Текст книги "Благородство поражения. Трагический герой в японской истории"

Автор книги: Айван Моррис

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 27 страниц)

Однако, тот план действий, который, как передают, он предложил во время своего визита, – очевидная фальшивка. Не было ни «пяти сотен человек», которые бы блокировали гавань Муро, ни флота (фуна икуса), который бы отрезал остров Авадзи.[107]107
  Профессор Такахаси предполагает (Наоки, Кодай кокка-но сэйрицу, с. 240), что друг принца Арима, Сиоя-но Мурадзи Коносиро должен был использовать свое положение управляющего соляными разработками для мобилизации местных рыбаков и формирования блокирующего флота, однако это представляется несколько надуманным.


[Закрыть] Эти и другие детали были, вероятно, придуманы Акаэ, или даже составителями хроники, чтобы хоть как-то подкрепить неубедительные доказательства вины принца Арима. Среди всех натяжек и подделок в официальной записи, ответ Арима наследному принцу звучит с необычной силой правдивости: «Небо и Акаэ знают, что ответить. Я же не понимаю, что происходит». Вместо того, чтобы объяснять свои мнимые действия, или пытаться оправдать себя, принц Арима выражает замешательство, которое может ощутить каждый, внезапно попавший в искусную ловушку врага.

Конечно, то, что произошло в действительности, навсегда останется неизвестным; все же, затевал ли принц Арима что-либо против правительства, или нет, – очевидна его невиновность, как человека, обреченного на неудачу. Заговор, если таковой вообще существовал, был тщетной попыткой, и сыграл он лишь на руку его врагам. В отличие от своего меланхолического датского коллеги, которому в конечном счете удается опозорить свою мать и убить ее царственного любовника, молодой японский герой потерпел полную неудачу во всех своих намерениях отомстить, и его ранние неудачи привели не к блестящему оправданию, но в петлю палача; принц Нака, прототип Клавдия в этой драме, удачно удалив со сцены своего воинственного родственника, смог жить с императрицей Хасихито, наслаждаясь властью и победами.[108]108
  императрица КОГЁКУ император КОТОКУ
  принц Нака======императрица Хасихито принц Арима
  Kлaвдий==========Гepтpyдa=========oтeц Гамлета
  Гамлет


[Закрыть]

Принц Арима стоит в ряду молодых героев с плачевной судьбой, которые на протяжении веков вызывали горячий отклик в японских сердцах. Их неудачи не есть просто «разновидность невинности», но являются фокусом их героического статуса. Это связано с общим взглядом на жизнь, который во многих отношениях диаметрально противоположен доминирующим западным представлениям. Иудео-христианский подход основан на той успокоительной идее, что, до тех пор, пока человек верит, Бог будет на его стороне, и он, или по крайней мере его дело, восторжествует в конце. Таким образом, герой типа Роланда, хотя его и побеждают в сражении, никогда не оставляем Богом, и успешно помогает победе христиан над сарацинами.

Этот, в основе своей оптимистический, взгляд особенно бросается в глаза в самой западной из всех стран Запада – Соединенных Штатах Америки, в традициях которых было всегда вытеснять трагические ноты жизни и, зачастую вопреки очевидному, верить в изначальную доброту человечества, или, по крайней мере, той части человечества, которая к счастью поселилась в их границах. «Я знаю Америку, – говорил один из недавних президентов, – сердце у Америки доброе».[109]109
  «…сердце у Америки доброе, характер у Америки сильный, и мы будем продолжать оставаться великой державой». Президент Никсон, в речи в Хантсвилле, штат Алабама, 18 февраля 1974 года («Нью-Йорк Тайме», 19 февраля 1974 г.)


[Закрыть] К этому заявлению нельзя не отнестись с известной долей иронии, особенно припомнив личность его автора; все же, такой сентимент отражает общее допущение, широко и прочно принятое. Разумеется, и американцам знакомо отчаяние, однако оно возникает не из философского осознания экзистенциальной ограниченности человека, но от расстройства, следующего за чрезмерной надеждой на возможность обрести счастье в этой жизни.

Японцы располагаются на другом краю спектра; с древности они имели склонность к мысли, что мир и человеческие условия существования вовсе не должны обязательно быть благоприятными. Несмотря на всю кипучесть и мощь этой страны, ее обитателям свойственна нота глубокого пессимизма, чувство, что по большому счету все против нас и, как бы мы ни старались, мы играем в заранее проигранную игру. Раньше или позже, но каждый индивид обречен на поражение; даже если он обойдет все многочисленные препоны, выставленные жестоким обществом, в конце концов его победят естественные силы – возраст, болезни, смерть. Человеческая жизнь – ё-но нака [ «этот мир»], выражение, так часто ставившееся поэтами первой строкой, – исполнена грустных превратностей; она преходяща и непостоянна, как времена года. Беспомощность и поражение уже заложены во всех делах человека, и тут уж (как напоминает нам самое распространенное японское выражение) сйката-га най – ничего не поделаешь, ничем не поможешь.

