Текст книги "Благородство поражения. Трагический герой в японской истории"

Автор книги: Айван Моррис

сообщить о нарушении

Текущая страница: 17 (всего у книги 27 страниц)

Вскоре после этого Осио предпринял действия, привлекшие к нему массу последователей, а позже – почитателей. Для сбора средств он продал то, что, как ученый, ценил больше всего – свою библиотеку из приблизительно пятидесяти тысяч томов. Эта драгоценная коллекция дала ему сумму около одной тысячи золотых рё (где-то 6000 долларов по современным ценам), большинство из которой он распределил среди нуждающейся части горожан. Щедрость, хотя и объявленная Атобэ неблагородным атом саморекламы, завоевало ему широкую популярность в Осака. Одновременно с раздачей денег бедным, Осио втайне купил пушку, дюжину ружей и несколько сот мечей; он также нанял эксперта по огнестрельному оружию для тренировки своих сподвижников в обращении с ним. Знание, приобретенное им из книг, давало теперь действенные плоды в общественной сфере.

В марте 1837 года Осио приказал распространить свои Требования («Гэкибун») среди «народа и крестьян» в четырех районах вокруг Осака. Это явилось прямым подстрекательством к восстанию, и дороги назад теперь уже не было. Отпечатанные копии Требований были разосланы по деревням в шелковых мешочках шафранового цвета с синтоистским заклинанием из Великого Храма в Исэ и благопристойной надписью «послано Небом» (тэн ёри кудасарусоро). Поскольку документ был написан на сложном китайском языке,[501]501
  Абэ, Осио Хэйхатиро, с. 302. См. там же, с. 299–300, краткое содержание «Гэкибун», написанного Осио. Китайский язык был языком конфуцианства и официальных правительственных документов. По профессору Абэ, копии Воззвания были разосланы в основном в близлежащие деревни по берегам реки Ёдо и дошли лишь до малой части той аудитории, для которой Осио их предназначал. Знаменательно, для «сельской» направленности Осио, что в самом городе не производилось никакого организованного распространения.


[Закрыть] большинству потенциальных читателей оно мало что могло сказать, однако подобные практические вопросы мало занимали Осио.

Требования начинались с указания на недавнюю серию землетрясений и других природных бедствий, которые, как в добром конфуцианстком стиле замечал Осио, явились знаками гнева Небес в отношении коррумпированных, ищущих личной выгоды чиновников правительства Бакуфу. Эти предостережения, однако, не были услышаны. Рис на кораблях был отправлен в Эдо, в то время как население Осака голодало; начальство же, ответственное за тяготы народа, продолжало купаться в мирских удовольствиях вместе c рисовыми торговцами, актерами и продажными женщинами.

Затем последовал призыв к действию. Невозможно, писал Осио, продолжать в молчании сносить несправедливость. Пришло время всем искренним людям восстать и «обрушить месть небес» (тэмбацу) на коррумпированных чиновников и скаредных торговцев, преуспевавших за счет бедных, накапливая рис и другое продовольствие ради своих эгоистичных выгод. Виновные в этом, включая высших муниципальных управителей, должны быть строго наказаны, а продукты немедленно распределены среди нуждающихся. Начиная свое вооруженное «очищение от несправедливости», Осио призывал вламываться в местные правительственные конторы и сжигать все книги с регистрацией ежегодных поборов, а также все прочие документы, на которые власти опирались при сборе налогов. Если какой-либо чиновник заподазривал о планах восстания, он должен быть немедленно убит. Как только жители деревень узнавали о начале восстания в городе, им следовало бросаться на подмогу и помогать уничтожить негодяев, ответственных за их несчастья. Тогда, наконец, станет возможным стереть с лица земли накапливавшуюся веками коррупцию и вернуться к истинному, высокоморальному управлению, которым Япония наслаждалась во времена Дзимму, основателя императорской династии.[502]502
  Призыв Осио «вернуться к Дзимму» (легендарный первый император Японии) и частые упоминания богини солнца Аматэрасу Омиками вряд ли указывают на революционный подход к делу.


