает площадь размером более всей Франции, а жителей там не наберется «более 5–6 тысяч душ обоего пола», что целые местности этого края совершенно не исследованы, безлюдны и никем не посещаемы, кроме разве звероловов. Полвека спустя автор последнего путеводителя не нашел больших перемен, обновивших этот уголок дикой Оби. И он сообщил: «Из полезных ископаемых там больше всего торфа. Слой его местами достигает десяти метров толщины. Но кое-где недавно открыт и бурый уголь… Встречаются также минеральные краски: охра и другие».
Этих двух свидетельств достаточно, чтобы лишить энтузиазма нашего современника, собравшегося путешествовать по Оби. Но к счастью, путеводители, даже новейшие, старятся обыкновенно так же скоро, как географические карты.
Нет, не будем уверять, что томский Север стал ныне совсем не глухим, совсем не диким, хотя и теперь, рассказывая о нем, наговаривают столько небылиц, что трудно принять их всерьез. Нам, к примеру, поведали, что однажды здесь обнаружили село, где ничего не слышали о минувшей войне. С большим доверием мы относились к удивительным рассказам о здешних охотниках, которые по благородству своих обычаев и отваге, несомненно, превосходят героев Фенимора Купера. И все-таки: что же представляет из себя теперешняя нарымская Обь?
Невозможно исчерпывающе ответить на этот вопрос. Одно лишь очевидно: самая глухая часть Оби пробуждается. Сюда прибывают временные поверенные в делах прогресса – искатели природных богатств. Их палаточные селения часто встречаются на берегах реки. О них мы слышим, включая радиоприемник. У нас порой складывается впечатление, будто мы плывем в прифронтовой полосе, где действуют незримые разведчики, собирающие сведения перед большим наступлением. На соседних фронтах – сургутском и мегионском – нефтяная разведка сделала свое дело. Теперь наступил час нарымской Оби.
В летописи мирной битвы за освоение края будет, несомненно, отведено достойное место топографам и геодезистам, геофизикам и геологам, буровикам и транспортникам. Они как бы заново открыли болотную и таежную страну в среднем течении Оби. Благодаря их усилиям и самоотверженности засверкала на геологической карте страны звезда первой величины – Васюганское газовое месторождение с дебитом почти миллион кубометров в сутки. И если прежде самой крупной кладовой голубого огня считалась Газлинское в Узбекистане, то пальма первенства перешла теперь к Васюганскому месторождению. На границе двух областей открыто Соснинско-Советско-Медведевское нефтяное месторождение, о котором специалисты говорят, что оно перспективнее Туймаэы.
Лет десять назад, когда нефтеразведчики пробурили скважины, они обнаружили – случайно! – железорудный клад. Оказалось, что это лишь малая часть колоссальной «рессоры», протянувшейся в меридиональном направлении от Алтая до Енисея. Только в одном месторождении с центром на левобережной обской речушке Бакчар заключено более ста десяти миллиардов тонн руды, из коих третья доля пригодна для открытых разработок. И вокруг этого железорудного бассейна, сравнить с которым можно лишь Курскую магнитную аномалию, не утихают споры.
Нам не раз в пути приходилось слышать доводы сторонников и противников бакчарской руды. Одни утверждают: эти рудные запасы можно разрабатывать столетиями и их хватит, чтобы снабжать сырьем всю черную металлургию Сибири. Но им возражают: слишком дорого обойдется оно из-за далеких и необжитых мест. Одни утверждают: роторные экскаваторы, мощные земснаряды вскроют даже двухсотметровую толщу песка и глины над пластами. А им опять-таки возражают: нам не нужен чугун по цене золота, поскольку качество руды невысокое, да и залегает она среди коварных плывунов.
