Текст книги "Благородство поражения. Трагический герой в японской истории"

Автор книги: Айван Моррис

Говоря о его политических успехах, следует заметить, что Митидзанэ поступил правильно, оставшись в столице. Через несколько лет после того, как отказались от посылки миссии в Китай, правительство объявило о ряде новых назначений. Токихира и Митидзанэ продвигались в тандеме: молодой лидер Фудзивара был назначен Главным Советником, а Митидзанэ получил тот же пост на сверхштатных основаниях. Поскольку должность канцлера и все высшие посты в Большом Государственном Совете были вакантны, это означало, что теперь двое соперников были первыми министрами в правительстве императора Уда. В дополнение к тому Митидзанэ был назначен Министром Внутренних Дел. При японском дворе назначения на высшие посты и должности стали прерогативой избранного круга семейств; на вершину было невозможно взобраться лишь силой своей учености или интеллектуальными способностями.[128]128
  Примечательным исключением является Киби-но Макиби (693–775) – блестящий, энергичный ученый, который, помимо всего прочего, изобрел фонетическую азбуку катакана. Он был в Китае с 716 по 735 годы и по возвращении в Японию, привез с собой и, как считается, распространил лютню бива, искусство вышивки и игру го. В 766 году Макиби был назначен Великим Министром Правой стороны и оказывал значительное влияние на двор до тех пор, пока его не вытеснили Фудзивара, которые к тому времени начали свой медленный подъем к кормилу власти. В целом, вклад Макиби в развитие японской культуры намного превосходит соответствующий у Митидзанэ, однако, поскольку ему не посчастливилось умереть в ссылке, он так никогда и не обрел статуса героя.


[Закрыть] В Японии никогда не было широкого круга образованных людей, которые процветали в Китае, и, хотя Фудзивара и являлись щедрыми патронами искусств и наук, не было и речи о том, чтобы «просто ученые» получали политическую власть. Однако, в качестве ближайшего сподвижника императора и наставника наследного принца, Митидзанэ обрел при дворце большие возможности. Он регулярно участвовал в закрытых совещаниях, не только излагая академические соображения и давая советы по китайской поэзии, но и излагая свои взгляды на дела в императорской фамилии и важные события в государстве. Для Фудзивара и их друзей это являло собой неслыханное нарушение всех неписаных правил; стало ясно, что рано или поздно им надо будет выжить Митидзанэ из дворца. В этом устремлении Фудзивара-но Токихира мог рассчитывать на поддержку большинства других аристократов, поскольку они наверняка отнеслись с неприязнью к быстрому вознесению на иерархические высоты того, кто совсем недавно занимал скромный пост провинциального губернатора и принадлежал к фамилии, никогда не обладавшей высшими рангами. Непопулярность Митидзанэ в придворных кругах подтверждается записью о том, что он ударил по лицу Фудзивара-но Суганэ; нет никаких подтверждений истинности обвинения (из того, что мы знаем о его характере, это кажется маловероятным), однако нам известно, что Суганэ был одним из тех аристократов, кто позже присоединился к обвинителям героя.

Возможность представилась им скорее, чем можно было ожидать, и, как ни странно, именно действия основной поддерживающей стороны Митидзанэ – императора Уда – привели к ситуации, в которой врагам удалось его свалить. Уда часто обсуждал возможность отречения в пользу своего сына, принца Ацухито. В прошлом отрекшиеся императоры и императрицы обычно устранялись от государственных дел, однако Уда вовсе не собирался так поступать, очевидно, веря, что сможет направлять ход событий более эффективно в качестве экс-императора, нежели будучи опутан обязанностями суверена. Устранение из бесконечного круга дворцовых церемоний также дало бы ему больше времени для занятия поэзией, каллиграфией и другими искусствами, которые (как и для большинства великих людей в истории Японии) с возрастом становились для него все более и более важными. Митидзанэ сделал все, чтобы отговорить своего друга от отречения, советуя ему подождать более благоприятного времени, однако Уда был непреклонен и в возрасте тридцати одного года поспешно провел церемонию совершеннолетия для тринадцатилетнего принца Ацухито, одновременно передав ему тронное место. Незадолго до отречения Уда приготовил письменные наставления для своего молодого наследника. Это – знаменитые Заветы Кампё, в которых охвачено многое: от государственной политики и выбора советников до подробностей домоправительства, в частности – как уберечь дворцовые строения от пожаров.[129]129
  Куроита, Кокуси-но кэнкю, с. 255.


[Закрыть] В них есть описания ведущих политических фигур того времени, включая Фудзивара-но Токихира, чья политическая проницательность нашла свое отражение. Однако наибольшие похвалы расточаются Сугавара-но Митидзанэ; возможно, главная цель составления этого документа и заключалась в том, чтобы рекомендовать своего ученого друга новому императору и гарантировать продолжение его пребывания на посту главного императорского советника. Основным достоинством Митидзанэ представлена лояльность императорскому дому; Уда подразумевает здесь, что она значительно перевешивает политические способности и административное учение.