[Закрыть]

Нам неизвестно, когда именно Осио решился на вооруженное восстание. Традиционно отсчет начала выступления ведется от вспышки его гнева в адрес правительства, в частности – Атобэ, за неумение справиться с голодом 1836-37 годов. Однако решение было принято за несколько лет до этого, вероятно – когда он только начал преподавать в своей Академии Очищения Сердец ради Обретения Внутреннего Видения. В Требованиях он подчеркивал моральную основу своего восстания, указывая, что у него и у его последователей нет намерений покорить страну и захватить политическую власть, но, подобно китайским героям позднего периода династии Мин, ими руководили исключительно искренние мотивы – та искренность, что обязывала их навлечь небесную кару на нечестивых.[503]503
  Осио приводит в пример Тайра-но Масакадо, восставшего в Х веке против правительства, контролировавшегося кланом Фудзивара, и Акэти Мицухидэ, убившего Ода Нобунага (первого из великих объединителей страны) в XVI веке. Оба они были людьми героического склада, однако потерпели неудачу (по Осио), так как их поступки мотивировались политическими амбициями.


[Закрыть]

Практические цели восстания (если не иметь в виду планировавшегося немедленного уничтожения некоторых из наиболее отъявленных чиновников и торговцев, а также распределения продуктов питания среди голодающих) в Требованиях были очерчены довольно смутно; вероятно сам Осио не вполне ясно их себе представлял. Он особо подчеркивал, что это – не очередное эфемерное волнение, но что восстание продолжится до тех пор, пока не будет полностью восстановлена справедливость. Весьма сомнительно, чтобы он вынашивал какую бы то ни было особую программу. В его цели почти наверное не входило свержение феодальной системы Бакуфу; скорее он намеревался исправить несправедливости путем назначения на должности добродетельных чиновников.

Сам план восстания также остается неясным. На свидетельства, представленные со временем властями, положиться нельзя, поскольку они были получены в основном от перебежчиков, предавших своего предводителя и надеявшихся на снисходительность, или от заключенных, подвергавшихся пыткам и готовых сказать все что угодно, дабы избежать лишних страданий. Мы знаем, однако, что Осио намерился начать восстание с нападения на двух Высших Муниципальных Управителей во время их инспекторской поездки 25 марта, когда они должны были отдыхать в доме напротив его собственного жилища в три часа пополудни.[504]504
  Двумя посланниками были Атобэ из Восточного Магистрата и Хори, назначенный в Западный Магистрат (ниси матибугё) 8 марта и совершивший свою первую официальную инспекционную поездку по городу.


[Закрыть] Немедленно после этого его сподвижники должны были поджечь дома торговцев рисом, сбить замки на амбарах и раздавать еду. Пожары должны были послужить сигналом крестьянам близлежащих деревень устремиться в город и присоединиться к восставшим. Готовясь к великому дню, сподвижники Осио регулярно встречались у него в доме. Поскольку комнаты в нем пустовали после продажи библиотеки, дом был превращен в тайный арсенал для пушек, огнестрельного оружия и произведенной амуниции.

В планировании и проведении восстания Осио помогала группа из приблизительно двадцати конфедератов. Из них самым главным был его двадцатишестилетний приемный сын Какуноскэ – один из немногих людей в жизни Осио, с которым у него постоянно поддерживались теплые отношения. Другими его сподвижниками были в основном старые коллеги из Восточного Магистрата, моральная обстановка в котором ухудшилась после назначения Атобэ, уважавшие Осио, считавшие его своим духовным пастырем и наставником; ему также удалось привлечь на свою сторону горстку идеалистически настроенных молодых самураев, на которых большое воздействие оказала его личность. В этом восстание Осио отличается от почти всех предшествовавших икки в период Токугава: со времени Восстания в Симабара на два века ранее, это было первое важное выступление, в котором у членов воинского класса были общие цели с угнетенными массами.[505]505
  Borton, Peasant Uprisings, p. 29 говорит о недостаточной поддержке восставших крестьян со стороны «ронинов». Частично это произошло по причине их традиционного презрения к низшим по положению, а частично – из-за отсутствия общности интересов.