Врожденный пессимизм проистекает из комбинации буддизма Махаяны (остающимся основным религиозным и эмоциональным фактором, воздействующим на японцев, гораздо дольше, чем в любой другой крупной стране) со странной предрасположенностью к землетрясениям и другим природным катастрофам. Весьма ярко это обнаруживается в японской очарованности экстремальными ситуациями, которая дала долгую цепь художественных произведений «литературы несчастий», начиная со «Сказания о доме Тайра» и других древних военных хроник и до современных романов типа «Огней на равнине».[110]110
  О «Сказании о доме Тайра» см. с. 68–69. Относительно «Огней на равине», как современном примере «литературы несчастий», см. мое введение к ее переводу в изд. «Penguin», New York, 1969, p.viii ff.


[Закрыть]

Все же, в самом непостоянстве и мучительности условий человеческого существования японцы обнаруживают позитивную сторону. Их признание особой красоты, присущей недолговечности, несчастью в мире и «очарованию вещей» (моно-но аварэ), во многих случаях заменяет беспечную веру Запада в возможность «счастья».[111]111
  Ivan Morris, «The World of the Shining Prince», London-New York, pp. 196-98.6


[Закрыть] Такое понимание lacrimae rerum[112]112
  лат. «оплакивание событий» (букв. «слезы по вещам»).


[Закрыть] отражается в инстинктивной симпатии к трагической судьбе проигравшего героя, поражение которого от сил враждебного мира в самой драматической форме дает пример столкновения каждого живого существа с превратностями судьбы, страданием и смертью. В то время, как все мы обречены когда-то уйти под землю, пафос неудач в этом мире особо показателен, когда жертва предстает в виде молодого, чистого, искреннего создания.[113]113
  «Такого рода характеры [т. е. побежденных героев] передают нам особо острое чувство недолговечности (мудзё}». Кавабара, «Сайго дэнсэцу» Токио, 1971, с.50.


[Закрыть] Его падение являет квинтэссенцию японского образа разлетающихся нежных вишневых лепестков на примере человеческой жизни.

Глава 4
«Божество поражений»

Побежденные герои Японии оканчивали свою жизнь всевозможными мучительными способами. Некоторые вонзали клинок себе в горло, других сжигали заживо, душили, обезглавливали, убивали в сражениях мечами, пиками или пулями, либо разрывали на куски управляемыми бомбами и торпедами; и почти всегда их жизненный финал был ранним и болезненным, причем обычно они сами выступали в роли собственных палачей. Сугавара-но Митидзанэ умер спокойно в своей постели (вернее – на занавешенном помосте, выстланном соломенными циновками) в возрасте пятидесяти восьми лет. Однако, всего несколько десятилетий спустя его героические свершения стали настолько признанными, что он был вознесен в ранг синтоистского божества.

Официально ему поклонялись, как богу поэзии и наук, – областей, в которых он так преуспел за свою жизнь,[114]114
  Он стал, также, богом грома и божеством, патронирующим тех, кто страдает от несправедливости по причине собственной искренности.


[Закрыть] однако сам по себе его вклад в литературу и ученые дисциплины никогда бы не принес такой славы и всеобщего почитания, которого на протяжении веков удостаивалось его имя. Действительная причина того, что люди так долго поклонялись ему в его храмах, и что даже сейчас, в 70-х годах каждый школьник в Японии знает имя Сугавара-но Митидзанэ, заключается в том, что его достижения в культуре и душевная искренность были повержены маневрами его политических оппонентов.

Почти в каждый другой период японской истории – и, пожалуй, почти в любой другой части света – человек, неудачно противопоставивший себя правящим силам своей страны, имел очень мало шансов на такую мирную кончину, как у Митидзанэ. Ему повезло с врагами. Одним из достоинств весьма злонамеренного в прочих отношениях семейства Фудзивара, контролировавшего японское общество почти на всем протяжении эпохи Хэйан (конец VIII–XII вв.), было то, что они избегали насилия и физической жестокости.[115]115
  «…руководители клана Фудзивара противились кровопролитию в любом его виде. Они не верили в возможность разрешения проблем с помощью жестокости. Они достигали своих целей продуманностью планов и посредством убеждений, и здесь они были и предусмотрительны, и сдержанны, ибо стоило им хоть раз применить силу в качестве аргумента, и их собственное главенство было бы разбито в прах. Они почитали гражданские добродетели и склонялись перед ученостью до тех пор, пока ученые не начинали стремиться к политическим успехам.» Sir Georg Sansom, A History of Japan to 1334, London, 1958, p. 150.) Терпимость Фудзивара к своим противникам имела под собой также и идеологическую основу. То было время, когда буддийский запрет на убийство имел большое влияние; большинство же Фудзивара были добрыми буддистами и не рисковали (за исключением случаев, когда это было совершенно неизбежно) возможностью духовной деградации по причине лишения кого-либо жизни. Равной по воздействию причиной являлась боязнь онрё – неуспокоившихся духов побежденных врагов, которые могли вернуться в земную жизнь и преследовать человека. Как показывает история Митидзанэ, даже побежденный враг, которому позволили окончить свои дни в мирной отставке, мог стать заклятым недругом после своей смерти. Насколько же более опасен должен был быть дух врага казненного, или претерпевшего жестокое обращение!