После восхождения императора Дайго, отношения между Митидзанэ и Токихира, все еще являвшимися двумя главными фигурами в правительстве, стали напряженнее, чем когда-либо, и было ясно, что близится кризис. Подозрения Токихира усиливались от частых визитов Митидзанэ в резиденцию императора, который не переставал консультироваться с ним по вопросам литературы, приглашал на поэтические турниры, а также спрашивал советов о том, как лучше направить молодого императора Дайго и укрепить императорский авторитет. Наконец, в 899 году Уда воспользовался своим влиянием, чтобы обеспечить назначение Митидзанэ на пост Правого Министра. Для «аутсайдера» это была опасно высокая должность, и весьма сомнительно, чтобы бывший император этим принес своему старому другу какую-либо реальную пользу. Положение Митидзанэ в Большом Государственном Совете было далеко не безопасным, поскольку он, подобно сыру в бутерброде, оказался зажатым между своими основными противниками: Токихира получил высшее назначение на пост Левого Министра, а Хикару, сын императорского принца и предводитель воинственного клана Минамото,[130]130
  Фудзивара стали рассматривать клан Минамото в качестве своих «когтей и зубов», которые должны были обеспечивать их необходимой военной силой, когда все остальные ненасильственные методы были исчерпаны.


[Закрыть] стал Главным Советником. В тот же год Уда принял постриг, чем еще больше уменьшил возможность своей практической поддержки Митидзанэ в чрезвычайных обстоятельствах.

К концу 900 года Митидзанэ получил письменное предупреждение от Миёси-но Киёцура, другого выдающегося ученого, который напоминал ему, что следующий год в астрологическом плане опасен, и советовал отказаться от своего поста и зажить спокойной столичной жизнью в отставке, покуда есть еще время.[131]131
  К концу 900 года Киёцура прочитал при дворе лекцию об опасностях грядущего года (901-го), который был каното тори, 58-м в китайском шестидесятиричном цикле, а, следовательно, годом кризисов и изменений. Киёцура предостерег Митидзанэ, что, поскольку тот так стремительно поднялся по иерархической лестнице, его положение будет особенно шатким в будущем кризисном году, поэтому ему следует подавать в отставку, пока еще есть время. Его предсказание, чем бы оно ни было мотивировано, оказалось полностью оправданным.


[Закрыть] Неясно, был ли этот совет вызван завистью (как считается в большинстве случаев), или искренним волнением Киёцура за безопасность старого собрата-ученого. Каковыми бы ни были истинные мотивы, Митидзанэ предпочел проигнорировать предупреждение и продолжал исполнять свои высокие обязанности Правого Министра и основного советника императора. По преданиям, в это время молодой император и его отец рассматривали возможность разрешения политически тупикового положения путем слияния постов Левого и Правого Министров и передачи Митидзанэ полного контроля над администрацией. Возможно, это был не более, чем слух, распускавшийся Фудзивара для разжигания еще большей неприязни к Митидзанэ. Как бы то ни было, его враги нанесли свой удар в самом начале следующего года.

Заговор против Митидзанэ, должно быть, планировался тщательно и втайне, так как и для него, и для Уда все было полной неожиданностью. Поскольку все документы, в которых описывались детали происходившего, были впоследствии уничтожены, мы не можем точно сказать, какие обвинения были выдвинуты в адрес Митидзанэ. По наиболее достоверным отчетам, Токихира тайно предупредил императора Дайго, что Митидзанэ, с согласия экс-императора, планирует низложить его, заменив собственным внуком, принцем Токиё,[132]132
  Сугавара-но Митидзанэ Фудзивара-но Мотоцунэ Фудзивара-но Такафудзи
  Hoбyкo=======УДA========Aцyкo
  (Энси) (59-й император
  Японии)==========================Танэко
  (Инси)
  принц Токиё принц Ацухито
  (стал ДАЙГО, 60-м императором Японии)


[Закрыть] и что, для предотвращения подобного несчастья крайне необходимо удалить старого министра из столицы безо всяких отлагательств. В типично хэйанской манере Токихира подкрепляет свои доводы ссылкой на солнечное затмение, наблюдавшееся несколькими неделями ранее. Это, как, якобы, сказал он молодому императору, было предвестником грядущих событий: так же, как луна (женский символ) заслонила солнце, так и Митидзанэ собирался использовать свою дочь, мать принца Токиё, для смещения правящего суверена.

Мнимый заговор почти наверняка был фикцией, созданной Фудзивара; Митидзанэ являлся лояльным слугой трона, и любой намек на замену своим зятем законного императора, которому он служил верой и правдой в качестве наставника и советчика, совершенно не соответствовал его характеру. Подобного рода схема могла бы, возможно, быть использована самими Фудзивара, если бы они сочли ее необходимой для их положения при дворе, хотя даже они предпочитали методы менее прямолинейные; однако то, чтобы подобное мог планировать человек с характером и убеждениями Митидзанэ, было совершеннейшей бессмыслицей.