[Закрыть]

Массовая поддержка Осио – если это можно назвать массовостью – была оказана из окружающих деревень. В месяцы, предшествовавшие выступлению, он послал некоторых своих лейтенантов для набора «достойных людей» (китоку ару хито), которых следовало выбрать в деревенской среде, независимо от уровня образованности и социального статуса. В свою очередь, они должны были призвать крестьян сплотиться для поддержки инсургентов, как только в городе вспыхнет восстание – в общих чертах, таков был план Осио. Сам он имел тесные связи с местными лидерами и мелкими землевладельцами, многие из которых стали его учениками и материально поддерживали как его, так и его Академию.[506]506
  По причине полного невнимания Осио к практическим делам, он и его семья оказались в стесненных обстоятельствах сразу же после его отставки в 1630, и ему часто приходилось зависеть от финансовой поддержки своих учеников.


[Закрыть] Стоит напомнить, что он презрел условности, избрав себе жену именно из такой семьи, что могло помочь ему завоевать доверие деревенских жителей. В самой Осака его рядовые сподвижники были прежде всего выходцами из городских пауперов и буракумин (отверженной касты) – самого низа социоэкономической иерархии, которым было практически нечего терять, присоединяясь к восстанию. По одному поводу он говорил, с присущим ему отсутствием реализма, что, относясь к презираемым и угнетенным буракумин как к человеческим существам, он превратит их в своих стойких союзников, которые с готовностью отдадут свои жизни за правое дело.[507]507
  Китадзима Масамото, Бакухансэн-но кумон, Токио, 1966, с. 425.


[Закрыть] Однако, в целом Осио, с его типично самурайским подходом ко всему, более доверял крестьянам, нежели горожанам и, хотя центром его восстания был город, человеческие резервы он собирался черпать в основном из деревни. Его сомнения относительно поддержки массой горожан полностью оправдались; но он фатально переоценил ожидавшуюся поддержку крестьян.

Осио прилагал все усилия, чтобы сохранить приготовления в тайне, он даже приказал убить одного из своих лояльных сторонников, дабы тот не смог выдать заговор. И все же, несмотря на все предосторожности, в лагере восставших были предатели, один из которых послал, предупреждение Атобэ накануне выступления.[508]508
  Поминутное описание хода событий 25 марта см. у Мори, Осио Хэйхатиро, с. 66–67.


[Закрыть] К счастью для Осио, Высший Управляющий скептически отнесся к доносу, расценив его, как форму личного недовольства пресловутым темпераментом Осио. Как и во времена восстания в Симабара за два века до этого, власти не предприняли нужных действий, задавивших бы выступление в зародыше. Только после 25 марта, когда второй предатель прислал письмо, подтверждавшее предыдущее извещение о готовящемся восстании, власти наконец решили действовать. Они начали с приказа арестовать двоих полицейских чинов, замешанных в заговоре. Одного из них зарубили насмерть во дворе охраны, но другому удалось бежать через окно уборной городского управления, и он поспешил к дому Осио, чтобы предупредить о предательстве. В результате этого Осио пришлось начать на восемь часов ранее установленного срока. В семь часов утра группа полицейских была послана, чтобы схватить его дома. Но они прибыли слишком поздно – восстание уже началось.

