Текст книги "Благородство поражения. Трагический герой в японской истории"

Автор книги: Айван Моррис

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 27 страниц)

Что можно вынести для понимания действительных характеров Ёсицунэ и его старшего брата из этой смеси фактов, полу-фактов и легенд? Из того, что известно о действительных обстоятельствах событий, кажется достаточно ясным, что падение Ёсицунэ было обусловлено определенными трагическими особенностями его собственного характера, которые не только сделали неизбежным столкновение с Ёритомо, но и определяли непременность его поражения при любом раскладе. Со времени, когда этот необузданный ребенок жил в горах Курама, он, казалось, превращается в резкого, порывистого, идущего напролом молодого человека, не особо почитавшего установленный порядок и авторитеты. Описания динамической части его жизни, до того, как он впал в элегантную пассивность, о которой рассказывают поздние легенды, дают возможность предположить, что в отношениях со своими сподвижниками-полководцами он мог быть груб, вспыльчив и бестактен. В сражениях он был храбр и находчив, однако настаивал на том, чтобы быть предводителем и делать все по-своему, оставляя другим полководцам мало возможности прославиться. Список военных удач сделал его слишком самоуверенным, он не желал прислушиваться к советам; хотя никогда открыто не ставил под сомнение верховность камакурского правления, он зачастую самолично раздвигал рамки своих полномочий и действовал с той долей независимости, которая не могла не разъярить крайне властного Ёритомо.[225]225
  В соответствии с основной дихотомией «искренность-реализм», Ёсицунэ определенно нарушил «закон», бросив вызов своему старшему брату – главе клана Минамото, и с точки зрения холодного реализма (хидзё), он безусловно заслужил свой исход. Однако, если судить по эмоциональным критериям насакэ, этот неуправляемый юноша, поставленные вне закона, безусловно был прав.


[Закрыть] Если бы он безоговорочно подчинялся приказам, подобно своему довольно тусклому брату Нориёри, он бы никогда не стал героем, но без сомнений наслаждался бы гораздо более долгой и удачливой жизнью. Однако он явил собой типичный пример старой японской поговорки об опасностях индивидуализма: «Торчащий гвоздь ударяют по шляпке».

У Ёсицунэ был мягкий, отзывчивый характер, что по преданиям объясняет его популярность у дам и придворных в столице, а также среди священнослужителей в горных храмах. Лишенный в детстве направляющей родительской руки и любви, он очевидно надеялся на тесные отношения со старшим братом; однако в конце концов эти надежды рассыпались в прах и ему пришлось обращаться за помощью к старому предводителю клана Фудзивара-Хидэхира, смерть которого послужила последним ударом. Любящий, верящий, наивный и чистый Ёсицунэ по природе своей был лишен возможности трезвого расчета и планирования действий, которые необходим для мирских успехов; он не шел ни в какое сравнение с такими мастерами манипуляций, как Юкииэ, бывший император, Кадзивара и (прежде всего) повелитель Камакура. Непрактичность и политическая невинность Ёсицунэ являлись опасными слабостям, приведшими его к падению; однако, с японской точки зрения, они стоят в ряду его самых лучших черт, являясь естественными спутниками искренности (макото), определяющей настоящего героя.

Говоря о престиже его имени, пронесенном через века, следует заметить, что исторические свершения Ёсицунэ весьма скромны. Действительно, решительность и быстрота его военных маневров весьма ускорили поражение Тайра, однако к 1184 году баланс сил в стране был таков, что окончательная победа Минамото была неизбежна даже и без вклада, сделанного Ёсицунэ. Весьма забавно, что свою основную историческую роль герой сыграл в укреплении гегемонии Ёритомо. Прежде всего, он совместно с другими родственниками из Минамото провел военную кампанию против своего беспокойного кузена Ёсинака, а затем – против Тайра.[226]226
  Даже после поражения Тайра Ёритомо продолжал свою политику стравливания своих потенциальных оппонентов из числа Минамото. В 1185 году он приказал Ёсицунэ напасть на его дядю Юкииэ; только после его отказа Ёритомо понял, что он больше не сможет использовать младшего брата в своих особых целях и обрушился на него со всей яростью.


[Закрыть] Это позволило самому Ёритомо спокойно оставаться в Камакура и объединять под своим контролем восточную часть страны.

После того, как Тайра были разбиты, в Ёсицунэ и его воинских талантах перестали нуждаться, однако он вновь стал важной фигурой в роли беглеца и официального врага двора. Великая охота за человеком дала Ёритомо идеальный предлог расширить свой контроль на большие территории Японии за пределами восточных провинций, выставив Ёсицунэ в качестве опасного бунтовщика, схватить которого необходимо ради установления порядка в стране. Повелитель Камакура принудил двор согласиться на общегосударственное обложение налогом в форме рисовых поборов, с помощью которого, якобы, оплачивалась эта кампания. Он также ввел систему назначений полицейских и управляющих из рода Минамото, которые теперь представляли Камакура в различных районах и наблюдали за большими поместными землями, производившими основное богатство страны. Эти меры отмечают действительное начало феодализации; в японской истории они гораздо более значимы, нежели охота за обреченным беглецом-одиночкой.

Долгие поиски своего брата также позволили Ёритомо узнать своих настоящих друзей при дворе, в храмах и прочих местах. Члены аристократии, поддерживавшие Ёсицунэ, были смещены со своих постов, а иногда и судимы; императорское правительство в столице было реорганизовано по принципам, удобным для Камакура. Все это явилось частью того, что сам Ёритомо насколько напыщенно именовал «началом страны» (тэнка-но сосо) иными словами, – новый порядок в Японии. Последняя служба, которую сослужил ему герой, заключалась в том, что он нашел пристанище у северных Фудзивара, дав тем самым Ёритомо необходимый предлог уничтожить своего последнего потенциального оппонента и включить огромные территории Осю в свои наделы.[227]227
  После смерти Хидэхира вопрос о том, продолжать ли защищать Ёсицунэ, вызвал ослабляющий раскол среди предводителей Осю, что очевидно облегчило силам Камакура задачу завоевания их территории. (Вакамори, Ёсицунэ, с.214.)