Этот спор по-своему примечателен. Примечателен заботами и тревогами. Ведь прежде такого не бывало. Бывало иное: приезжали сюда каторжными дорогами, мечтали вырваться из топей болот или покорно угасали в гибельных местах, которые поминали только лихом. И если раньше путешественники взирали на здешнюю глухомань глазами иностранцев, то сегодня люди стараются по-хозяйски осмыслить предназначение устрашающих болот и водных пространств.
Лоскутья одеяла летят за борт
Ученые знают все. Они знают даже, кто как спит. Оказывается, птицы, ночующие на ветвях деревьев, практически спят стоя. А цапли и аисты достигли невероятного артистизма, поскольку позволяют себе ночью поджимать одну ногу. Оригинально спят некоторые южноамериканские попугаи: попросту висят вниз головой, зацепившись лапкой за сучок. Самая сырая постель, несомненно, у чаек, которые спят на воде. Утверждают еще, что животным снятся сны. Слонам, говорят, видятся по ночам кошмары, отчего они отчаянно трубят. Нас не преследовали кошмары. И сны редко посещали членов экипажа. Потому что в путешествии приходится спать по-всякому: на биллиардном столе, на ступеньках сплавной конторы, на палубе брандвахты, в комнате предварительного заключения.
Заметить надо, однако, что чаще мы спим, как и все водоплавающие – на мягком ложе речной волны. Иногда даже на полном моду за штурвалом «Горизонта». Впрочем, утверждать так наверняка трудно. Не было случая, чтобы кто-то из экипажа признался в этом. Обыкновенно же капитан, если его покидает последняя надежда разомкнуть свинцовые веки, гонит катер к берегу, бросает якорь и досматривает сладкие сновидения.
А через час-другой – и не без помощи обжигающего кофе! – снова ведет «Горизонт» в кромешную тьму.
В общем, ночная вахта – дело серьезное. И к ней готовимся, как к последнему в жизни сражению. Строжайше запрещалось чем-либо мешать помощнику капитана, когда он уединяется в кокпит, дабы в благодатном сне набраться сил перед ночным бдением. В это время мимо могут проплывать идиллические пейзажи. Может случиться землетрясение (мало ли что еще придумает заскучавший в одиночестве капитан!). Но об этом помощник узнает лишь после того, как прозвенит звонок будильника – сигнал к смене вахты.
Отстояв положенную шестую часть суток, капитан сдает, как полагается на солидных судах, вахту и беззаботно перелезает в кокпит. В тот самый, который, если верить старым морским справочникам, являл собой на парусниках этакое углубление в корме, где размещались рулевой и пассажиры. Прежде кокпитом называли кубрики для гардемаринов, наверное, из-за «петушиного» характера их обитателей: «кокпит» с английского переводится как «петушиная яма». «Горизонт» унаследовал от своих парусных прапрадедов название в переносном и прямом значении слова.
Квадратного метра кокпита, может, и хватило, если бы тут не содержалось в полном беспорядке все имущество экспедиции. Впрочем, о беспорядке – это так, к слову. Устранить его выше наших сил. Хотя созерцание хаоса иногда рождало всплески хозяйственного энтузиазма и желания навести наконец порядок на собственном судне. Увы, повторяем, это невозможно. Самое большее, чего мы достигаем, – устройство постели, которая по диагонали пересекает кокпит. Свободный от вахты может сидеть тут. И даже спать.
Представьте позу помкапитана, который собирается заснуть в кокпите. Голову он сует под переднее сидение – подальше от мотора и ничем не прикрытого вала, который дает в среднем две с половиной тысячи оборотов в минуту. Как ни крутись, плечо непременно упрется в двухсотлитровую бочку с плохо притертой пробкой. Старый фамильный чемодан, приспособленный под инструмент и запчасти, своим кованым углом постоянно нацелен в поясницу. И наконец, дюжина вечно вибрирующих канистр, над которыми возвышались рюкзаки, образует щель, куда надлежит просунуть ноги, прикрыв их одеялом.