[Закрыть] Стабильной политикой лидеров Фудзивара было избавляться от своих врагов не с помощью тюремного заключения или казни, но путем назначения их на службу в отдаленные провинциальные районы, где они и оставались до тех пор, покуда их можно было спокойно отозвать в столицу, если только, как в случае с Митидзанэ, смерть не устраняла их навсегда со сцены. Такая судьба – светская форма ссылки – постигла практически все жертвы хэйанского периода, включая принца Гэндзи, самого блестящего из всех японских литературных героев, который был сослан на побережье Внутреннего моря своими недругами из клана Фудзивара.[116]116
  В повести Мурасаки Гэндзи вновь вызывают в столицу и наделяют политическим статусом за счет Фудзивара. В реальной истории, однако, ни один из прощенных изгоев никогда не имел возможности бросить вызов их гегемонии. Большинство традиционных исторических прототипов принца Гэндзи были политическими ссыльными, противостоявшими правящей фамилии. Наиболее вероятным претендентом представляется Корэтика – популярный юноша аристократического происхождения, изгнанный из столицы главой правящего клана Фудзивара в 996 году и назначенный на службу в губернаторское управление острова Кюсю (Morris, The World of the Shining Prince, London & New York, 1964, pp. 56–57.); Корэтика, как и Гэндзи, был прощен два года спустя, однако его политическая карьера была навсегда подорвана. Многие из комментариев к «Повести о Гэндзи», начиная с Какайсё XIV века, выдвигают Сугавара-но Митидзанэ в качестве одного из прототипов принца Гэндзи, а комментарий Сика ситирон XVIII-го века прямо называет его таковым. Подобное приписывание представляется весьма натянутым. Единственными важными моментами, фигурирующими у обоих персонажей, являются сильная тяга к культуре, а также то, что оба были политическими ссыльными; в эпоху Хэйан такое сочетание редкостью не являлось. Однако, для изучения японских героев важно отметить, что ученые на протяжении веков верили в то, что историческими прототипами самых выдающихся героев японских повествоваваний были ссыльные, – иными словами, те, кто в социальной сфере потерпел поражение.


[Закрыть]

Это был век гражданских лиц par excellence,[117]117
  Фр. «прежде всего», «преимущественно».


[Закрыть] а также единственный период в японской истории, когда в правящем классе отсутствовало какое-либо уважение к воинским достоинствам; на протяжении этой долгой мирной, медленно изменявшейся эпохи, когда политическая власть была сосредоточена в Хэйан-кё («Столице мира и спокойствия»), милитаризм был совершенно несовместим с превалировавшими культурными ценностями. Противники такого рода, время от времени появлявшиеся, бросали политический, а отнюдь не военный вызов, и, хотя Фудзивара всегда имели возможность применить санкции военного характера, они намеренно этого избегали, полагаясь на мирные средства устранения внешних угроз. В этом они неизменно имели успех; долгое правление «северной» ветви клана Фудзивара свидетельствует об их замечательной политической проницательности на протяжении многих поколений.[118]118
  Четыре ветви большого клана Фудзивара ведут свое начало от Накатоми-но Катамари, которому фамилия Фудзивара была дарована его другом и единомышленником императором Тэндзи в память – как гласит традиция – о поле глициний (фудзи-хара), на котором они обсуждали планы свержения Сога.
  (Накатами-но) Катамари
  Фудзивара-но Фубито
  Южная ветвь Церемониальная ветвь Столичная ветвь Северная ветвь
  После продолжительной борьбы, в начале IX века северная ветвь победила остальных.


[Закрыть]

Такая, сравнительно мягкая, природа конфронтации на протяжении почти всего периода Хэйан не вполне сочеталась с неистовым, отчаянным типом героизма, порожденным последующей эпохой, поэтому малоудивительно, что Митидзанэ, основной герой-неудачник этих спокойных веков, предстает несколько мягким, даже бесцветным в сравнении с бурными характерами типа Ёсицунэ и Масасигэ, короткие жизни которых были прерваны неистовым самоубийством. Кардинальная героическая добродетель – искренность манифестировалась Митидзанэ в культурной, эстетической сфере жизнепроявлений хэйанского джентльмена; ей не хватало взволнованности и напряженности, ассоциирующейся с макото динамичных героев-воинов в позднейшее время.

Когда в конце IX века Сугавара-но Митидзанэ внезапно достиг высокого положения, Фудзивара являли собой центральную силу в японской политике и уже разработали разнообразные методы контролирования администрации и удержания под контролем императорской семьи, которой оставалось лишь преданно служить им, сохраняя и расширяя их влияние.[119]119
  О политике, использовавшейся Фудзивара для обеспечения контроля над правительством см. Morris, Shining Prince, pp. 200–212.