[Закрыть]

Уже во время своего проживания в столице, Ёсицунэ стал жертвой политической интриги отошедшего от дел императора, постаравшегося использовать его в своей игре против Ёритомо. Теперь очевидно, что старший брат использовал его на каждом этапе своей жизни для достижения своих целей, и наконец уничтожил. Но опять-таки, именно эта невинность и жертвенность не только не принижает светлый образ Ёсицунэ, но еще и добавляет ему героической остроты.

В противоположность своему несчастному брату, основный вкладом которого было предоставление себя для использования другими, Ёритомо заявил о себе, как об одном из истинно творческих лидеров в японской истории, который свел воедино новые системы администрации, законопорядка и дисциплины, во многом превосходившие те, что сохранялись до этого на протяжении долгих веков. Хотя старое гражданское правительство в Киото, основываясь на престиже императорской фамилии, в теории продолжало осуществлять высшую власть в стране, центр Минамото в Камакура, основанный Ёритомо в самом начале как исключительно военная ставка, стал вторым центром в стране, из которого и проистекала вся реальная власть. С самого начала своего выступления против Тайра в 1180 году Ёритомо сконцентрировался на администрировании и политике, направляя все движения из отдаленной восточной базы и ни разу не предводительствуя армией. Наконец в 1192 году, когда его правление консолидировалось, а сам он стал непререкаемым политическим хозяином страны, он взял себе титул «Сёгун» – Верховный Командующий. В придворной иерархии это был сравнительно низкий ранг, но он подразумевал контроль над архиважным воинским классом. И хотя реальное военное правление недолго оставалось у наследников Ёритомо в его семье, правление сёгуната, которое он создал в конце XII века, в той или иной форме просуществовало почти семьсот лет.[228]228
  Ёритомо умер в 1199 году, и прямая линия родства от него прервалась в 1219 году, – частично благодаря его умению уничтожать своих близких родственников, однако самые значительные семейства сёгунов в последующие века (Асикага и Токугава) вели свое происхождение от семейства Ёритомо.
  Интересно представить себе – что могло бы случиться, если бы Ёсицунэ удалось каким-то образом взять верх в борьбе со своим старшим братом. По всей вероятности, это означало бы усиление уже наличествовавшей разобщенности и беспорядка в стране, поощряемого влиянием бывшего императора, который бы не преминул попытаться возглавить ведущие фракции военного сословия, разобщенные в попытках усилить относительную власть двора.


[Закрыть]

Хотя Ёритомо признается историками, как один из наиболее замечательных исторических деятелей Японии, его роль в легенде (и в многочисленных пьесах и других литературных произведениях, основанных на ней) играет почти абсолютный злодей; здесь он представлен в качестве «удачно оставшегося в живых», махинации которого привели к падению достойного всяческой жалости и любви героя. В то время, как галантный Ёсицунэ и небольшая группа его последователей занимают центр сцены, повелитель Камакура «реет» на задворках – бессердечный, хладнокровный человек, живущий ненавистью к своим врагам и жаждой личной власти. После поражения Тайра он, как сообщают, приказал, чтобы маленьких детей из вражеского клана утопили, или закопали живьем, а старших зарезали или задушили. Нам сообщают, что даже самые суровые из его восточных предводителей колебались – выполнять ли эти ужасные приказания, однако у них не было другого выхода. Затем, по легенде, жестокий, завистливый характер Ёритомо заставил его обратиться против популярного молодого героя Ёсицунэ и преследовать его до самой смерти. На самом деле повелитель Камакура имел вполне объяснимые причины не любить своего непокорного брата, видя в нем постоянный источник разобщенности и смуты в стране; однако, по легендарной версии, его вдохновляла исключительно зависть и мстительность.

С другой стороны, Ёсицунэ прочно живет в воображении людей как идеальный японский герой, жизнь и личность которого, – особенно в том виде, как она изложена в легенде, – воплощает в себе практически все черты, которые находят отклик в национальных чувствах. В сражении он был сообразителен и бесстрашен, в частной жизни – порывист, доверчив и искренен. Но прежде всего его любят за несчастливость судьбы и за поражение. Своеобразно японский тип пафоса отмечен в его жизни, начиная с ранней молодости, когда он бродил в одиночестве по улицам, наигрывая на своей меланхолической флейте,[229]229
  Во многих легендах Ёсицунэ предстает мастером игры на флейте. Это связано с его ролью элегантного придворного, а также помогает объяснить его успех у женщин. Но прежде всего – одинокий, заунывный, мимолетный звук японской фуэ символизирует пафос короткой жизни Ёсицунэ. Его флейта играет важную роль в песне, от которой берет начало целый жанр баллады-драмы «дзёрури». В широко известной истории, рассказываемой в этой песне, Ёсицунэ очаровывает госпожу Дзёрури и ее спутников звуками своей флейты. Она становится его наложницей, но он вынужден оставить ее ради того, чтобы продолжить свой путь на север.


[Закрыть] и до последних лет, когда за ним уже охотились, в то время, как он был невинной жертвой человека более властного, более реалистичного и более хитрого, нежели он сам; когда его покинули все, за исключением горстки последователей, поставленных вне закона, и, наконец, когда его предали и принудили убить себя в раннем возрасте. Яркий успех Ёсицунэ в его боевые годы был предварительным условием его величия, поскольку он сделал последующее падение более впечатляющим и контрастным. В качестве квинтэссенции японского героя, ему удалось сохранить свой престиж на протяжении веков именно по причине своего трагического падения, что закрепило его имя в качестве символа эмоционального сочувствия побежденному.

Глава 6
«Семь жизней за страну»

При всех своих военных достижениях, Ёсицунэ наделен чертами бледного, хрупкого аристократа, а в драматических пьесах победитель в сражениях при Итинотани, Данноура и других эпических битвах в сущности изображается в образе женщины. Ни одного из подобных отголосков элегантного мира Хэйан не найти в облике буйного героя-головореза с диких гор Конго, находившего удовлетворение во всевозможных уловках и рискованных действиях, с презрением отвергавшего меланхолию и отчаяние, возвышавшегося (по легенде, если не в действительности) над своими современниками конца эпохи Камакура.