По плану Осио и его последователи сперва подожгли его собственный дом, как только прозвучал сигнал. Затем они разошлись по улицам в разных направлениях, неся над собой знамена с надписями «Спасти людей!» и «Великое Святилище богини Аматэрасу.» По мере продвижения они систематически поджигали дома полицейских инспекторов и прочих официальных лиц, известных своими нечестными делами. Осио и его люди также подожгли большое количество жилищ, принадлежавших крупным торговым домам. Поскольку все строения были деревянные, пламя быстро распространялось, и ко времени, когда на исходе второго дня пожары были потушены, почти четвертая часть огромного города выгорела дотла.

Главной частью программы было захватить склады богатых торговцев и «освободить» продукты питания и других накопленные богатства. Именно тогда неадекватность планирования Осио и его излишне оптимистические оценки своих соратников произвели наиболее разрушительный эффект. Разношерстный сброд, вломившийся в хранилища Мицуи и Коноикэ, не сделал ни малейшей попытки заняться организованным распределением серебра, риса и прочих трофеев; напротив, каждый хватал столько, сколько мог унести и бежал в безопасное место. Также, по старинной традиции бушующей толпы, многие из них, разбив винные лавки, упивались до бесчувствия, переставая таким образом, быть хотя бы какой-то боевой единицей. Это весьма мало походило на тот тип поведения, которое ожидал герой-святой от своих последователей; Осио мало могла утешить мысль, что эта толпа состояла именно из людей, которых он пытался спасти своими действиями.

Когда дело дошло до реального боя, оказалось, что люди Осио совершенно не способны обращаться с огнестрельным оружием и пушкой, дабы противостоять силам Бакуфу. Одним из немногих благоприятных моментов за этот день, в целом несчастливый для восставших, был случай, когда пушечная стрельба испугала муниципальную лошадь господина Хори, высшего управляющего западного магистрата, который совместно с Атобэ руководил атакой на Осио и его приверженцев. Лошадь попятилась, и Хори слетел с нее, вызвав большое замешательство среди своих людей, подумавших, что он убит. Момент спустя Атобэ спешился точно таким же неблагородным образом. Две эти неудачи доставили большое удовольствие людям Осио и дали пищу для многочисленных злых шуток осакских горожан. Вскоре после этого дух инсургентов сильно пошатнулся после гибели их главного канонира – высокого, элегантно одетого самурая, убитого огнем артиллерии Бакуфу. По приказу Атобэ, его голова была отсечена, насажена на пику и пронесена по улицам Осака, как мрачное предупреждение о судьбе, ожидавшей всех восставших.

Хотя первоначальное замешательство властей подарило Осио несколько часов успеха, слабость и дезорганизованность его сил в городе и то, что ожидавшаяся крестьянская армия так и не появилась, обрекли его восстание на быстрое поражение. Переломный момент наступил около четырех часов пополудни, когда Осио, поняв, что все пропало, приказал своим людям спасаться, пока еще есть возможность. В то время, как сотни ошеломленных горожан метались по улицам, пытаясь спасти то немногое, что у них еще оставалось, Осио и его сотоварищи поспешили к берегу реки Ёдо, останавливаясь только затем, чтобы поджечь амбары, попадавшиеся им по пути. Перед тем, как сесть в лодку и переправиться через реку, он вынул свиток со своими Требованиями и бросил его в огонь вместе с копией приказа о выступлении. Восстание было подавлено после боя, длившегося менее суток; «философу действия» не удалось нанести хотя бы минимальный урон силам Бакуфу.

Теперь в действие пришел неумолимый репрессивный аппарат правительства. Понадобилась целая неделя, чтобы известия о восстании дошли до центра Бакуфу в Эдо.[509]509
  Новость была сообщена главному министру сёгуната Мидзуно Тадакуни 1 апреля 1837 года.