Ложе, как видите, не совсем подходящее. Но сменившийся с вахты исходит из того, что какое оно ни есть, а усталость все равно свое возьмет. И мотор, который ревет в полутора метрах, не помешает. Наоборот! Привычный голос его усыпляет, как райские напевы. Мотор чувствуешь даже во сне. Будто второе сердце. Один из нас утверждает, что и в сонном забытьи следит за тем, как работает расшатавшийся сальник гребного вала. Словом, если ГАЗ-51 шумит – все в порядке! Плывем.
И в тот безоблачный тихий вечер, когда Борис только задремал перед ночной вахтой, мотор вдруг визгливо взвыл и осекся на противной высокой ноте.
Борис вскочил с постели. Увидел недоуменное лицо капитана. Повернулся к замолкнувшему двигателю. А там крутятся еще какие-то лохмотья, скрежещет металл, сверкают искры.
– Кажется, одеяло… – сказал он.
– Какое одеяло?! – спросил Владимир и прыжком достиг моторного отделения.
Пока Борис судорожно ощупывал пространство вокруг себя в поисках очков, Владимир в состоянии тихой паники созерцал картину катастрофы.
– Все одеяло на валу, – молвил наконец он.
– Придется списать.
– Хорошо, что в него не были завернуты твои ноги. Их бы тоже списал?
– Теплое было. Шерстяное.
– Сколько раз предупреждал: не суй ноги в моторное отделение!
– Да ведь потянулся немного. Во сне все-таки.
– Но откуда эта проволока на валу? Какие-то пружины еще?
– Накрутило… Черт бы побрал эти две тысячи оборотов в минуту!
– Слушай! Так это же провода датчиков! Точно! Все по-оборвало.
– Может, сначала вал освободим?
– Давай ножи. Надо резать.
Более изощренного наказания придумать невозможно. Не так-то просто разрезать солдатское одеяло. А тут его намотало вместе с проволокой и пружинной оплеткой на вал, над ним навис бензиновый бак – не подступиться. Едва руку просунуть можно. С двух концов принимаемся кромсать ножами тугой свалявшийся ком.
С остервенением рвем неподатливую шерсть, а проволока рвет кожу на руках. Над катером уже звенит хищная песня комаров. Лицо и руки покрыты бензином и маслом вперемешку с собственной кровью. Но даже этот дьявольский бальзам не отпугивает крылатых негодяев. Пускаем в ход кусачки. И бывшие провода датчиков летят за борт вслед за зелеными лоскутами одеяла.
Потерян счет времени. Никого уже не интересует, куда влечет нас течение. Исчезли знакомые ориентиры. Быстрый, маневренный на ходу катер теперь выглядит, как раненый медведь: свирепо и без разбора движется по неведомой водной тропе. Движется то кормой, то бортом.
Черт возьми! Кому пришла идея взять в поход это одеяло?! И почему оно такое огромное? Кажется, накромсанных лоскутьев хватит на чехол для катера. А на валу еще намотано несколько слоев. Лезвия ножей теперь лишь царапают по шерсти. Проволочный клубок поддается еще хуже. На пределе отчаяния продолжаем стричь и резать. Причем без всякой надежды, что после всего этого заработает мотор.
Все кончается тем, что мы включаем зажигание. Затаив дыхание, Владимир поворачивает ключ на приборной доске и нажимает педаль газа. Нажимает еле-еле. Будто на самое больное место нашего мотора. А тот вздрагивает, словно после сна, и, наверное, вспоминает о своем предназначении. Вал крутится. Соскакивают с него остатки одеяла и куски проволоки. Двигатель берет уверенный тон, но… Появляются в его баритоне какие-то незнакомые нотки: стучит вал. Вернее, не вал, а сальник. Ему, значит, досталось больше всего. Надолго ли его хватит?