В то время, спустя полтора века после установления военного Камакурского режима, самурайский эпос распространился по всей Японии и овладел воображением людей. Хотя Минамото-но Ёсицунэ и Кусуноки Масасигэ оба пали с благородным величием и предстают наиболее выдающимися героями средневековья, разница между их характерами и образами жизни, которые отражены в соответствующих легендах, указывают, что на протяжении первого долгого периода военного правления в японском восприятии произошли значительные изменения.

Масасигэ – образ павшего мученика-роялиста – часто изображают под развевающимся знаменем у реки Минато, неподалеку от побережья Внутреннего моря. Он сидит на складном стуле, на нем сложный набор доспехов самурая XIV века, на лице – выражение отчаянной решимости. Рядом бьют в большой барабан, призывая его последователей на решающую битву с врагами императора.[230]230
  Одна из интересных версий, упоминаемых Henri Joly, Legends in Japanese Art (London, 1908; Tokyo, 1967), p. 309, изображает героя сидящим на бухте каната с морским компасом в руке. Смоленая веревка напоминает изображение разгневанного Митидзанэ на пути в ссылку на Кюсю.


[Закрыть]

Сражение у реки Минато – жестокая семичасовая битва, произошедшая в 1333 году в виду города Кобэ – явилось поворотным моментом в средневековой истории, и ее отголоски были слышны на протяжении столетий.

Практически в любой другой стране такой герой был бы храбрым завоевателем, который вел свои войска к славе и, хотя и мог быть убит на поле брани, обеспечил бы победу своему делу. Однако, будучи японцем, герой неизбежно становился на сторону проигравших. Масасигэ предвидел, что у реки Минато произойдет непоправимое также для всех, кого он поддерживал, и был прав. Для него сражение окончилось поражением; и, чтобы избежать позора плена, он был вынужден совершить харакири в крестьянском доме по соседству.

Такое поражение и эта смерть надолго сделали Масасигэ устойчиво популярным национальным героем. Приблизительно три века спустя Токугава Мицукуни, кузен правившего тогда сёгуна и выдающийся ученый националистического толка, посетил поле битвы у реки Минато и на месте предполагаемого захоронения героя укрепил табличку с простой надписью, выражавшей его ощущение острой утраты: «Ах, здесь лежит Кусуноки, верный слуга [императора]»![231]231
  Аа тюсин нанси-но бо.


[Закрыть] В XIX веке престиж Масасигэ достиг новых высот. В 1872 году на месте крестьянского дома, в котором, как считается, он покончил с собой, был воздвигнут значительный синтоистский храм; в нем поклоняются герою, как явившему исключительный пример преданности императорской династии.

Как вполне можно было бы предположить, Асикага Такаудзи, победитель в битве при реке Минато, который успешно основал новый сёгунат и по всем объективным причинам должен был бы считаться одним из поистине творческих представителей своего времени, стал проклят последующими поколениями, а имя его стало синонимом предательства. В период Реставрации его статуи в Киото были обезглавлены воинами-роялистами, а в 30-е годы XX века один из министров Кабинета был принужден выйти в отставку за то, что опубликовал статью, в которой Такаудзи оценивался положительно.[232]232
  H.Paul Varley, Imperial Restoration in Medieval Japan (New York, 1971), p. 186.


[Закрыть] Таковы посмертные награды в Японии за поражение и опасности, сопровождающие успех.

Когда в конце XIII века родился Кусуноки Масасигэ, центр реальной власти в Японии находился все еще в восточной столице Камакура, где столетие назад Минамото-но Ёритомо основал свою ставку и организовал первое в истории страны Бакуфу (военное правительство). Фактический же контроль уже давно перешел от Минамото к Ходзё – сравнительно мало известному военному семейству, которое успешно консолидировало ту систему, которую импровизированно и с таким блеском создал Ёритомо в XII веке. На протяжении нескольких поколений своего правления Ходзё, которых отличала бережливость и высокий уровень честности, столь контрастировавшие с роскошью и эстетическим гедонизмом правящих классов ранних веков, сосредоточили в своих руках огромные богатства и личную власть. Это неизбежно вело к неудовольствию менее удачливых семейств воинского сословия а также аристократии в Киото, акции которой неудержимо падали, в то время как в Камакура росли.

Монгольское нашествие в конце XIII века закончилось полной победой Японии, однако поставило Бакуфу в несколько напряженное положение.[233]233
  Нашествия Хубилай-хана в 1274 и 1281 годах были первыми подобными потрясениями в японской истории, однако, за исключением регента Ходзё Токимунэ (1215–1284), из этой борьбы не вышло ни одного значительного исторического или легендарного лица. В действительности, реальным героем была неперсонифицированная сила природы – Камикадзэ, или Божественный Ветер, уничтоживший вторгшийся флот в самый критический момент и обеспечивший японцам победу. Вероятно, именно полнота разгрома монголов стала неблагоприятной для традиционного японского героизма; военное поражение могло бы дать ощутимый урожай героических поражений.


[Закрыть] Побежденные захватчики не оставили никаких трофеев, которыми Камакура могла бы наградить своих воинов, а необходимость долгих приготовлений на случай новой атаки повлекла расходы, серьезно ослабившие военное правительство. Возможная компенсация представлялась несоответствующей и недостаточной. Японские средневековые самураи, при всех заявлениях о самоотверженной службе ради службы, обычно сражались, зная, что их жертвы и доблесть будут отмечены хозяевами и вознаграждены в форме земельных пожалований или иных материальных привилегий. Любое непредоставление подобных наград, или неравенство в их распределении вызывало резко негативные настроения.[234]234
  Знаменитый Свиток Монгольского Нашествия, один из лучших источников информации о первом нападении монголов, иллюстрирует доблестные действия одного воина по имени Такэдзаки Суэнага. Основной причиной изготовления свитка была необходимость подкрепить прошение Суэнага о вознаграждении; в некотором смысле это было показание под присягой в картинках. Суэнага прошел весь путь от Кюсю до Камакура дабы подтвердить свои притязания и, благодаря своей настойчивости, получил в конечном счете во владение поместье.
  Полвека спустя неадекватное распределение наград в подобном же случае послужило одной из главных причин неудачи Реставрации Кэмму. Предполагаемая безграничная приверженность Масасигэ императору особо впечатляет именно в сравнении с подобными малоромантическими примерами.