И все же обвинение сработало. Каким-то образом императора, все еще неопытного семнадцатилетнего юношу, убедили, что опасность близка, и он, даже не посоветовавшись с отцом, согласился на предложение Токихира о выводе Митидзанэ из Большого Государственного Совета и назначении его на внештатную должность Главного Губернатора острова Кюсю – стандартная синекура для политических ссыльных того времени. Токихира договорился с Минамото-но Хикару о том, чтобы войска держали наготове, и все дворцовые строения тщательно охранялись. Поскольку Митидзанэ, пожилой ученый, вряд ли представлял какую-либо военную угрозу, назначение этого шага заключалось, вероятно, в том, чтобы придать правдоподобность готовящемуся «заговору» путем создания напряженной атмосферы, а также в пресечении возможностей связей с Уда и другими потенциальными сторонниками, которые могли поспешить ему на помощь. И действительно, прошло несколько дней, прежде чем бывший император откликнулся на позор своего друга; без сомнения, именно в это время Митидзанэ сочинил свой поэтический cri de coeur,[133]133
  Фр. «крик души».


[Закрыть] прося о помощи:

 
Теперь, когда я стал
Просто пеной, плывущей по поверхности воды,
Сможешь ли ты, мой повелитель, стать плотиной,
И остановить мое стекание вниз?!
 

О высылке Митидзанэ было объявлено 16 февраля; император Уда смог прибыть во дворец для объяснений со своим сыном, молодым императором, лишь 21-го. По приезде ему было отказано в приеме высшим чиновником из Фудзивара и, прождав весь день, сидя на соломенной циновке у ворот дворца казначея, он в безутешном горе вернулся к себе в резиденцию. Неудачное вмешательство Уда лишило Митидзанэ последней надежды (впрочем – достаточно слабой), и он покорился своей судьбе. Понимая совершенно отчетливо, что он пал жертвой вопиющей несправедливости, он ни разу не предпринял даже малейшей попытки воспротивиться указу юного императора.

Вскоре после неудачного визита Уда, он двинулся по своему скорбному пути на Запад, сопровождаемый вооруженным эскортом.[134]134
  Говорят, что правительство сделало все возможное, чтобы путешествие стало для Митизданэ как можно более трудным, запретив местным властям предоставлять ему пищу, жилье и другие необходимые услуги. В одном случае, когда он не мог найти пристанища на ночь, ему пришлось просидеть на мотке веревки. Это – источник сюжета знаменитей картины Цунадза Тэндзин («Божество, сидящее на веревке»), где нарисован старый министр, сидящий на веревочных петлях с выражением гнева на лице и с жезлом в руке. В начальный период своей «божественности» подобные яростные выражения лица были для него обычны, что связано с его ролью божества грома, которого опасно не почитать.


[Закрыть] Он был принужден сразу же расстаться с большей частью своей семьи. У Митидзанэ было двадцать три ребенка (немалое количество даже для самого убежденного конфуцианского патриарха), и, дабы предотвратить любую опасность с этой стороны, Фудзивара приказали задержать в столице его жену и дочерей, а сыновей снять с официальных постов и удалить в деревню. Только двум младшим его детям было разрешено сопровождать отца в ссылку, и им он адресовал следующую поэму о непрочности мирского успеха. Хотя она предназначалась «для успокоения моего маленького сына и дочери», языком для поэмы был избран классический китайский, что должно было несколько ослабить утешительное воздействие на детей:

 
Ваши сестры должны оставаться дома,
Ваши братья отосланы прочь.
Только трое из нас, дети мои,
Будут вместе болтать по пути.
Каждый день перед нами – наша еда,
Ночью мы вместе спим.
У нас есть лампы и свечи, чтобы вглядываться в темноту,
И теплые вещи на случай холода.
В прошлом году вы видели, как сын канцлера
Попал в немилость в столице.
Теперь люди говорят, что он – неудачливый игрок,
И обзывают его по-разному на улицах.
Вы видели босую странствующую женщину-музыканта,
Которую горожане называют «госпожой судьей» —
Ее отец, также, был высоким чином;
Все они в свое время были исключительно богаты,
Имели золота – что песка в море;
Теперь они едва наскребают на пропитание.
Дети мои, взглянув на других людей
Вы увидите, насколько милосердно небо.[135]135
  Перевод в: Burton Watson & Donald Keen, Anthology of Japanese Literature, New York, 1955, p.165.


[Закрыть]
 

Фудзивара так организовали изгнание Митидзанэ из столицы, что тот не имел ни малейшей возможности попрощаться со своим ближайшим другим – экс-императором; прибыв на место ссылки, он написал Уда тоскливое стихотворение о своем отъезде из столицы:

 
Ах, как я глядел назад, на верхушки деревьев в вашем саду,
Медленно исчезавшие из виду,
По мере того, как я продолжал свой путь!
 