[Закрыть] В середине века Фудзивара-но Ёсифуса, в то время – глава клана, создал бесценный прецедент, обеспечив восхождение на трон императора Сэйва, который, будучи его внуком, был еще и восьми лет от роду, что требовало регента, правящего от его имени. В 858 году этот важный пост, ранее всегда принадлежавший членам императорских фамилий, был занят самим Ёсифуса, установившим, таким образом, наследственный контроль клана Фудзивара над императорами. В последовавших поколениях, когда система была окончательно разработана, идеальным образцом представлялась ситуация, когда глава «северной» ветви Фудзивара правил в роли регента во время несовершеннолетия ребенка-императора, который был обычно его внуком или зятем, а затем продолжал править, как канцлер, когда император входил в возраст. Дабы предупредить опасность, когда какой-нибудь непокорный император пожелал бы бросить вызов сложившейся системе, обычно устраивалось так, что император должен был отрекаться от власти и постригаться в монахи в раннем возрасте; трон и магико-религиозная аура императорства переходила в этом случае к его младшему сыну, политический авторитет которого складывался бы при новом регенте, автоматически имевшем тесные связи с Фудзивара.

Полный переход светской власти к Фудзивара произошел лишь лет через сто. В IX же веке на высших правительственных постах еще были несколько человек не из семейства Фудзивара; было также немало фамилий, готовых при первой представившейся возможности присоединиться к противникам системы Фудзивара до ее полного завершения. Еще большая опасность заключалась в том, что некое высокое официальное лицо из другого клана могло получить поддержку взрослого, независимо мыслящего императора, желавшего ослабить контроль Фудзивара над правительством.

Так и произошло в действительности. В 887 году образованный и амбициозный молодой человек взошел на трон под именем императора Уда. Позволяя это, Фудзивара отходили от одного из своих кардинальных правил, ибо у нового императора мать была не из Фудзивара, и он не был в родственных отношениях с правящим канцлером. Мотоцунэ, энергичному и умному политику, сменившему Ёсифуса, пришлось пожалеть об этом упущении, так как вскоре стало очевидным, что Уда, в отличие от пяти предшествовавших императоров, был намерен как царствовать, так и править. Он желал вернуть бюрократическую систему, контролируемую монархом, существовавшую в начале эпохи Хэйан. Хотя он и был готов оставить членов семьи Фудзивара на постах высших гражданских чинов и советников, он также твердо намеревался саботировать их монополию политической власти путем привлечения для поддержки выдающихся людей из других семейств. Последовавшее противоборство императорской фамилии и «северной» ветви поставило Фудзивара перед лицом величайшей опасности, с которой они сталкивались со времен, когда столицей только что стала Хэйан-кё; это также был последний из брошенных им серьезных вызовов на последовавшие два столетия. Однако, как это приличествовало времени, сражение велось мирными средствами и даже с соблюдением приличий: ни один человек не лишился жизни, хотя многим, и среди них – Сугавара-но Митидзанэ, – это стоило карьеры.

С начала своего правления император Уда пытался восстановить позиции императорской семьи путем привлечения поддержки значительных деятелей не из семейства Фудзивара. Первым его близким советником был Хироми из клана Татибана, которого он давно уважал за ученость и честность. Хотя Хироми не был назначен ни на один из важных постов, Мотоцунэ был начеку перед опасностью и прибег к типичной стратегии Фудзивара. В начале каждого правления среди высоких государственных чиновников существовал обычай уходить в отставку со своих постов и быть автоматически назначаемыми новым сувереном. Целью этого ритуала было сохранить видимость императорской независимости, и когда Мотоцунэ надлежащим образом представил прошение об отставке после восхождения Уда, никто при дворе не придал этому серьезного значения. В Императорском Ответе, данном на следующий день, не было, однако, ни малейшего упоминания об обязанностях канцлера; Мотоцунэ просто назначался ако. Этот термин, значащий нечто вроде «исправляющий [человеческое] зло», использовался в седой китайской античности для характеристики главного придворного министра, и его точное значение для Японии IX века было спорным.

Мотоцунэ, поняв, что император намеренно избрал этот двусмысленный термин по совету своего ученого друга Татибана-но Хироми, решил, что это, кажущееся тривиальным, отступление от прецедента, может послужить хорошим поводом для создания полезной ему кризисной ситуации. В негодовании, он заявил, что ако обозначало скорее ранг, нежели определенный пост, что такое назначение оскорбляло его достоинство, и что он не может далее исполнять свои государственные обязанности до тех пор, пока вопрос не будет решен. Так началась известная полемика об ако – вокруг точного значения этого древнего китайского слова. Баталия, ведшаяся со всей свифтианской терпкостью диспута о том, как правильно разбивать вареное яйцо, заняла силы ведущих ученых страны на большую часть года. Из зависти к Хироми и боязни Фудзивара, придворные мудрецы были склонны поддерживать интерпретацию Мотоцунэ. Сам канцлер отказался заниматься государственными делами, а, поскольку Уда еще не достиг того возраста, когда он мог бы отказаться от услуг вездесущих Фудзивара, ему в конце концов пришлось передать дело в официальный суд, который, как и следовало того ожидать, вынес решение, что использование термина ако явилось ошибкой, требующей наказания. Такой исход был триумфальным для Мотоцунэ, который теперь вновь обрел всю власть канцлера. Хироми, ученость которого была подвергнута сомнению коварной политикой, не понес никакого наказания, кроме стыда, однако он был вынужден отойти от государственных дел и умер примерно год спустя. Для императора Уда полемика об ако имела результатом первый сбой в его карьере.