[Закрыть] Среди воинов широко распространилось недовольство Бакуфу, – многие из них находились в стесненных обстоятельствах, – и в провинциях нарастали беспорядки. Ходзё, всегда считавшиеся образцом честности, обвинялись теперь в коррупции и злоупотреблением властью. И, хотя они продолжали крепко держать бразды правления, но уже не пользовались абсолютной поддержкой воинского сословия.[235]235
  Писатели традиционного толка, стремящиеся извлечь из истории примеры этического характера, подчеркивают моральный упадок последних представителей Ходзё, рассматривая его в качестве основной причины их падения. В этом случае они в точности соответствовали бы конфуцианскому образу продажных, жестоких, дегенерировавших правителей, лишившихся покровительства Неба и тем самым приведшую свою династию к краху. Полный набор «дурных» качеств приписывается Ходзё Такатоки, последнему из регентов Ходзё. На самом же деле, для объяснения причины падения Ходзё вовсе не требуются подобные моральные доводы; произошло это прежде всего из-за трудностей экономического и политического характера.


[Закрыть]

Недовольство правлением Ходзё достигло своего пика в начале XIV века. Как это часто случалось в японской истории, предлогом послужил спор о наследовании. Императорская фамилия, хотя и была уже с незапамятных времен лишена всякой практической власти, являлась как для воинов, так и для аристократов непререкаемым источником законности. Хотя финансовые трудности при дворе вынудили военное правительство покинуть императорский дворец, оно продолжало основывать свой авторитет на даруемых сёгунам императорских назначениях. Поскольку Камакура неизбежно вовлекалась во все осложнения императорского наследования, Ходзё прикладывали максимум усилий к тому, чтобы предотвратить какой-либо раскол, могущий привести к образованию при дворе враждебных фракций. Но в данном случае им это не удалось. Смерть императора Госага, ушедшего на покой в 1272 году, привела к самым яростным в истории страны спорам относительно наследования, и к тому времени, когда они разрешились – более века спустя – Ходзё были уже давно сброшены с вершины власти, японский феодализм претерпел коренные изменения, а власть находилась в руках новой династии военных правителей.

У каждого из двух сыновей Госага – старшего и младшего – по очереди наследовавших после него в качестве титулованных императоров, имелись влиятельные лица, поддерживавшие их при дворе. В 1300 году было решено, что представители этих генеалогических линий будут занимать трон попеременно.[236]236
  Сэр Джордж Сэнсом дает самое лучшее детальное описание спора о наследовании на английском языке. См. A History of Japan to 1334 (London, 1958), pp. 476-84.


[Закрыть] Эта своеобразная система, принятая в Камакура, как лучший способ избежания внутренних столкновений, существовала сравнительно успешно на протяжении семи коротких правлений, последовавших за кончиной Госага; однако всегда оставалась опасность, что какой-нибудь честолюбивый, непокорный император попытается нарушить этот механизм, передав наследование своему собственному сыну, а не кузену другой линии. Таковой император явился в лице Годайго – представителя младшей линии. Наперекор воле Госага и политике Камакура, он намеревался не только обрести независимую власть, которой уже давно не пользовались правящие суверены, но и передать эту власть собственному сыну. Преследуя эти цели, Годайго был готов использовать растущее недовольство Бакуфу и его многочисленными экономическими затруднениями. Большинство из императоров того времени к моменту вступления на престол были детьми или юношами; обычно они и оставались юношами, либо им было немногим за двадцать, когда Ходзё принуждали их к отречению.[237]237
  Предшественником Годайго был император Ханадзоно, внук старшего сына Госага – Гофукакуса. Он вступил на трон в характерно юном возрасте 11 лет и отрекся в пользу Младшей Линии (представляемой Годайго), когда ему был 21 год. Его дед, император Гофукакуса, начал свое правление в 3 года и отрекся в 16.


[Закрыть] Однако, во время восхождения на трон в 1318 году Годайго было уже за тридцать, и за период более чем в два века он был первым и единственным императором, правившим лично.[238]238
  Департамент Императоров-на-покое (интё), в котором вершилось большинство дел, имевших отношение к императорам, начиная с конца XI века, был официально упразднен через несколько лет после того, как император Годайго взошел на трон, что позволило ему сконцентрировать все оставшиеся нити императорской власти в своих руках.


[Закрыть]

В учебниках и исследованиях по истории Годайго, девяносто шестой правитель Японии традиционно описывался выражением «хороший человек»; в течение националистического периода вплоть до 1945 года любая попытка очернить этого неудачливого монарха рассматривалась, как отсутствие патриотизма и дурной вкус. И в наши дни на уроках истории используются тексты с явным уклоном в пользу Годайго; в целом считается, что он был жертвой несчастливых событий и нелояльных подчиненных, а вовсе не глупого повторения собственных ошибок. Однако, любое объективное исследование его жизни сразу же умаляет его традиционный облик, обнаруживая неоднозначность и даже позорность сыгранной им роли. Действительно, Годайго обладал независимым духом, оригинальность и напористость которого позволяла ему выдвигать талантливых людей, не считаясь с иерархическими соображениями; он был серьезным ученым, интересовавшимся конфуцианством эпохи Сун и тем, как его положения применимы к государственным делам; он также был хорошим поэтом. Однако, его же отличительными чертами были упрямство и тщеславие. Он был гордым, надменным правителем, не терпевшим никаких препятствий; несмотря на свою интеллигентность и ученость, он преследовал свои честолюбивые цели с удивительным отсутствием всякого чувства реальности. Он был так же хитер и безжалостен, как и его предок Госиракава, но далеко не так проницателен в политике. Одним словом, японский герой не мог выбрать для поддержки более подходящего японского императора.