Ему, однако, удалось попрощаться со своим сливовым деревом.[136]136
  Это дерево – primus mume, известно, как японский абрикос, что неверно. Его маленькие цветки умэ (или мумэ) традиционно почитаются на Дальнем Востоке как символ крепости, поскольку они появляются зимой, когда никаких других цветов еще нет. Burton Watson, Michizane and the Plums, «Japan Quarterly» XI, No.2 (1964): 217-20.


[Закрыть] Одна из самых впечатляющих сцен на свитках-картинках XIII века, изображающих жизнь Митидзанэ, показывает побежденного героя, сидящего на веранде своей резиденции в Пятом Округе и в последний раз вглядывающегося в свое любимое сливовое дерево, недавно покрывшееся белыми цветами.[137]137
  «Китано тэндзин энги эмаки», – первый из множества иллюстрированных свитков с описанием жизни Митидзанэ, был исполнен в 1215 году. Это – прежде всего религиозный труд, призванный объяснить возникновение и необходимость святилища Китано, где поселился его дух приблизительно через полвека после смерти хозяина. Первый раздел – биография знаменитого ученого в картинках; второй, самый главный, рассказывает о процессе его становления героем-божеством. Головокружительная карьера Митидзанэ была популярной темой для художников школы Тоса с XIV по XVII век. Самые доступные репродукции свитков XIII века можно найти в книге Bradley Smith, Japan: A History In Art, New York, 1964, pp. 67–71.


[Закрыть] Именно это дерево он описывает в своем китайском дневнике («Записки из моей библиотеки»), написанном в счастливые дни пребывания в должности Тайного Советника: «Рядом с воротами [в сад] растет сливовое дерево. Каждый раз, когда оно расцветает, каждый раз, когда ветер доносит до меня его аромат, его цветение смягчает и лелеет мой дух…[138]138
  Сугавара-но Митидзанэ. Сёсайки, цитируется в кн.; Икэда Кикан, Хэйан дзидай-но бунгаку то сэйкацу, Токио, 1967, с. 72.


[Закрыть]» Митидзанэ упомянул это дерево в самом знаменитом из своих стихотворения, написанных после удаления от власти:

 
Если восточный ветер подует в эту сторону,
О, цветы сливового дерева,
Пошлите мне свой аромат!
Всегда помните о весне,
Даже когда ваш хозяин уже не с вами!
 

По поверьям, преданное сливовое дерево не только послало Митидзанэ свое драгоценное благоухание, но вырвалось из земли и пролетело весь путь до Кюсю, дабы соединиться со своим несчастным хозяином в изгнании. Известное под названием «Тобиумэ» («Летающая Слива»), это дерево все еще гордо растет рядом с храмом Дадзайфу в месте ссылки Митидзанэ, окруженное тысячами других деревьев, посаженными почитателями в его честь.

Жилище губернатора в Дадзайфу, приблизительно в пятистах милях к западу от столицы, располагалось в грубой, отсталой части страны, полностью изолированной от культурной деятельности центра жизни хэйанской аристократии. Для такого ученого благородного происхождения, как Митидзанэ, оно должно было представляться чем-то вроде Сибири; наверное, было действительно горько понимать, что долгие годы службы при дворе должны окончиться назначением в такое место.[139]139
  Местонахождение бывшей ставки губернатора Кюсю – где-то в часе езды от современного индустриального города Фукуока.


[Закрыть] Официальная резиденция – обветшалое строение с протекающей крышей и прогнившими полами, являла собой грубый контраст патрицианскому особняку в Пятом Округе. Должность сама по себе не требовала никаких официальных действий или усилий и, хотя власти вежливо прикидывались, что сосланный занимает высокий пост («наводящее ужас» губернаторство соответствовало третьему рангу в придворной иерархии), он фактически находился в заключении.

Мало что известно относительно жизни Митидзанэ в последние годы в ссылке. Он страдал от «бери-бери» и желудочных болезней, и жене приходилось посылать ему лекарства из столицы, поскольку в диком краю на Кюсю невозможно было ничего достать. Смерть его маленького сына вскоре по прибытии еще более усилила страдания Митидзанэ. По преданию, он находил некоторое успокоение, взбираясь на Тэмпайдзан – близлежащий холм, где, обернувшись на восток, возносил молитвы о благоденствии императора, который вверг его в немилость. На свитке изображен герой, стоящий на вершине холма (приобретшего очертания крутой китайской горы) и смотрящий в направлении столицы. Он одет в черные придворные одежды с элегантными малиновыми линиями; на нем остроконечная лакированная шапка, возвышающаяся над округлым, белым лицом-тыковкой. Он торжественно держит перед собой бамбуковую палку с привязанным к ней документом, где изложена его версия составления обвинений, использованных для его высылки. У подножия холма пасутся два пятнистых оленя, и один из них с удивлением смотрит вверх на странную одинокую фигуру на вершине.