К счастью для нового императора, его властный канцлер недолго наслаждался своим триумфом. Он умер в 891 году, приблизительно через полгода после смерти своего поверженного соперника, и, поскольку его сын и предполагаемый наследник был всего двадцати лет от роду, для императора Уда было возможным сохранять это место незанятым, покуда он старался заполнить образовавшийся вакуум власти по-своему. Новая ситуация при дворе дала молодому императору редкую и неожиданную возможность восстановить авторитет императора. Прежде всего, он отказался называть наследника Мотоцунэ, оставив пост канцлера вакантным. Прецедент требовал, чтобы Фудзивара-но Токихира стал Тайным Советником, и это назначение было сделано через несколько месяцев после смерти Мотоцунэ, однако в качестве противовеса влиянию Токихира император избрал членов клана Минамото для службы в качестве Тайных Советников при Большом Государственном Совете.[120]120
  В соответствии с иерархической системой китайского толка, установленной в период Великих Реформ, администрация страны контролировалась Великим Советом Государства, прямо подчиненным императору. Великий Совет состоял из Главного Министра, Министров Левого, Правого и Центрального; Главного, Среднего и Низшего Советников и Частных Советников (или Советников Императора). Пост Главного Министра обычно пустовал. Как правило, было четыре Главных Советника, три Средних и три Низших Советника, восемь Частных Советников. См. Ivan Morris, The Pillow Book of Sei Shonagon II, приложение 7 – о фактологических деталях администрации эпохи Хэйан; описание – в Shining Prince, гл. З.


[Закрыть] Через пару лет Уда нанес жестокий удар «брачной политике» клана Фудзивара, избрав наследным принцем своего сына Ацухито, мать которого не принадлежала к основному стволу «северной» ветви. Токихира, новый лидер Фудзивара, лишился, таким образом, важной прерогативы являться дедом следующего императора. В том же году император Уда возвел двух значительных аутсайдеров на посты Тайных Советников. Одним из них был Ясунори, энергичный губернатор с высокими принципами, выходец из маловлиятельной «южной» ветви Фудзивара; вторым был ученый-поэт Сугавара-но Митидзанэ

Такие меры привели к серьезному сбою в существовавшей системе власти: спустя два года после восшествия императора, Фудзивара настолько лишились своей монополии, что члены «северной» ветви их клана продолжали занимать не более половины мест в Большом Государственном Совете. Балансированием представительности фамилий в высшем эшелоне правительства, император Уда занимал более удобную позицию для утверждения своего собственного влияния и направленного проведения различных административных реформ, которые он считал необходимыми для исправления злоупотреблений на местах и реставрации старой системы китайского образца, при которой центральный контроль осуществлялся императорской фамилией.[121]121
  Эти реформаторские меры, предпринятые в правление императора Уда, получили название кампё-но сэйдзи (политика эпохи Кампё) и привели к серьезным административным реформам Энги во времена правления его сына императора Дайго. По сути это были консервативные меры, целью своей имевшие сохранение системы рицурё, возникшей в годы Тайка, претерпевшей значительные изменения к худшему от инноваций в центральной администрации, от слабости провинциальных правительств, но прежде всего – от разрушения официальной системы распределения земель. Среди практических мер, принятых среди реформ Кампё были: (а) отправка в провинции инспекторов (момикуси) для выслушивания жалоб крестьян на местные злоупотребления, проверки, оттока населения из определенных частей страны и для укрепления авторитета официальных лиц, назначенных из центра; (б) попытка снизить расходы центрального правительства путем сокращения определенных отделов и должностей, а также состава императорской гвардии.


[Закрыть]

Наиболее решительным из назначений императора Уда был выбор Сугавара-но Митидзанэ на место несчастливого Татибана-но Хироми – главным советником. Избрав еще одного человека извне в качестве своего ментора, Уда до оскорбительного ясно показал свое намерение вывести Фудзивара из числа своих ближайших советников и не дать им возможности вновь обрести те позиции, которыми они столь удобно располагали до смерти Мотоцунэ. Митидзанэ был единственным известным ученым, поддерживавшим Хироми в его интерпретации слова ако. В этом он откровенно встал на сторону проигранного дела, поскольку с самого начала спор был безусловно политический, а не академический, а в политике козыри Фудзивара были старше. Однако готовность Митидзанэ рискнуть нажить врагов в их лице, защищая правое дело, безусловно, произвела впечатление на императора своим идеализмом и искренностью.

По характеру Митидзанэ резко отличался от жестких политиков из Фудзивара типа Мотоцунэ, и это, возможно, также сближало его с молодым императором. Исследуя личность бога-героя, умершего более тысячи лет назад, трудно отделить истину от легенды, но даже если мы проигнорируем все те панегирики, что щедро расточались Митидзанэ поколениями его поклонников, у нас все же будут все причины верить, что это был спокойный, серьезный, добрый человек, возможно – несколько интровертного плана, искренне преданный поэзии и учености.

По многим этим особенностям Митидзанэ походил на самого Уда, который, несмотря на свои твердые убеждения и амбиции, кажется обладавшим застенчивым характером и большим почитателем литературных экзерсисов. Уда потерял отца – мало способного императора Коко – в раннем возрасте, и кажется возможным, что мудрый, пожилой ученый типа Митидзанэ мог предстать перед ним почти в отеческом образе.[122]122
  «Старше» – по масштабам эпохи Хэйан. Когда Уда взошел на трон в возрасте 21 года, Митидзанэ был старше его примерно вдвое.