С самого начала своего правления Годайго намеренно противопоставил себя гегемонии камакурского правительства, и с течением времени он все более утверждался в стремлении бросить вызов военным выскочкам с востока и постепенно восстановить престиж и власть правящего суверена. Для обозначения своего недолгого правления он избрал себе имя Годайго («Дайго Второй») в память императора эпохи Хэйан, сопротивлявшегося поползновениям семейства Фудзивара около четырех веков назад.[239]239
  Благодаря проницательной политике своего отца, удалившегося от дел императора Уда, Дайго удалось править на протяжении 33 лет (897–930) без вмешательства со стороны регента или канцлера. По этой причине его превозносят в качестве одного из величайших императоров в истории Японии, однако, на самом деле, ему никогда не удавалось ослабить хватку могущественных Фудзивара, и после его смерти они вновь утвердили свое положение. Во времена Годайго регенты Ходзё играли роль аналогичную Фудзивара в Х веке, и, раз власть возвращалась к императорской фамилии, для них было необходимо занять свое место. Дело, однако, обернулось так, что Ходзё были умело отстранены от власти, однако всего лишь с тем, чтобы дать дорогу новому поколению военных правителей. В ходе перемещений сам Годайго был смещен с трона, а его отпрыски (Младшая Линия) были навсегда от него отстранены. Таким образом, его политика оказалась еще менее успешной, чем у его предшественника в Х веке, у которого он заимствовал имя. Однако, именно за это поражение Годайго и любят.


[Закрыть]

Если бы Годайго предстояло оставаться императором долее обычного и передать бразды плавления сыну, который мог бы продолжить осуществление его целей, то необходимо было покончить с системой ранних отречений и поочередных занятий трона. Поскольку Бакуфу категорически отказывало в его просьбе, чтобы сын Годайго (а не принц из Старшей Линии) стал наследным принцем, а также поскольку ни один наследный принц не мог быть назначен без санкции Камакура, становилось ясным, что, если император собирался реализовывать свои притязания, то рано или поздно режим Ходзё должен быть уничтожен.

Заговор по свержению «северных дикарей» зародился в Киото уже в 1324 году в группе настроенных против Бакуфу с весьма странным названием «Общество свободных и непринужденных».[240]240
  «Бурэй ко» – названное так, потому что заговорщики хотели, чтобы их встречи казались просто неофициальными сборищами. Они собирались и пили, полураздетые, без шапок, с растрепанными волосами, одежда в беспорядке, – те, кто были монахами, снимали свои одеяния и оставались в длинных рубахах. Прислуживали им молодые девушки, лет по семнадцати, в легких одеждах, приносившие кушанья самых разных видов; вино же лилось, как из источника. Все присутствовавшие наслаждались песнями и плясками. Однако, посреди этого разгула удовольствий обсуждалось лишь одно – как уничтожить воинов Камакура. (George Sansom, A History of Japan, 1334–1615 [London, 1961], pp. 6–7.)


[Закрыть] Годайго почти наверняка был посвящен в заговор. В последовавшие годы он вступил в переговоры с целью возбудить против Бакуфу некоторые крупные буддийские храмы и некоторых диссидентствующих членов военного сословия. Однако, до того, как он смог воплотить в жизнь хотя бы часть своих планов, его маневры были предательски раскрыты камакурским правителям одним из его наиболее доверенных приближенных.[241]241
  Поскольку это – чрезвычайно сложный период японской истории, приводимая ниже хронология может быть полезной. Я разделил ее на четыре части:
  (1) 1331-33 Годайго против Ходзё, (2) 1333-35 Такаудзи поддерживает Годайго: Реставрация Кэмму, (3) 1335-36 Годайго (в Киото) против Такаудэи, 4) 1336-92 Годайго (в Ёсино) и его сподвижники против Такаудзи и его сторонников: период двух дворов.
  (1)
  1331 План Годайго свергнуть камакурское Бакуфу раскрыт, и в восьмом месяце он принужден бежать на гору Касаги, где к нему присоединяется Кусуноки Масасигэ. Силы Бакуфу атакуют и захватывают гору Касаги; Годайго пленяют; императора Когон возводят на трон и вручают ему (9-й месяц) императорские регалии (либо их копии).
  Силы Бакуфу атакуют и захватывают ставку Масасигэ в замке Акасака (10-й месяц).
  1332 Годайго в третьем месяце ссылают на острова Соки.
  Масасигэ и принц Моринага проводят партизанские набеги на силы Бакуфу, и в 12-м месяце Масасигэ вновь овладевает замком Асака.
  1333 Силы Бакуфу вновь захватывают замок Акасака (2-й месяц).
  Сражение при замке Тихая (2-й – 3-й месяцы).
  Годайго бежит с острова (2-й месяц). Асикага Такаудзи, генерал на службе у Ходзё переходит на сторону Годайго (4-й месяц).
  Силы роялистов под предводительством Нитта Ёсисада атакуют и захватывают Камакура; Ходзё Такатоки (регент) совершает самоубийство; падение власти Ходзё (5-й месяц).
  (2)
  Годайго возвращается в Киото, где назначает принца Моринага сёгуном, Такаудзи – главнокомандующим восточными провинциями, а Масасигэ – губернатором провинций Сэтцу и Кавати (6-й месяц). Годайго открывает отдел регистрации и департамент назначений.
  1334 Начало периода правления Кэмму. Годайго приказывает перестроить императорский дворец. Принца Моринага арестовывают и отправляют в Камакура (10-й месяц).
  1335 Ходзё Токиюки (сын Такатоки) захватывает Камакура; казнь принца Моринага (7-й месяц). Такаудзи берет Камакура и игнорирует приказ Годайго вернуться в Киото (8-й месяц).
  (3)
  Годайго посылает Нитта Ёсисада «строго наказать» Такаудзи в Камакура (11-й месяц).
  Такаудзи наносит поражение Нитта Ёсисада и двигается на Киото (12-й месяц).
  1336 Силы Такаудзи входят в Киото, Годайго бежит на гору Хиэй; вскоре после этого силы роялистов под предводительством Нитта Ёсисада и других принуждают Такаудзи бежать на Запад, и Годайго возвращается в столицу (1-й месяц).
  Такаудзи достигает Кюсю (2-й месяц).
  Такаудзи оставляет Кюсю и движется на восток (4-й месяц). Битва при реке Минато; Асикага побеждают Нитта Ёсисада и Масасигэ; Масасигэ совершает самоубийство; Годайго вновь бежит на гору Хиэй, Такаудзи снова входит в Киото (5-й месяц).
  (4)
  Такаудзи возводит на трон императора Комё (Старшая Линия) (6-й месяц).
  Годайго возвращется в Киото (10-й месяц) и сдает императорские регалии (11-й месяц).
  Годайго бежит в Ёсино (12-й месяц): начало периода двух дворов.
  1338 Император Комё назначает Такаудзи сёгуном: начало эры Бакуфу-Муромати (Асикага).
  1339 Годайго умирает в Ёсино; гражданская война продолжается.
  1358 Такаудзи умирает в Киото; сёгуном становится его сын.
  1383 Роялисты прекращают сопротивление.
  1392 Два двора объединяются, однако наследование императорской власти остается за Старшей (Северной) Линией.