Митидзанэ воспользовался своим вынужденным бездельем для составления последнего сборника китайских стихов, включавшего несколько меланхолических строф типа нижеследующих:

 
Прошло около трех месяцев с тех пор, как я покинул дом,
А упало уже сто тысяч слезинок. Все – как сон,
И время от времени я вперяю взор в небеса…
В эту ночь год назад
Я посетил императора во дворце
И излил сердце в поэме, названной «Осенние мысли».
Здесь лежат одежды, пожалованные тогда Его Величеством.
Я разворачиваю их ежедневно и отдаю должное стойкому аромату.
Это не был порыв ветра – кончилось масло.
Ненавижу лампу, которая не увидит меня ночью.
Как тяжело – испепелять свой ум и смирять плоть!
Я поднимаюсь и ступаю на лунный свет у холодного окна.[140]140
  Из Канкэ косо, цитируемого Китаяма Сигэо в кн. Хэйан-кё, Токио, 1965, с. 352–353. Третья поэма переведена в кн. Burton Watson, Michizane…, p.219.


[Закрыть]
 

Второе из этих стихотворений послужило сюжетом для одного из изображений на свитке. Мы видим Митидзанэ, почтительно сидящего напротив желтой лакированной коробки, декорированной черными хризантемами, указывающими на то, что это – императорский подарок; в коробке лежит аккуратно сложенное красное придворное платье, напоминающее ему о лучших днях.

Митидзанэ умер ровно через два года после постигшего его несчастья, по легенде – от разбитого сердца. Одним из сильнейших сожалений за годы в изгнании было для него то, что его старый друг Уда не прислал даже одного слова утешения и не ответил ни на одно из его стихотворений. Для хэйанского аристократа это было странным отступлением от норм поведения; возможно, что экс-император в действительности писал на Кюсю, однако его послания перехватывались чиновниками Фудзивара, готовыми пресечь любую возможную попытку проявить милосердии к их врагу.

Сообщается, что повозка с телом Митидзанэ остановилась на пути к месту захоронения, когда вол в приступе горя лег посредине пути.

Было решено похоронить тело в том самом месте; свиток изображает группу простых крестьян, роющих ему могилу, и лежащего рядом быка с выпирающими ребрами, все еще запряженного в большую повозку, устремившего печальный взгляд в небеса.

В то же время в столице Фудзивара вновь успешно обрели контроль над правительством. Их предводитель Токихира выдал свою дочь за молодого императора Дайго, а когда она, с обычной безотказностью Фудзивара, родила сына, Токихира устроил дело так, что того наименовали наследным принцем, утвердив, таким образом, контроль своей семьи над следующим императором.[141]141
  Однако Токихира не принял во внимание летальный эффект от встречи с духом Митидзанэ.


[Закрыть] С падения Митидзанэ постригшийся император Уда был полностью устранен с политической сцены и практически целиком посвятил себя литературе и религии. Его старая враждебность к Фудзивара понемногу ослабла, и он даже приглашал Токихира на поэтические собрания и другие подобные развлечения, на которых ранее председательствовал Митидзанэ.

Реформаторское движение, начавшееся под эгидой императора Уда, продолжались теперь гораздо более настойчиво и успешно под руководством Токихира, твердо намерившегося осуществить закон о земле и предотвратить рост независимых, свободных от налогообложения уделов, быстро высасывавших все силы у центрального правительства. Одной из его первых мер была перепись и перераспределение государственных рисовых земель в соответствии со старой системой равных арендуемых участков. Так называемая Реформа годов Энги (по названию периода, начавшегося после ссылки Митидзанэ) была гораздо последовательнее, чем что бы то ни было, предпринятое во времена Уда и Митидзанэ. Несмотря на упорное сопротивление в провинциях, Токихира и его единомышленники, с одобрения императора Дайго, начали согласованную кампанию за исправление ошибок местной администрации, и в частности за пресечение растущей практики коммендации, поощрявшей образование незаконных уделов. Однако смерть Токихира в 909 году нанесла непоправимый удар реформаторскому движению; крепость централизованного контроля над провинциями стала понемногу сходить на нет, что в конце концов привело к краху всей хэйанской системы управления.

Ответственным за раннюю смерть Токихира считали бывшего Правого Министра Сугавара-но Митидзанэ, который вот уже шесть лет лежал в могиле. Хотя Фудзивара сумели удачно устранить Митидзанз из дворца и восстановить гегемонию своего рода, они так и не смогли забыть своего старого противника. Его загробное существование было еще более впечатляющим, нежели собственная жизнь. Хотя его смерть была почти не замечена в столице, несколько лет спустя прошла целая череда бедствий – нечто вроде обрушивания башни, повторившейся в годовщину смерти Томас-а-Бекета,[142]142
  В 1240 и 1241 годах – годовщинах смерти Thomas a Becket в Лондоне разрушилась башня, построенная Генри III, и, как сообщалось, видели Сэра Томаса, стоявшего на ней и сталкивавшего вниз камни посохом. В 1242 году король приказал выстроить башню заново, но на этот раз он назвал ее именем мученика, и она осталась спокойно стоять. Башня Сэра Томаса даже смогла пережить сильные бомбежки.