[Закрыть] К тому времени восстание Осио было сокрушено, но известия вызвали большой переполох, так что были немедленно посланы инструкции выявить виновных и привлечь их к суду. В то же время, командующий осакским замком, гарнизон которого не принимал практически никакого участия в боях 25 марта, приказал, чтобы всех участников схватили возможно быстрее. На дорогах и речных путях было установлено тщательное наблюдение; за пленение Осио и других главных зачинщиков была назначена награда, – власти опасались, что те могут предпринять какую-нибудь новую выходку, если их немедленно не арестовать. В течение первых дней репрессий многие приверженцы Осио, не желая сдаваться в плен, кончали жизнь самоубийство. Так, когда его дядя, синтоистский священник, который был глубоко вовлечен в заговор, услыхал шаги приближающихся полицейских, он попытался распороть себе живот. Рана получилась неглубокой, и священник был еще жив, когда ворвалась полиция; тогда, в отчаянии, он сумел вырваться из дома, добежал до ближайшего ирригационного водоема, где сумел утопиться.

Осио бежал из города вместе с четырнадцатью сподвижниками[510]510
  Список их имен дает Кода, Осио Хэйхатиро, с. 216.


[Закрыть] и приблизительно семьюдесятью пятью сторонниками. К тому времени уже ничего нельзя было изменить, и он готовился к смерти, однако его убедили отложить это последний шаг, и он направился к гористому району на полуострове Кии. Теперь ему пришлось признать, что не существовало никакого конкретного плана отступления (хотя он ранее и упоминал о таковом); он заявил, что дождется дальнейших известий из Осака, и уж затем прервет свою жизнь достойным образом.[511]511
  Мори, Осио Хэйхатиро, с. 47.


[Закрыть] Ради того, чтобы дать своим последователям более благоприятный шанс спастись, он приказал им бросить в реку мечи и другое оружие, а самим разойтись в различных направлениях. Вскоре с ним осталось только трое: его сын Какуноскэ и двое преданных полицейских из восточного магистрата, которым было дозволено сопровождать его на последнем пути.

Не осталось никаких исторически достоверных записей о маршруте, по которому четверо беглецов двигались по полуострову в самое морозное время года, однако ученые провели достаточно точную его реконструкцию. Передвижение небольшой группы напоминает бегство Ёсицунэ в Осю; разумеется, в легенде такая аналогия не могла обойти Осио. Один из полицейских, начавший отставать, решил сделать себе харакири, чтобы на замедлять ход остальных. Осио не только не разубеждал его, но выступил в роли кайсяку («ассистента») и отрубил ему голову. Немногое время спустя второй полицейский (молодой человек, первым предупредивший Осио о предательстве) так устал, что остановился передохнуть в доме крестьянина; проснувшись он заметил, что его кинжал украден, и понял, что крестьянин побежал доносить властям; чтобы не подвергнуться пленению, он выбежал из дома и повесился на дереве. Теперь оставались только Осио и его сын. Как бы имитируя поведение великого героя XII века, оба они обрили себе головы и приняли облик горных монахов.

Между тем, правительственные силы вылавливали последователей Осио одного за другим. Преследовали и арестовывали даже тех, кто был вовлечен в выступление лишь косвенно. Главной целью, разумеется, было пленить основного предводителя, и для этого сеть раскидывали все шире и шире. Поиски, однако, затруднились тем, что было получено несколько ложных донесений о направлении, в котором скрылся Осио, и его безрезультатно искали в районе Киото. Вероятно, он смог бы скрывать следы своего пребывания в горном районе Ямато довольно долгое время, однако через пять дней после восстания он внезапно решает вернуться в город – может быть потому, что хотел пронаблюдать за дальнейшим развертыванием событий, а может быть оттого, что, охваченный апокалиптическим чувством своей миссии, считал, что встретить судьбу ему следует именно в Осака. На рассвете 31 марта престарелый торговец полотенцами по имени Горобэй, покровителем которого на протяжении многих лет являлось семейство Осио, был бесцеремонно разбужен ударами в ворота, – два горных монаха настаивали, чтобы их впустили.[512]512
  Там же, с. 75.