Однако это не последний сюрприз того вечера. Уже в сумерках, когда принялись выбирать берег для ночлега, дно «Горизонта» сотряс удар. Короткий и твердый. Он пришелся на корму. Очевидно, топляк. Корпус выдержал. Во всяком случае трещины не дал – забортной воды не обнаружено. Но самое худшее произошло с винтом. Скорость сразу упала.
Из записок пессимиста
Все утро после аварии блуждаем, как слепцы, меж унылых островов, похожих друг на друга. На низких берегах нас дразнят судоходные знаки, которые ведут не известно куда. Ведь мы знаем, что находимся не на самой Оби, а на одной из ее больших проток. И неведомо, сколь долго еще проглаживали бы «ушибленным» днищем «Горизонта» бесконечные водные тропы, если бы не услышали вдали трубный глас обского скорохода.
Мы спешим навстречу большой воде, ища спасения от мелководья на главном фарватере. Держась его, мы можем за час-другой достигнуть Колпашева.
Эта радость избавления из цепкой власти голубой паутины лишь немного скрашивает пасмурное настроение. Из головы не идет вчерашнее происшествие. На сердце остается тревога. Винт по-прежнему барахлит. Рулевой, как никогда прежде, внимательно высматривает реку впереди по курсу. Будто ведет катер среди купающихся. Каждая щепка в его глазах вырастает до размеров топляка. Наподобие того, что накануне в темноте едва не торпедировал «Горизонт».
Ему, наверное, вспоминаются те страшные речные истории, которые подобно легендам бродят по берегам наших рек: при встрече с топляком «Ракета» потеряла подводное крыло… в нос самоходки ударило сосновое бревно, его извлекли только в сухом доке… пассажирский теплоход потерял управление после того, как под лопасти попало дерево крепкой породы. Да мало ли еще каких бед на реке рождает небрежение сплавщиков?
А «Горизонт» движется тем временем все тише и тише. Капитан явно осторожничает. Словно сверяет курс по известной пословице: не доглядишь оком – заплатишь боком. Но не по душе это помощнику – ворчит:
– Эдак мы появимся в Колпашево только в воскресенье.
– Ну и что?
– То есть как что? А где будем винт ремонтировать?
Капитан не удостаивает своего помощника ответом. И тот, явно недовольный, склоняется над дневником. А в раскрытой тетради – первозданная чистота. Не пишется… По школьной привычке помощник капитана принимается грызть карандаш, что, однако, запрещено делать экипажу. Карандаш – один на двоих. Им по очереди заполняем и вахтенный журнал, и походный дневник.
Когда-то карандаш был огромен. Больше даже «Великана», что продается в «Детском мире». Его привез знакомый из Швеции. Как сувенир. И на его лоснившихся лаком боках было немало занятных картинок: олень, впряженный в легкие нарты, какая-то островерхая башня на берегу моря и андерсеновский малыш Нильс в своих деревянных башмачках и алой шапочке летел на спине серого гуся. Этот экзотический карандаш пылился бы среди подобных ему сувениров, пожалуй, долго, если бы не пришла однажды мысль проверить его деловые качества в путешествии. Хватит ли его на все летнее плавание или нет?
Говорят, обычным карандашом можно писать очень долго. Его короткий грифель способен провести линию длиной шестьдесят километров. Им можно написать даже пятьдесят тысяч слов. Целый роман! Ну, а нашим грифельным гигантом мы надеялись содеять и не такое.
Да, мы возлагали на него большие надежды. И во время плавания, когда из четырех рук экипажа освобождалась хоть одна, она овладевала карандашом. И он был безотказен. Уж чего только не терпела от него бумага! Да и сам пережил немало'—обтерся, полинял, сточились его восхитительно мягкий грифель и древесная оболочка. Не стало уж более прелестных лакированных картинок: ни мальчика Нильса, ни рогатого оленя. Они были принесены в жертву путешествию. Не напрасно ли?