[Закрыть] – однако гораздо более продолжительная и разрушительная. Сперва случилась смерть Фудзивара-но Токихира в возрасте всего тридцати восьми лет, находившегося на пике своей карьеры. Несколько лет спустя другой ярый противник Митидзанэ – Минамото-но Хикару погиб в результате несчастного случая на охоте. Следующей жертвой стал внук Токихира, наследный принц Ясуакира, а через пару лет – новый наследный принц (другой внук Токихира), умерший еще младенцем. В соответствии с царившими тогда предрассудками, эта ужасная серия смертей была работой какого-то карающего духа, творящего месть после своей смерти; а, поскольку все основные жертвы были связаны с родом Фудзивара, недолго было установить, что виноватым был знаменитый ученый, которого они изгнали в ссылку. Для предотвращения дальнейших несчастий необходимо было умиротворить разъяренного духа, и, в качестве первого шага, правительство императора Дайго вынесло в 923 году решение вновь назначить Митидзанэ Правым Министром и дать ему высший Второй Ранг. В том же году император распорядился, чтобы документ, в котором было записано дело Митидзанэ, сожгли, уничтожив, таким образом, навсегда все доказательства надуманного заговора.

Этими мерами не удалось смягчить ярость разъяренного духа. В один из дней видели, как к столице приближается зловещее черное облако с запада; его сопровождали ужасные раскаты грома, и вскоре после этого прямо в дворец попала молния, убив одного из высших советников Фудзивара и сильно изуродовав лицо младшего чиновника. По этому случаю призрак Митидзанэ появился в наводящем ужас виде божества грома, приведя в состояние безумного страха императора Дайго и его придворных. Из всех присутствовавших лишь Фудзивара-но Токихира достойно проявил себя. С замечательной храбростью он вытащил меч и приблизился к призраку, говоря: «Когда ты был жив, твоя должность в правительстве была ниже моей. Даже теперь, когда ты стал духом, ты должен оказывать мне почтение и держаться на расстоянии…» Услыхав такой вызов, божество грома удалилось. Сообщают, что император Дайго в результате этого страшного происшествия заболел; три месяца спустя он отрекся от престола.[143]143
  Китаяма, Хэйан-кё, Токио, 1965 с. 354. Благодаря его чудесному появлению, Митидзанэ с самого начала стали почитать в качестве божества грома (Райдзин). Только после того, как его дух был окончательно умиротворен, стало возможным игнорировать этот ужасающий, мстительный аспект и сконцентрироваться на его мягких, культурных атрибутах; на этой стадии он претерпел трансформацию от яростного божества грома до доброго бога учености и литературы, а также – божества-покровителя честных людей, страдающих от несправедливости. В этой своей поздней ипостаси он был идентифицирован с Каннон – буддийской богиней милосердия. Сакамото, Митидзанэ, с. 160.


[Закрыть]

После серии сильных землетрясений и других природных бедствий, оракул, наконец, объявил, что в честь мертвого ученого должен быть построен храм. Этот приказ был послушно исполнен: в 947 году к северу от столицы для Митидзанэ был построен большой храм Китано («Северные Поля»).[144]144
  Среди других знаменитых неудачников в японской истории, которых правительство постаралось умиротворить после их смерти с помощью возведения им храмов, можно вспомнить Фудзивара-но Хироцугу в VIII веке и Тайра-но Масакадо в X-м. Оба они подняли восстание против центрального правительства и были разбиты имперскими войсками; мстительный дух Хироцугу начал действовать практически немедленно после смерти; дух же Масакадо был успокоен построением святилища до того, как смог причинить какой-либо вред.


[Закрыть] Здесь и водворился дух со всеми своими литературными произведениями. Храм часто навещали императоры, а позже он стал популярным местом для простых жителей Хэйан-кё.[145]145
  Burton Watson описал храм следующим образом:
  «Главное здание настоящего храма было построено около трех с половиной веков назад в вычурном стиле, характерном для архитектуры конца периода Момояма; прекрасный сам по себе, со сложными крышами, всплесками красного и золотого, он вызывает впечатление какой-то фальшивой античности в храме, который на самом деле гораздо старше – где-то середины десятого века. К главному зданию примыкают множество мелких святилищ, скульптуры, каменные фонари всех форм, а среди всего этого растут цветущие сливы, которыми знаменит храмовый комплекс. Маленькие деревья, опасно наклоненные и изогнутые, они, кажется, были безжалостно побиты и поломаны, и поэтому, когда каждый год из почерневших стволов появляются навстречу холоду россыпи утонченных белых цветков, они являют нам символ мягкой, но упорной намеренности продолжать жизнь». (Watson, Michizane…, p.217.)