[Закрыть] Интересом, объединявшим их обоих, были классические штудии, и на протяжении нескольких лет Митидзанэ направлял императора в его занятиях китайскими классиками и составлении китайских стихов. Со своей стороны Уда почитал Митидзанэ, как выдающегося ученого, доверив ему помощь в издании «Истинных Записей о Трех Императорских Правлениях», – последней из Шести Историй Страны, а также составление «Систематизированной Государственной Истории», капитального труда, в котором история Японии была представлена по категориям.[123]123
  Нихон сандай дзицуроку – одно из великих литературных достижений того времени, была начата по указу императора Уда, но закончена лишь в правление императора Дайго. Токихира и Митидзанэ были среди основных составителей, однако, как это ни смешно, 50-томный труд был представлен ко двору всего лишь через несколько месяцев после того, как Токихира принудил Митидзанэ удалиться в ссылку. Руйдзю кокуси была представлена Сугавара-но Митидзанэ в 892 году; из 200 свитков (кан) сохранился только 61. Другой серьезной работой Митидзанэ был 28-томный сборник китайской поэзии, составленный его дедом, отцом, и им самим. Он также написал весьма компетентное предисловие к буддийскому трактату своего знаменитого современника Эннина. В 893 году император Уда повелел Митидзанэ составить новую антологию японской поэзии, озаглавленную Синсэн Манъёсю. Некоторые современные ученые ставят под сомнение его авторство этой антологии и Руйдзю кокуси.


[Закрыть]

Эти книги, как и все значительные работы того времени, были составлены на китайском, – единственном языке, достойном ученых мужей. Семья Митидзанэ, хотя и вела свое начало от легендарного силача, ставшего по преданию создателем борьбы «сумо»,[124]124
  Легендарным предком рода Сугавара был Номи-но Сукунэ, которого император Суйнин (правил в III в. н. э.) призвал из западной провинции Идзумо для того, чтобы он вступил в поединок с чемпионом по борьбе того времени. Номи-но Сукунэ убил своего противника мощными ударами по ребрам и в промежность и был вознагражден всей собственностью и землями убитого. Считается, что эта жестокая схватка дала начало традиционной борьбе сумо, сохранившейся до наших дней – гораздо более элегантному (и безопасному) виду противоборства. Приблизительно через двадцать лет после своего триумфа Номи-но Сукунэ проявил себя с более мягкой стороны, предложив, как гласит традиция, чтобы вместе с телами знатных людей вместо живых сподвижников хоронили глиняные фигурки.


[Закрыть] имела традиции конфуцианских ученых, просматривавшиеся вплоть до VIII века, когда глава клана был назначен наставником в китайских классических книгах при дворе. В начале IX века дед Митидзанэ основал семейное учебное заведение для занятий конфуцианскими трудами; его отец Корэёси был известным ученым классической школы, ставший главой столичного университета.

Будущий бог-герой, третий сын Корэёси, по преданию был вундеркиндом, с самого рождения лепетавшим только стихами. Такие характеристики не по годам развитых гениев слишком общи в биографиях героев, чтобы воспринимать их всерьез, однако нет сомнений в том, что с юных лет Митидзанэ посвятил себя китайской литературе (его первые стихи на китайском были написаны в возрасте десяти лет) и что он утвердил свою репутацию писателя, педагога и ученого в раннем возрасте. IX век был прекрасным временем для любого, кто интересовался подобными занятиями. Череда императоров – приверженцев всего китайского восстановила традицию уважения к китайским штудиям, и культурное влияние эпохи Тан на японский двор оставалось сильным на протяжении столетия. Так, в университете занятия конфуцианскими классиками считались важнее всех других предметов обучения; во дворце придворным было предписано надевать танские костюмы; самые почитаемые поэты того времени занимались составлением антологий из китайских стихов, хотя очень мало кто из них слыхал, как на этом языке говорят.

Молодой Митидзанэ, прекрасно знавший китайские сочинения, просодии и каллиграфию, был в своей стихии. После совершения обряда совершеннолетия в возрасте четырнадцати лет он был взят ко двору и использовался многими высшими чинами в качестве «теневого составителя» петиций и других документов прозрачным китайским языком. Он был узурпирован канцлером в качестве профессионального ученого, с ним консультировался император Коко по такому серьезному вопросу, как – соответствовало ли что-либо в китайской истории японской должности «Дайдзё Дайдзин»? Он стал популярным и влиятельным лектором по конфуцианским текстам,[125]125
  Оказывается, Митидзанэ принимал горячее участие в жизни и благосостоянии своих студентов, даже тех, кто не выделялся способностями. До наших времен сохранилась интересная подборка китайских стихов, написанных Митидзанэ в 882 году, каждый из которых посвящен одному из студентов-выпускников императорского университета. В стихотворении, посвященном студенту из ученой фамилии Вакэ, Митидзанэ упоминает тот факт, что он 13 раз проваливался, прежде чем сдать экзамен – «Так что прошу дать мне возможность увидеть твое напряженное лицо разгладившимся сегодня». Другой молодой человек (из фамилии Татибана) был «вечным студентом», которому понадобилось для окончания заведения около 20 лет. Нижеследующее стихотворение цитируется из Нихон сёки (изд. «Нихон котэн дзэнсё», Токио, 1953, XVII:150):
Не раньше, чем в сорок один годТы смог покинуть эти залы.[Но не грусти – ]Великие умы созревают поздно.  Из самых способных студентов Митидзанэ, окончивших Бунсёин (частная школа семейства Сугавара), многие заняли в правительстве важные посты; именно они, по легенде, первые приложили усилия для упрочения его посмертной репутации. С точки зрения Фудзивара, поддержка этих бывших учеников своего старого учителя являлась потенциальным источником опасности, и некоторых из них отправили в ссылку после того, как в 901 году Митидзанэ отстранили от власти.