[Закрыть] Под угрозой наказания официальными посланниками Бакуфу, в 1331 году Годайго несколько бесславно бежал из столицы. Он скрылся в горной области к западу от Нара, где нашел прибежище в монастыре, расположенном в предгорьях Касаги – живописной местности, откуда с высоты двух с половиной тысяч метров открывался прекрасный вид на долину с протекающей там рекой Кидзу.[242]242
  В последнее время Гора Касаги, расположенная приблизительно в 50 километров от Осака, стала местом паломничества туристов. Со времен бегства Годайго сохранился всего один из тогда многочисленных храмов. Гора знаменита огромными камнями с вырезанными на них различными надписями, авторство которых приписывается Кукаю и другим древним буддийским святым, однако, прежде всего она известна, как место, на котором национальный герой Масасигэ впервые присоединился к Годайго.


[Закрыть] Здесь он был под защитой монахов-воинов, готовившихся отразить серьезную атаку, которая должна была последовать из Камакура.

Император находился в большом затруднении, поскольку не имел собственных войск, а из тех местных военачальников, которые присоединились к нему, ни один не располагал большими военными отрядами. Именно в этой критической ситуации Годайго привиделся знаменитый сон, побудивший его привлечь на свою сторону Кусуноки Масасигэ и способствовавший восстановлению его на троне.[243]243
  Сон и встреча описаны в Тайхэйки («Хроника Великого Спокойствия»), издание «Нихон котэн бунгаку тайкэй», Токио, 1960, I: 96–98.


[Закрыть] Серьезно озабоченный тем, как ему противостоять натиску Бакуфу, император дремлет, и ему вновь видится, что он находится во дворе своего дворца в Киото.

Его Величество увидел огромное вечнозеленое дерево с густой листвой, ветви которого по большей части были обращены к югу. Под деревом располагались Три Великих Министра и все другие высшие чиновники, сидевшие в соответствии со своим рангом. Главное место, обращенное к югу, было высоко поднято, благодаря множеству подложенных циновок, однако на нем никто не сидел.[244]244
  В Китае и Японии император и прочие высокопоставленные особы традиционно восседали лицом к югу.


[Закрыть] «Для кого может быть приготовлено это место?» – подумал император, стоя там во сне. Вдруг появились двое детей с волосами разобранными и расчесанными на пробор. Преклонив колени перед императором они заплакали в рукава и молвили: «На всей земле нет такого места, где бы Его Величество смог укрыться даже на короткое время. Все же, под этим деревом есть место, сидя на котором обращаешься к югу. Это императорский трон, предназначенный для Вас. Пожалуйста, посидите там немного!» Затем император увидел, как дети поднялись в воздух и исчезли, – он немедленно проснулся.

Его Величеству показалось, что во сне ему явилось какое-то знамение небес. Он тщательно это обдумал и понял, что, расположив иероглиф «юг» рядом с иероглифом «дерево», получишь знак «камфарное дерево», звучащий кусуноки. «Когда те двое детей попросили меня сесть под деревом, обратившись к югу, – подумал император, – это должно быть был знак от бодхисаттв Никко и Гакко, что я вновь обрету власть над этими пределами и буду управлять их народом».[245]245
  Букв, «дабы я обрел добродетели южной стороны». Двое бодхисаттв, имена которых буквально означают Великолепие Солнца и Великолепие Луны, прислуживают Якуси Нёрай (Бхайшаджья-гуру), Будде излечения. Во сне Годайго они обратились двумя плачущими детьми – плачущими, разумеется, по причине бедственного положения, в котором находился император.


[Закрыть] Таково было благоприятное истолкование своего сна императором.[246]246
  Обычно сны императора и других важных персон объяснялись профессиональными толкователями (юмэтоки), однако в диких окрестностях горы Касаги таких экспертов не было, и Годайго пришлось давать собственную интерпретацию.


[Закрыть]

Наутро Его Величество призвал Наставника Учения, монаха храма Касаги по имени Дзёдзюбо, и спросил его, нет ли в этих краях воина по имени Кусуноки. «Я не слыхал о ком бы то ни было с таким именем, – ответил монах, – однако к западу от горы Конго в провинции Кавати действительно живет прославленный воин по имени Кусуноки Тамон Масасигэ из охраны Среднего Дворца.[247]247
  Воин: букв, «сгибатель лука и стрелы». Гора Конго была высочайшей вершиной гряды на границе провинций Кавати и Ямато, приблизительно в тридцати горных милях к юго-западу от нынешней ставки императора. Знаменитые укрепления Масасигэ в Тихая находились на западных склонах этой горы.


[Закрыть] Его генеалогия прослеживается…, до Министра Левой стороны господина Татибана-но Мороэ,[248]248
  Татибана-но Мороэ (683–757), один из самых знаменитых государственных деятелей своего времени, был потомком императора Бидацу (правил 570–585 гг.) в пятом (а не в четвертом) поколении. Он был рожден принцем Кадзураки, однако позже ему дали имя Татибана – одной из крупнейших аристократических фамилий в ранней Японии. В 743 году Мороэ был назначен на высший правительственный пост Левого Министра и какое-то время реально угрожал положению семейства Фудзивара, однако после его смерти Фудзивара быстро восстановили свое положение. В действительности представляется чрезвычайно сомнительным, чтобы Масасигэ имел столь представительного предка.


[Закрыть] происходившего в четвертом поколении от императора Бидацу, однако его предки давно оставили столицу и поселились в провинции. Говорят, что, когда его мать была молода, она провела сто дней в храме Бисямон на горе Сиги, и там ей приснился сон, что у нее родится сын, которому нужно будет дать имя Тамон».[249]249
  Это не ошибка, как может показаться. Гора Сиги в северной провинции Кавати расположена неподалеку от Бисямон – знаменитого храма школы Сингон, известного еще под названием Тёгосонсидзи. Храм, гордо высящийся на восточном склоне, – место частого паломничества и туризма. Он посвящен Бисямонтэн – одному из Четырех Небесных Стражей буддизма, охраняющих людей, живущих на севере и считающийся также в Японии одним из Семи Божеств Счастья. Бисямонтэн известен также как Тамон, – название, подразумевающее нечто вроде «послание о доброй удаче, слышимое во всех направлениях», и это (несколько неверно) стало частью имени Масасигэ.