[Закрыть]

Осознав, кто перед ним стоит, Горобэй очутился перед дилеммой того типа, что особенно болезненно воспринимается японцами, и над которой особо мучились герои пьес театра кукол и Кабуки: либо он должен был приютить двоих самых разыскиваемых в стране преступников и подвергнуться риску сурового наказания по закону, либо ему приходилось нарушать свой долг (он) семье Осио, отказав ему с сыном в убежище. Впрочем, никакой возможности выбора у него не было, поскольку беглецы бесцеремонно вломились в переднюю дверь. Горобэй решил спрятать их в закрытом строении, отделенном от основного дома садом.[513]513
  Детальный план дома Горобэй и описание кровавых событий 1 мая см. у Кода, Осио Хэйхатиро, с. 236.


[Закрыть] До смерти боясь, что все раскроется, он тщательно скрывал их присутствие ото всех домашних, кроме жены. На протяжении следующих недель престарелая чета по очереди, тайком носила беглецам пищу и все необходимое.

Все шло хорошо до тех пор, пока одна из горничных, гостя в своей семье в близлежащей деревне, не заметила вслух, что последнее время в доме ее хозяина приобретается необычно большое количество риса. Эта новость дошла до местного управления. Власти призвали трепещущих супругов Горобэй, и те на допросе сознались, кем являются их именитые гости. Комендант Осакского замка немедленно отдал приказ схватить Осио с сыном живыми. Те, кого назначили произвести арест, бросили жребий – кому первому вступить в узкий проход, ведших к убежищу Осио, и заслужить честь и славу.

На рассвете 1 мая группа из четырнадцати полицейских окружила строение. Они разработали план, по которому жена Горобэй должна была выманить Осио из дома, чтобы они схватили его живым. План провалился, когда Осио заметил одного из них за воротами и понял, что пришел последний час. Стражники призывали Осио выйти и сразиться с ними, но он не ответил на их уловки, и они решились на немедленную атаку. Осио сразу поджег солому и прочие горючие материалы, которыми он обложил дом именно на такой чрезвычайный случай. Когда стражники все же ворвались в помещение, он выхватил кинжал около сорока сантиметров в длину и вонзил его себе в горло, перерезав сонную артерию. Затем он вытащил оружие из раны и швырнул его в нападавших, однако, что для него всегда было характерным, не причинил никакого серьезного вреда. Какое-то мгновение он стоял у входа, и охранникам была смутно видна его высокая фигура, напоминавшая священника, окруженная языками пламени. Потом он упал и погиб в горящем доме, как Ёсицунэ в своем укреплении при реке Коромо.

Резко усилившийся жар не позволил охранникам приблизиться. Когда пламя удалось укротить, они пробрались в комнату и отыскали обгорелые тела Осио и его сына. Какуноскэ вел себя храбро в уличных боях в Осака за пять недель до того, однако, когда пришел конец, он, очевидно не решился убить себя, и отцу пришлось заколоть его, чтобы спасти от пленения. По одному из преданий, люди слышали, как Осио кричал: «Трус! Трус!» (хикё, хикё) своему сыну, когда полицейские готовились к атаке.[514]514
  Там же, с. 236.


[Закрыть] Вероятно, поражение сильно подействовало на его разум. Как бы то ни было, если описание происшедшего верно, это было очень грустное расставание с сыном, которого он так любил. После того, как тела извлекли из дома, их омыли и погрузили на носилки для последующей транспортировки в отделение магистрата. Тем временем, на улицах собралась огромная толпа. Когда Осио выносили, некоторые из наблюдавших заметили, что его голова так деформировалась и распухла от жара, что была похожа на огромную жабу.