Оставшийся вершок карандаша подтачивало время. И еще школьная привычка одного из членов экипажа – в минуты задумчивости вгрызаться в древесину.
И вот теперь эта пагубная (для карандаша, конечно) наклонность мешает виновнику рассказать на странице дневника всю правду об аварии. А он не испытывает ни малейшего желания писать об этом. И только потому, что сам был виновником приключения с шерстяным одеялом. Но у него нет другого выхода: первая же проверка дневника привела бы к домашнему скандалу. И летописец, вынув изо рта карандаш, принимается писать.
Он трудится честно. И скоро в походном дневнике появляются такие строки:
«Выбросив по лоскуткам одеяло за борт, истерзав свой слух звуками раненого мотора, мы отступаем. Отступление есть отступление. Стыдно и обидно. Без рыданий пережили потерю одеяла. А переживем ли несостоявшееся плавание к старому каналу? Готовились к свиданию с ним. Собрали целое досье. Прочитали горы книг. И все теперь ни к чему.
Как это все-таки глупо! Доплыли уже до устья Кети. Если бы все было благополучно, минимум через пять дней дошли бы до старых шлюзов, осмотрели их и вернулись обратно. Старые каналы – наша общая слабость. А их, кстати, не так уж много осталось на земле. Этот же – один из немногих. Причем особый – сибирский. Не знаю, выпадет ли удача увидеть его вообще когда-нибудь».
Обь-Енисейский канал
Наша спутница – старая карта страны, увидевшая свет за двадцать восемь недель до Великого Октября, – знает немало любопытного. И пришло время рассказать об одном открытии, совершенном не без ее помощи. Хотя в данном случае правильней было бы говорить как раз о противоположном – о «закрытии».
Если посмотреть на эту почтенную карту, то заметишь непременно, как близко подходит дуга Средней Оби к Енисейскому руслу. Их протоки подобно ветвям деревьев тянутся друг к другу. Особенно близко сошлись две «ветви» – обская Кеть и енисейский Кас. Впрочем, тут нет еще никакого сюрприза. Соседство двух великих сибирских рек заметно на любой иной карте. Но стоит вглядеться попристальней в пустынное междуречье – разглядишь прямую зубчатую линию. Она-то и обещает открытие! Потому что, как гласит сопроводительная надпись, это Обь-Енисейский канал.
Вот так выглядит на прежней карте единственный в Сибири шлюзованный водный путь. А на нынешней он «не выглядит». Нет его! На таком же по масштабу чертеже можно отыскать реку Кеть, дивясь ее замысловатым петлям, которые она выписывает от истока до устья. Отметишь про себя: прибавилось тут селений (на старой карте они все больше «юртами» называются). Вот уж пальцем ведешь от устья вверх по течению и читаешь названия деревень и поселков. А в них – голоса и запахи тайги. Мохово… Палочка… Рыбинск… Белый Яр… Клюквенка… Ягодный Мыс (это, правда, чуть в сторонке, на притоке Орловка)… Красная Курья… Усть-Озерное. А на Малом Касе иные названия. Более солидные, что ли: Казанцева (на самой границе Томской области и Красноярского края), Александровский шлюз.
Ну, что ж: речки на современной карте текут в разные стороны, как и полсотни лет назад. А вот зубчатая перемычка между ними в верховьях отсутствует. В чем же дело? Не доглядели картографы или канал перестал быть каналом?
Вот это мы и хотели выяснить. Для того и пытались пройти из Оби в Кеть, чтобы увидеть Кеть-Касское междуречье. Потому и собирали по крупицам историю рукотворного соединения, устроенного в этих местах.
Мечты соединить Обь и Енисей, наверное, столь же древни, как могилы торговых людей, усеявшие караванный путь с Урала в Китай. А первый проект соединения был представлен еще Павлу. На протяжении двух столетий невероятно дерзкая по тем временам мысль не покидала гидротехников и предпринимателей. И не было недостатка в планах сооружения водного пути. Предлагали объединить Кеть и Кемь, Тым и Сым, Вах и Елогуй, Чулым и Енисей.