[Закрыть]

Приблизительно сорок лет спустя, во времена Мурасаки Сикибу и Сэй-Сёнагон, император, действуя по совету регента из рода Фудзивара, удостоил Митидзанэ титулом Небесного Божества («Тэндзин»), сделав его, таким образом, первым в японской истории лицом, официально признанным богом. На протяжении веков Небесное Божество из Китано, как стали называть Митидзанэ, получал приношения в качестве божества – покровителя учения, литературы и каллиграфии; в августе каждого года там проводится знаменитый синтоистский праздник. Храмы Небесного Божества, обычно окруженные рощами сливовых деревьев, часто строились в честь Митидзанэ по всей стране, привлекая толпы почитателей и зевак. В Японии для Тэндзина построено больше синтоистских храмов, чем для любого другого божества, за исключением Хатимана, бога войны.[146]146
  В XVII веке правительство Токугава возвело в столице Эдо (Токио) новый важный храм для поклонения Митидзанэ, которого сёгуны особо почитали за конфуцианскую ученость.


[Закрыть]

Строительство храма Китано умиротворило дух: Фудзивара, наконец-то, успокоили свое коллективное сознание и больше не приписывали смерти и иные несчастья мстительному призраку Митидзанэ. Через девяносто лет после его кончины они сделали последний жест, подняв его до высшего Первого Ранга – занимаемого только членами царствующей семьи – и назначили Левым Министром. Как если бы и этого было недостаточно, несколько месяцев спустя он был провозглашен Главным Министром. Этот высший пост в китайской иерархии был земным эквивалентом его деитифицированного положения.

У Фудзивара имелись веские причины превозносить своего неудачливого соперника; однако растущая популярность и поклонение со стороны простого народа объясняются не столь просто. В этом случае факты жизни Митидзанэ следует отделять от легенды, тесно с ними сплетающейся. По легенда он – гений, рано проявивший свои способности, обладающий почти сверхчеловеческими талантами, превратившийся в одну из центральных фигур культурной истории Японии и ставший богом учения, литературы и каллиграфии. Его стремительная государственная карьера была отмечена неземным идеализмом, самоотреченностью и нерушимой лояльностью императору, который использовал его, чтобы положить конец власти алчных Фудзивара и восстановить авторитет императорского дома, Поддерживая политику императора Уда, Митидзанэ храбро рисковал своим положением и даже собственной безопасностью до тех пор, пока не пал жертвой махинаций Фудзивара и не умер в одиночестве в ссылке, пострадав за правое дело.

По этой легенде роль негодяя, естественно, приписывается главному противнику Митидзанэ – Фудзивара-но Токихира. Он представляется амбициозным, беспринципным мерзавцем, завидующим талантам и успеху своего соперника, планирующим уничтожить его для восстановления господства своей семьи над правительством. В описании событий 901 года известный исторический трактат XII века дает следующее сравнение двух соперников:

В то время, когда Токихира было около двадцати восьми лет, а Митидзанэ – около пятидесяти семи, они правили страной вместе. Митидзанэ был человеком выдающихся талантов; черты характера также ставили его выше общего уровня. Токихира был не только молод, но также чрезвычайно бесталанен. Соответственно, репутация у Митидзанэ была исключительно высокая. Это очень беспокоило Токихира, и он каким-то образом устроил так, что все обернулось для Митидзанэ плохо…[147]147
  Окагами (Великое Зерцало), цитируется в Сирё-ни ёру нихон-но аюми, «Кодай-хэн», Токио, 1960, с. 139.


[Закрыть]

«Тайна каллиграфии Сугавара» – одна из популярнейших пьес в японской истории, поддерживает легендарную репутацию божественного ученого и его дьявольского противника.[148]148
  Сугавара дэндзю тэнараи кагалш (букв. «Зерцало введения в таинства каллиграфии Сугавара») – пьеса для театра кукол, написанная в 1746 году. Такэда Идзумо. Более детальное описание на английском языке см. в кн. Aubrey Halford, The Kabuki Handbook, Tokyo, 1956, p.306.


[Закрыть] Безжалостный негодяй Токихира не только замышляет устранить великого человека от власти, но и пытается умертвить его, подсылая для этого двух слуг, когда он был на пути в ссылку. В конце, однако, убитым оказывается Токихира. После того, как Митидзанэ умер, скорбя о правительстве, контролируемом своим врагом, его сын мстит за старого министра, тайно вернувшись в столицу и убив изверга.

В действительности, Токихира являлся одним из выдающихся представителей замечательно способного семейства. Помимо своих значительных научных изысканий, он был энергичным, талантливым государственным деятелем, чьи достоинства признавались как императором Уда, так и его наследником. На протяжении пятнадцати лет, в течение которых он являлся лидером движения Кампё-Энги, целью которого было улучшение системы провинциального управления и центрального правительства, он проявил себя достойным высших административных стандартов,[149]149
  Токихира был основным лицом реформаторского движения со времени смерти Ясунори в 895 году вплоть до своей кончины в 909-м. Он был особенно активен в сфере экономики, – в частности по вопросам устройства сёэн (феодальных поместий) и улучшения системы земельных наделов хандэн.