[Закрыть] а в замечательно раннем возрасте тридцати двух лет ему присвоили степень доктора литературы – высшее академическое звание в Японии, которым могли обладать одновременно лишь два человека в любое время. С гордостью признавая таланты своего сына, Корэёси приказал ему написать введение к «Трем Записям Правления Императора Монтоку» – пятой из Шести Историй Страны, которое он составил в соавторстве с Фудзивара-но Мотоцунэ. Когда на следующий год его отец умер, Митидзанэ унаследовал много из его обязанностей, включая заведование фамильным учебным заведением Сугавара.

Его карьера в столице прервалась, когда ему шел сорок первый год, – он был назначен губернатором провинции Сануки на острове Сикоку, где и оставался весь срок службы – четыре года. Сообщают, что он стал чрезвычайно популярен среди местных жителей и что, когда он отъезжал в столицу, по обочинам дороги стояли рыдающие люди. Как и многие другие трогательные истории о Митидзанэ, это скорее всего апокриф; на самом деле он был совершенно не приспособлен для должности губернатора провинции и мало интересовался деталями администрирования. Он предпочитал посвящать свое время китайской литературе. Среди стихов, сочиненных им за это время, мы находим серию изящных строф, озаглавленных «Встретив седовласого старца на дороге», где он оплакивает голодное состояние крестьянства; однако никогда (насколько нам известно) не пытался он улучшить местные условия, или провести реформы по типу проводимых в соседней провинции силами Фудзивара-но Ясунори.

Вскоре после восшествия на престол императора Уда, Митидзанэ был отозван в столицу для того, чтобы высказать свое мнение по поводу полемики об ако, и там он представил свою точку зрения впечатляющего характера в письменном виде, поддержав позицию Хироми. Хотя этот документ не имел ни малейшего практического воздействия на результат дискуссии, это послужило началом тесной связи между Митидзанэ и Уда. В 893 году император Уда сделал своего девятилетнего сына Ацухито наследным принцем. Перед принятием этого важнейшего решения, шедшего совершенно вразрез с интересами Фудзивара, император консультировался не с кем другим, как с Митидзанз, а вскоре после этого он назначил его официальным наставником молодого принца.[126]126
  По профессору Куроита (Кокуси-но кэнкю, Токио, 1936, 1:255), императору Уда пришлось поспешить в назначении принца Ацухито своим преемником, поскольку он не мог рисковать, допуская возможность появления у другой своей наложницы – Ацуко (дочери Фудзивара-но Мотоцунэ) сына, который бы, в соответствии со «свадебной политикой» Фудзивара, автоматически получил бы преимущество перед любым другим потенциальным преемником; он также пожелал назвать своего наследника до того, как Токихира – новый лидер Фудзивара – получит достаточно времени для окончательного упрочения. Это позволяет понять, почему император Уда столь «резко» отрекся от престола, когда ему был всего 31 год, а наследнику – только 13 лет.


[Закрыть] В том же году Нобуко (Энси), дочь Митидзанэ стала одной из наложниц императора Уда. Это скрепило их тесные отношения с Митидзанэ, но это же должно было еще больше усилить недовольство Фудзивара, которые привыкли к своей монополии на составление партий такого рода, и, в то же время, дало им оружие, которым они в нужное время воспользовались в борьбе со своим противником максимально эффективно.

На следующий год Митидзанэ был назначен главой миссии в танский Китай. Обстоятельства этого назначения – одно из самых белых пятен в его карьере. Возможно, таково было личное решение императора Уда, желавшего почтить своего близкого друга и советчика, поставив его во главе столь важного посольства, считавшего также, что Митидзанэ, величайший ученый того времени, будет самым соответствующим главой миссии, основные цели которой лежали в сфере культуры. С другой стороны, возможно, что это назначение было спровоцировано Фудзивара, дабы убрать соперника с пути. В любом случае, очень похоже на то, что сам Митидзанэ, несмотря на свое увлечение всем китайским на протяжении жизни, имел не больше желания повидать саму страну, чем известный современный ученый Артур Уэйли, постоянно отвергавший приглашения посетить Дальний Восток.[127]127
  По одной из легенд, однако, Митидзанэ действительно бывал в Китае, где воспринял учение Дзэн. Некоторые монахи XV века заявляли, что в период правления Сунской династии Митидзанэ побывал в Китае для того, чтобы занижаться у дззнского мастера – и это несмотря на тот факт, что Сунская династия возникла много лет спустя после кончины Митидзанэ. На знаменитой картине с изображением Митидзанэ, названной «Небесное божество, перешедшее в Китай» (Тото Тэндзин), изображен великий ученый в одеждах дзэнского монаха, держащий в руках пучок цветущих сливовых веток, которые стали по легенде символически с ним ассоциироваться. (Сакамото Таро, Сугавара-но Митидзанэ, Токио, 1956, с. 162–163.)