Последний вариант был особенно соблазнительным. Глубоководный приток Оби Чулым одной из своих замысловатых петель совсем близко подходит прямо к Енисею. Прокопать бы перешеек, сокрушались сибиряки, в дюжину верст – и сольются реки! Но не суждено было им слиться. Уж очень тверды оказались породы на перешейке. Явно не для мужицкой лопаты. А разница в уровне Чулыма и Енисея (сто метров!) задала неразрешимую задачу даже самым смелым гидротехникам.
В 1872 году поисками занялся «потомственный почетный гражданин» (а попросту говоря, купец) Фунтусов. Он услышал от селькупов, населявших водораздел Кети и Каса, об удобной провозке грузов в половодье и решил проверить, верно ли это. Снарядил на водораздел собственную разведочную партию.
Разведчики увидели налитую до краев таежную реку Кеть. Долго шли на веслах против течения. Мимо песчаных яров с сосновыми борами. Под ветрами по раздольному водному простору, а потом снова в тесноте берегов. Встречали поначалу избы русских людей. Потом только юрты низкорослых таежных охотников и рыболовов. С верховьев Кети экспедиция быстро добралась до Каса. Недаром селькупы говорили: «На Орловой гагара кричит, на Малом Касе слышно». Речка Орловка – правый приток Кети. Малый Кас – приток Большого Каса, который течет в Енисей.
Так купец Фунтусов получил доказательства в пользу устройства водного пути по направлению Кеть-Кас. Дважды правительственные изыскательские партии проверяли предложение «потомственного почетного гражданина». Ничего не нашли возразить. План его был принят.
Что же должен был представлять собой первый сибирский канал?
С поправкой, необходимой для перевода верст в километры, и сохранением старых названий мы беремся изложить замысел авторов проекта. Из Оби суда должны пойти в Кеть и шестьсот тридцать шесть километров подниматься вверх. Потом поворот в судоходный приток – речку Озерную. Через тринадцать километров надо войти в приток Озерной речку Ломоватую. Из нее путь в речку Язеву, вытекающую из озера Большого, которое в свою очередь представляет водораздельный бьеф. Наконец речка приведет к искусственному каналу около восьми километров длины, который соединяет безымянное озеро с рекой Малый Кас. А затем по течению из Малого Каса (девяносто два километра) в Кас (двести девять километров). И судно подхватывает енисейская волна у острова, между деревнями Фомка и Суковатка. Всего от Оби до Енисея восемьсот шестьдесят шесть километров.
Не будем вдаваться в подробности и рассказывать о глубинах на реках и ширине самого канала, о соответствии пути грузоподъемности судов. Важно другое. Когда проект был готов, то генерал-губернатор Восточной Сибири Анучин приписал на нем: «Дело громадно по тем результатам, какие получатся от него для этого малонаселенного и забытого, но богатого и вполне достойного лучшей участи края».
К работам приступили в 1883 году. Государственный совет вместо десяти миллионов рублей отпустил шестьсот тысяч. Сибирские острословы говорили, что на эти деньги можно построить неплохую водную дорогу для прогулок на весельных лодках. Потом управление, которое вело строительство, упразднили, и пять лет рабочие не появлялись на канале.
Для Западной Сибири Обь-Енисейский канал мог бы иметь такое же значение, как Мариинская система для Европейской России. Однако спустя семнадцать лет после начала сооружения сибирская «Мариинка» с ее четырнадцатью шлюзами потеряла всякий практический смысл для «малонаселенного и забытого, но богатого и вполне достойного лучшей участи края». Хотя прокладка водной магистрали продолжалась, но то, что было уже сделано, совершенно не соответствовало размаху сибирской торговли. Еще бы! По Оби и Енисею ходили пароходы, а по каналу могли пройти только большие лодки.