[Закрыть]

Император понял, что это должен быть именно тот человек, о котором ему объявили во сне, и приказал своим слугам немедленно призвать Кусуноки Масасигэ… Когда императорский гонец прибыл в укрепление Кусуноки и передал императорское повеление, Масасигэ решил что ему оказывается высшая честь, которая только может выпасть на долю воина, и, не думая о выгоде, или возможных потерях, немедленно втайне выступил в Касаги.[250]250
  Дзэхи-но сиан-ни-мо оёбадзу: букв, «не рассматривая – верно это, или ложно». Эта важная фраза подчеркивает самоотверженность, спонтанность, нерасчетливость, с которыми, по крайней мере, в соответствии с традиционными описаниями, Масасигэ посвятил себя делу роялистов, когда счастье Годайго находилось на самой низшей отметке.


[Закрыть]

Его Величество обратился к Масасигэ через господина Фудзифуса:

«Решив положиться на вас в деле подчинения восточных варваров, мы послали гонца, дабы призвать вас, и нам весьма приятно, что вы с такой готовностью откликнулись на наш призыв. Поведайте же нам теперь, какой план вы бы выработали, дабы начать объединять страну воедино под нашим контролем? Как можем мы достичь быстрой победы и установить мир в пределах четырех морей? Говорите свободно, изложите нам свои мысли!»

Затем Масасигэ с почтительностью ответил императору: «За последнее время восточные варвары навлекли на себя осуждение неба своей непокорностью.[251]251
  «Восточные варвары» (тои) – относится к Ходзё, правившим в Камакура. Не совсем ясно, почему они должны были отвечать за какие бы то ни было волнения, случившиеся незадолго до этого (киндзицу-но дайгяку); предположительно, Масасигэ имеет в виду подавление заговора против Бакуфу в столице (le bete est mechant: il se defend).


[Закрыть] Теперь пришло время воспользоваться их слабостью и обрушить на них кару небес. Это не будет трудной задачей. Все же, дабы привести пределы к покорности Вашему Величеству, потребуется и искусство, и военная сила. Если мы просто противопоставим силу силе, будет нелегко добиться победы, пусть даже воины всего вашего края пойдут на провинции Мусаси и Сагами.[252]252
  Это были две восточные провинции, в которых влияние Ходзё проявлялось особенно сильно. Масасигэ имеет в виду, что грубой силы будет недостаточно для победы над военными узурпаторами; для победы роялистов понадобится искусство (тихо) – и расчетливые действия (хакаригото). Свое мнение он подтвердил в последовавших вскоре боевых действиях против Ходзё, когда его хитрые тактические маневры часто приводили к успеху в столкновении с превосходящими силами противника. Это – отражение традиционной героической идеи, что умение и «искренность» (макото) сильнее мускулов.


[Закрыть] Однако, если наши битвы будут умело рассчитаны, восточных варваров станет легко обмануть, и нам будет нечего бояться, ибо их сила заключается лишь в умении скрещивать острые клинки и разбивать крепкие доспехи. В войне мы никогда не можем предсказать исход любой битвы, Вашему Величеству не следует придавать большого значения каждому действию.[253]253
  Букв.: «поскольку это – путь сражений…» Масасигэ предупреждает императора, чтобы того не разочаровывали возможные поражения в ходе событий; считается лишь решительная победа. В ироническом смысле, его предсказание сбылось, поскольку его поражение при реке Минато стало фатальным для всего дела роялистов.


[Закрыть] Однако, покуда вы будете знать, что Масасигэ жив, будьте уверены в том, что ваше священное дело одержит верх!»

После этого конфиденциального разговора Масасигэ вернулся домой в Кавати.

Эта речь, как и многое другое из того, что мы знаем о герое, является частью легенды, сочиненной в последующие годы ради прославления его образа. Есть, однако, достоверные исторические свидетельства того, что во время, когда для Годайго все уже казалось совершенно потерянным, к нему присоединился человек по имени Кусуноки Масасигэ, по той или иной причине решивший полностью посвятить себя императорскому делу. Похоже, что Годайго полностью доверился своему новому сподвижнику, усмотрев в нем человека, способного возглавить предприятие по спасению роялистов. Кто был этот таинственный боец, чья короткая жизнь сделала его величайшим героем того тревожного века? Сведения, которыми мы располагаем, весьма туманны. Действительно, ни один выдающийся персонаж японской истории не является столь же загадочным, как Кусуноки Масасигэ. Объединенные усилия поколений ученых и специалистов наших дней так и не привели к ясному выводу о его происхождении; исследования по этому вопросу полны таких осторожных формул, как «возможно, в этом и есть какая-то частица правды».[254]254
  Дзяккан дзидзицу-но катакагэ-о цутаэру моно ка мо сирзнай. Уэмура Сэйдзи, Кусуноки Масасигэ (Токио, 1963), с. 124.