[Закрыть] и мы знаем, что его смерть имела печальные последствия для политики реформ, в немалой степени зависевшей от его управления. Это правда, что он безжалостно поломал карьеру Митидзанэ, однако при этом он просто придерживался традиционной политики Фудзивара, и, безусловно, не давал никаких поводов для обвинения в безграничной жестокости, приписываемой ему в пьесе. Осуждение Митидзанэ было деянием несправедливым, однако не таким уж гнуснейшим преступлением, как утверждает легенда. Подобно большинству лидеров Фудзивара, в хрониках Токихира предстает в большей степени, как общественная фигура, нежели чем как живая личность; все же, мы знаем, что он был умным, храбрым человеком, вполне ответственно исполнявшим свои обязанности в качестве главы государства.

Если бы сработал план императора Уда, и Митидзанэ навсегда бы заменил Токихира в роли Главного Министра, представляет весьма сомнительным, что в управлении страной произошли бы какие-нибудь изменения. Напротив, за те годы, что он наслаждался высоким положением в столице, он не проявил никаких признаков особых административных способностей; во время жизни на Сикоку и Кюсю он совершенно не интересовался делами провинций, но лишь сочинением своих китайских стихов; когда же ему предложили возглавить важную миссию в Китай, он предпочел отменить ее вовсе, нежели рисковать своими политическими позициями дома. Хотя он и стал ближайшим советником императора Уда, но практически не принимал участия в реформаторском движении, и его отстранение от власти не оказало ощутимого влияния на дела управления. В то время, как смерть Токихира явилась историческим поворотным моментом, ссылка Митидзанэ, хотя и представленная в легенде, как национальная трагедия, фактически не была большой потерей для страны.

Репутация Митидзанэ как культурного деятеля имеет гораздо больше оснований, однако здесь предания приукрашивают действительность. Современным японским читателям, не говоря уже об их современниках на Западе, трудно судить о достоинствах его обширного поэтического наследия на китайском языке.[150]150
  Профессор Burton Watson – один из немногих зарубежных ученых, переводящих китайскую поэзию Митидзанэ, приводит ценное суждение в своей книге Michizane, с. 217–218:
  «Митидзанэ превзошел всех остальных поэтов своего времени в составлении китайских стихов, что подразумевает его способность выйти за рамки стереотипных тем и сентиментов, которых можно было бы ожидать от придворного ученого – „Прощание с посланником из Бохай“, „Наблюдая хризантемы во время официального банкета“ и т. п. – и использовать способ отображения реальных сцен вокруг него и тех эмоций, которые они вызывали».


[Закрыть] Как бы впечатляющи ни были его стихи, фактически никто, за исключением горстки ученых и специалистов, никогда даже и не собирался их читать, и превосходство Митидзанэ в этой области в подавляющем большинстве случаев принимается на веру. Его японские танка, хотя их и включают почтительно в антологию за антологией, в большинстве своем – случайные стихи банального характера, в которых поэт сравнивает белые хризантемы с брызгами волн, а кленовые листья – с парчой; лишь последние стихи, написанные после ссылки,[151]151
  Кокинсю, №№ 272 и 420 в издании «Нихон котэн дзэнсё», с. 85, 112. № 420 – поздравительное стихотворение, написанное по случаю выезда экс-императора Уда за город в 398 году, известно в Японии каждому школьницу, поскольку включено в знаменитую антологию Хякунин иссю.


[Закрыть] являют нам некое эмоциональное состояние, проступающее сквозь внешнюю элегантность.

Выдающийся талант Митидзанэ-каллиграфа также должен быть принят на веру, поскольку не сохранилось ни единого аутентичного образца его записей. В традиционной восточной культуре каллиграфия всегда была искусством искусств,[152]152
  См. Morris, Shining Prince…, pp.183-85.


[Закрыть] и, таким образом, ученый-герой типа Митидзанэ почти автоматически наделялся сверхъестественным умением в этой области, а одна из каллиграфических школ получила его имя. Заслуживало, или нет деификации его мастерство владения кистью – навсегда останется неясным, за исключением того маловероятного случая, что достоверные образцы его работ будут обнаружены.[153]153
  Только в эпоху Токугава (приблизительно через семь веков после смерти) Митидзанэ стали в массе почитать как божество каллиграфии. Знаменательно, что в известной пьесе кукольного театра 1746 года он фигурирует не как поэт или ученый, но как мастер письма.


[Закрыть]

Его основные заслуги лежали, вероятно, в сфере науки и редактирования официальных исторических хроник. Но даже здесь репутация великого человека не осталась прочной в свете исследований современных экспертов, а его авторство некоторых из важнейших работ, традиционно ему приписываемых, находится сейчас под вопросом.