[Закрыть]

Дипломатические миссии в Китай, регулярно посылавшиеся с VII века, начали отправляться с перебоями с тех пор, как столицей стала Хзйан-кё. Хотя торговцы и монахи все еще шли на риск и перебирались на континент в своих целях, ни один из официальных посланников не был отослан, начиная с 838 года. Это было частью государственного отхода от внешних контактов, полубессознательного процесса концентрирования вокруг местной японской культуры и японизирования предыдущих культурных заимствований в противовес прямому импорту из-за рубежа.

Говоря более конкретно, рост корейского пиратства и многие другие опасности долгого морского путешествия приводили к тому, что джентльмены при хэйанском дворе совсем не радовались, когда их включали в состав миссий в Китай. Корабль посла, назначенного в 836 году, прибило обратно к острову Кюсю жесточайшим штормом; он не смог отплыть и три дня спустя. Когда же миссия наконец отчалила, заместитель посла, известный сочинитель китайских поэм, тайком остался на Кюсю, сказавшись больным, которому трудно перенести тяготы путешествия. В дальнейшем он был лишен ранга и сослан, однако год спустя получил полное прощение и счастливо возвратился в столицу, без сомнения, хваля себя за столь ловкий маневр. На протяжении последовавших пятидесяти лет о дальнейших миссиях разговора не шло.

Основной причиной внезапного решения императора Уда послать в 894 году новое посольство была необходимость приобрести некоторые рукописи, отсутствовавшие в собраниях японской столицы, а также стремление удовлетворить желание руководителей двух основных буддийских школ, которые уже давно настаивали на том, чтобы правительство отправило официальную миссию, с помощью которой можно было бы получить некоторые священные писания и наладить обмен монахами. Однако всего через месяц после назначения посольства поездка была отменена по совету самого посла – Сугавара-но Митидзанэ, написавшего памятную записку, в которой рекомендовалось прекратить посылку всех миссий на материк. Предлогом послужил тот факт, что условия в Китае, где династия Тан подходила к закату своего впечатляющего правления, были слишком неустойчивыми, чтобы оправдать возобновление дипломатических отношений, и что в политическом плане было бы гораздо мудрее подождать, пока танское правительство не укрепит свой контроль, или не будет сменено новой династией. Это был весомый довод, однако Митидзанэ почти наверное имел и личные причины колебаться в отношении целесообразности своей поездки в Китай.

Будучи самым выдающимся китаеведом своих дней, Митидзанэ вполне мог стесняться возможности очутиться в ситуации, когда его незнание разговорного китайского языка стало бы очевидным как для хозяев, так и для других членов миссии. Ученый, писавший элегантные китайские стихи с десяти лет, вполне мог тяготиться перспективой зависимости от простого переводчика в своих повседневных делах. Помимо этого, у Митидзанэ мог возникнуть самый что ни на есть человеческий страх перед реальными опасностями путешествия. Несмотря на свою героическую репутацию и посмертно приписываемую жестокость, он не был наделен какими-то необычными запасами физической храбрости, и возможность попасть в кораблекрушение, встретить пиратов или быть атакованным вооруженными бандитами в самом Китае, что было бы бодрящим стимулом для динамических героев последующих эпох типа Сайго Такамори, вероятно, устрашала хэйанского придворного, привыкшего к замкнутой жизни в столице и ее пригородах. Наконец, что важнее всего, Митидзанэ был задействован в решающем противоборстве с семейством Фудзивара, и любое продолжительное отсутствие при дворе (часто со времени отбытия и до возвращения посланников проходило несколько лет) могло иметь опасные последствия.

Место, занимаемое Митидзанэ в правительстве и, особенно, его отношения с императором не были настолько прочными, чтобы отказаться от подобной миссии без малейшей опасности упреков. Это событие стало знаменательной вехой в японской истории, поскольку отношения с китайским правительством были возобновлены лишь через несколько веков. За этот долгий период японская культура непрерывно отходила от китайского наставничества, прокладывая свои собственные пути практически в каждой области. Так, начиная с Х века большинство знаменитых поэтов писали стихи гораздо чаще по-японски, нежели по-китайски; художественная проза развивалась, как специфически японский жанр, достигнув кульминации в «Повести о Гэндзи» – первом в мире психологическом романе, не имевшем аналога в ранней китайской литературе; Х век дал первый образец картинок-свитков эмаки, стиль которых совершенно японский. Выглядит весьма ироничным (и типичным для синдрома героя-пораженца), что именно Сугавара-но Митидзанэ, один из величайших синологов в японской истории, предпринял шаг, символизировавший новую независимость его страны от континента.