[Закрыть]

Масасигэ, как и Ёсицунэ, скорее легендарный, нежели исторический образ; и в случае с ним мы располагаем проверенными сведениями всего лишь на протяжении пяти лет: с 1331 г., когда он впервые присоединился к Годайго, и до 1336-го, когда он совершил самоубийство. Многое из того, что известно о Масасигэ, придумано в ходе того бессознательного процесса создания легенды, который говорит о психологии почитания героя больше, чем любой исторический факт.[255]255
  Единственным наиболее детализированным источником о Масасигэ и его времени является Тайхэйки, составленная в той форме, в какой мы видим ее сейчас, в 1370 году. Заглавие этого обширного исторического романа (Тайхэйки = «Хроника Великого Спокойствия») весьма не соответствует содержанию, поскольку в книге говорится почти исключительно о военных действиях и прочих жестокостях. Несмотря на слабость в историческом плане и недостаточность в описаниях характеров, этот труд стал неимоверно популярен и на протяжении многих веков считался лучшим описанием того периода. Знаменитые отрывки из него распевали песенники (бива-хоси), аккомпанируя себе на лютне. Авторы «Хроники Великого Спокойствия», естественно, симпатизируют Годайго и его сподвижникам, и в этом труде впервые Масасигэ становится принципиальным героем-роялистом своего времени. В нем принимается идея безнадежности дела Годайго и подразумевается, что усилия Масасигэ обречены на провал, однако это лишь делает их еще более славными и привлекательными.
  Несмотря на то, что эта книга основательно критиковалась историками конца XIX века, как сочинение, полное романтических измышлений, в последнее время наметились тенденции к ее реабилитации. «Большинство [современных] ученых, – пишет профессор Варлей, – принимают [Тайхэйки] в качестве книги, на которую в целом можно полагаться, считая присущую ей гиперболизацию в сущности стилистическим приемом.» (Varley, Imperial Restoration, p. 128.) См. частичный перевод Helen McCullough, The Taiheiki, (New York, 1959); критическая оценка и исследование периода можно найти в «Императорской Реставрации» Варлея. Гораздо менее знаменитым, чем Тайхэйки, трудом, но намного более точным исторически является Байсёрон, составленный в 1349 году. Написанный сторонником Асикага, он помогает исправить искажения более поздней работы, – по этой же причине его недолюбливали националисты довоенной поры.


[Закрыть]

Жизнь Масасигэ началась благоприятно, после того, как его матери было сообщено о его рождении во сне во время ее посещения буддийского храма.[256]256
  В большинстве довоенных учебников его рождение датируется 1294 годом, однако это – чистый домысел, основанным на данных истории XIX века Нихон Гайси, где сказано, что Масасигэ было 42 года в момент смерти. По источнику эпохи Муромати (Тайхэйки хёбан), «хотя Масасигэ и дожил до пятидесяти лет, он всегда считал Ёсицунэ своим учителем». Если это верно, то он родился приблизительно в 1286 году. Обсуждение этих дат есть у Уэмура, Масасигэ, с. 195.


[Закрыть] В целом считалась, что он происходит из ветви Татибана, имевшей отношение к императорскому семейству; этот клан заявлял, что их предкам является Мороэ – выдающийся государственный деятель восьмого столетия. На копии Сутры Лотоса Благого Закона, с гордостью хранимой в Храме Реки Минато, красуется надпись «Повелитель Татибана Масасигэ». Говорят, что она была сделана собственной рукой героя, и написанное вполне может быть аутентичным. В то же время этот документ ничего не доказывает, поскольку удачливые воины того времени часто заявляли о своем аристократическом происхождении для поднятия собственного престижа и подтверждения ранга и прочих почестей, которых они удостаивались при Дворе.[257]257
  Рассматриваемый документ датируется 1335 годом, когда Годайго был восстановлен на троне, а Масасигэ стал почитаемым членом императорского правительства. Вполне возможно, что он приписал себе происхождение из семейства Татибана, поскольку это соответствовало его положению в императорской гвардии; либо же подобной генеалогической похвальбой мог заниматься его отец или дед ради упрочения позиции своей семьи в их провинции. Уэмура, Масасигэ, с.31.


[Закрыть]

О самих Кусуноки мы не располагаем никакими определенными сведениями. Поскольку о них не упоминается ни в одной из многочисленных генеалогий того времени, ясно, что они не входили в число значительных воинских фамилий, а также не могли принадлежать к киотосской аристократии.[258]258
  Некий воин по имени Кусуноки сопровождал Ёритомо во время его триумфального въезда в Киото в 1190 году, однако неизвестно, принадлежал ли он к тому же семейству, что и Масасигэ. Другой генеалогический кульбит (обнаруженный в 1957 году) состоит в том, что Масасигэ мог быть дядей первого великого драматурга театра Но, Канъами. Курода Тосиэ, Моко Сюрай (Токио, 1965), с. 456.


[Закрыть] Отец Масасигэ был малоизвестным провинциалам, носившим имя «Кусуноки, Непрофессиональный Священник из Кавати»,[259]259
  В последних исследованиях предполагается, что Кусуноки Кавати-но Нюдо мог в действительности быть дедом Масасигэ, а не его отцом. Чем больше мы исследуем окружение и жизнь героя, тем более сомнительными предстают детали традиционных описаний. Именем его отца обычно считается Масаясу, однако другие источники дают Масато и Масакуро. В любом случае, элемент маса («истинность») постоянно фигурирует в именах членов его ближайших родственников, включая брата Масасуэ и сыновей Масацура и Масанори.


[Закрыть] который, несмотря на намек на духовность, содержавшийся в написании имени, однажды был замечен за хулиганскими выходками, включавшими покушение на собственность соседей. Традиция предполагает, что (подобно Ёсицунэ) Масасигэ получил образование при храме.

Считается, что до пятнадцати лет он был послушником – студентом в монастыре эзотерической школы Сингон в провинции Ямато. Здесь он стал серьезным ученым и (вновь подобно Ёсицунэ), выказывал особый интерес к боевым искусствам. Однажды к нему в руки попал редкий китайский труд по военной стратегии и, с помощью этих тридцати томов он достиг такого уровня знаний, что настоятель монастыря, в совсем не буддийском припадке страха, зависти и досады, пытался покончить с ним с помощью наемных убийц в близлежащем лесу.

Вакуум сведений о жизни Масасигэ до тридцатисемилетнего возраста заполняется множеством версий. Предполагалось, что он был ученым, принадлежавшим к преуспевающему классу провинциальной аристократии, и большую часть жизни провел в Кавати, управляя своими владениями, или служа управляющим наделами, принадлежавшими другим, либо арендуя государственную собственность. По одной причудливой теории, Масасигэ имел торговые связи и путешествовал по стране, заготовляя (и это – героический самурай!) сульфид ртути или киноварь. Наиболее благопристойная подборка предположений гласит, что его юношеские увлечения военным делом привели к тому, что он стал профессиональным военным; после того, как за ним закрепилась репутация храброго и искреннего бойца, он служил вассалом – то ли Бакуфу в Камакура, то ли императорской семье в Киото, или в одном из ближайших крупных монастырей.