Нет ныне канала. Там, где шлюзовые ворота держали воду, струятся ручейки. Оплыли земляные насыпи. Сгнили бревенчатые укрепления. И все-таки канал продолжает волновать нас. Не стариной своей. Не историей, где столько неожиданного и обидно-горького. Нет! Он волнует своим будущим!
Да, да! Мы твердо верим, что наступит время, когда наши современники всерьез и вдохновенно будут искать наилучший вариант соединения Оби с Енисеем. И почти наверняка это будет маршрут, предложенный некогда купцом Фунтусовым…
Мы исходим не из желания возродить старину, а из необходимости приблизить будущее. А новый глубоководный путь с Оби на Енисей – необходимость! Сибирь станет истинно золотым краем только тогда, когда ее пространства покроет сеть разных дорог, с умом проложенных. Тут сколько не клади их, все мало. Новая авиалиния прорезала целый край– мало. По новому шоссе автоколонны двинулись – мало. «Ракеты» прилетели на реки – мало. Уверены: когда северная железнодорожная магистраль шагнет от Тюмени на восток, к Ангаре и Байкалу, то и этого будет недостаточно. Слишком велика Сибирь!
В те далекие дни, когда отмечался трехсотлетний юбилей присоединения Сибири к России, страстный патриот края Н. М. Ядринцев писал, что рано или поздно представится возможность обнять речным сообщением большую часть Сибири, что ничтожность волоков давно возбуждала мысль о соединении водоразделов каналами.
Так что ж ныне? Еще рано? Но ведь Сибирь уж не та, что в ту достопамятную трехсотлетнюю годовщину! Не пора ли подумать об устройстве в Сибири речной системы, как это сделано в Европейской России? И первоначальным звеном в этой системе могло бы оказаться Обь-Енисейское соединение, выгода от которого несомненна.
Мы вспомнили о канале еще и потому, что убедились за время плавания по Оби: мало кто из сибиряков слышал о старинном прокопе в верховьях Кети и Каса.
Когда начинаются заборы
Даже в самые отчаянные минуты плавания мы не завидуем пассажирам какого-нибудь белоснежного туристского теплохода. На заре ли, на склоне ли дня, на неоглядном ли плесе, в узком ли фарватерном русле – все равно одинаково равнодушно встречаем и провожаем речной экспресс. Нас не ослепляет ни полированная бронза его названия, ни холеная белизна трубы, ни вечерний маскарадный наряд огней от носа до кормы. Лишь иногда, когда мимо мчится деловая «Ракета», мы с замиранием смотрим на ее водный шлейф, пронизанный радугой. Вот это скорость! Как часто нам не хватает крыльев речного локомотива. Особенно на последнем переходе – от Колпашева до Новосибирска. Так хочется поскорей достичь финиша.
И все-таки мы не завидуем обским дальнеходам. Вернее, их пассажирам, обреченным на комфортабельный плен.
Мы часто видим, как обладатели кают совершают вечерний моцион и топчутся в модном твисте, объясняются в любви и вяжут, перебирают карты в вечном, как сам рейс, преферансе и сотрясают окрестности ревом индивидуальных транзисторов, дремлют после обеда в шезлонгах и выбегают на утреннюю зарядку. Даже читают. Наверно, о всяких диковинах далекой реки Амазонки. Словом, делают почти все, чем занят человек одиннадцать месяцев в году.
И для них Обь – нечто вроде неистощимой кислородной подушки, которой можно пользоваться без всякого напряжения отпускной месяц. Кто из них удивлен и растревожен водной равниной? У кого проснется мысль: а что там, за горизонтом? А ведь Обь не экзотическая Амазонка. Пассажиру теплохода она может запомниться лишь суммой пейзажей, порой столь же невзрачных, как картины, развешанные в музыкальном салоне. Да и много ли увидишь с борта теплохода?