За драматической смертью Осио и его сына последовало детальное расследование обстоятельств мятежа. Официальные слушания дела правительством Бакуфу начались в Эдо 4 сентября, однако судебные колеса поворачивались столь медленно, что вердикт был вынесен лишь 28 сентября следующего года. В решении суда отобразилась вся жестокость законов Токугава; выявилась самая уродливая природа наказаний, припасенных для тех, кто осмеливался нарушить установленный порядок.[515]515
  См. J.C.Hall, Japanese Feudal Laws, Transactions of the Asiatic Society of Japan XLI, pt.5, Tokyo, 1913 – перевод «Эдикта в ста разделах» (О Садамэгаки Хяккадзё), где описываются процедуры и правила для судов магистратов в эпоху Эдо. Применение жестоких наказаний и особенно использование пыток стало особенно частым в заключительный период сёгуната Токугава, возможно – как реакция на участившиеся восстания; «Эдикт в ста» разделах содержит леденящие кровь примеры юридической жестокости в мировой судебной литературе.


[Закрыть] Для двадцати человек, признанных особо ответственными за восстание, было предназначено высшее наказание – распятие; других участников приговорили к обезглавливанию, тюремному заключению или, ссылке на далекие острова.[516]516
  См. Абэ, Осио Хэйхатиро, с. 292 – подробности. Торговец полотенцами Горобэй был приговорен к тюремному заключению (гокумон), что, учитывая его возраст, было равносильно смертному приговору.


[Закрыть] В качестве знака особой снисходительности суд решил, что малолетний сын Какуноскэ, который в принципе должен был быть казнен за преступления отца, получал вместо этого пожизненное заключение.

Наказание двоих главных обвиняемых – Осио и его сына – представляло некоторые затруднения, поскольку ко времени объявления приговора они были уже шестнадцать месяцев как мертвы. Своим последним решением суд осудил Осио за то, что тот «критиковал правительство» (сэйдо-о хихан итаси), а также воспользовался своей должностью учителя, чтобы принудить горстку последователей, включая полицейских чинов, к восстанию. «Ввиду этих нечестивых деяний, – говорилось в заключении, – да будет известно, что засоленные тела Осио Хэйхатиро, а также [его сына Какуноскэ] выставляются на публичное обозрение, а затем подлежат распятию в городе Осака».[517]517
  Полный текст указа цитируется Кода, Осио Хэйхатиро, с. 268–70. Раздел 103-й О Садамэгаки Хяккадзё гласит:
  Обычно наказание распятием должно проводиться или в Асакуса, или в Синагава; могут, однако, быть случаи, когда преступник посылается для наказания на место преступления. Доска с записью фактов свершенного и степени наказания должна быть выставлена на три дня рядом с трупом, который следует передать эта [париям] ответственным за погребение. Выставление преступника для публичного обозрения перед распятием зависит от обстоятельств дела… (Hall, Japanese Feudal Laws, p. 791.)


[Закрыть] В качестве последнего акта лишения чести, было приказано не устанавливать никакого надгробия на его могиле, которая иначе могла бы стать местом паломничества со стороны его почитателей.

Из двадцати девяти других заговорщиков были способны выслушать приговор – то есть еще оставались в живых – всего пять человек. Большинство умерло в осакской тюрьме, где условия были столь ужасны, что заключенные редко жили дольше нескольких месяцев.[518]518
  Мори, Осио Хэйхатиро, с. 83. Семнадцать из главных обвиняемых погибли в тюрьме от жестокого обращения, шестерым удалось сделать харакири. Лишь один из обвиняемых, приговоренных к распятию, был живой, когда его прикрепляли к кресту.


[Закрыть] Засоленные тела тех, кто был приговорен к распятию, но погиб в тюрьме, проносили по улицам и в соответствии с предписанием, крепили к столбам на месте казней в Осака.[519]519
  Единственным исключением был крестьянин по имени Нисимура, тело которого успело разложиться до засаливания; чиновники Бакуфу приказали стереть его могилу с лица земли (фумбо хакай). Кода, Осио Хэйхатиро, с. 240.


[Закрыть]

Хотя основной функцией суда было наказание виновных, правительство также не забывало о конфуцианской заповеди – награждать достойных. Перебежчикам и информаторам были выданы деньги; особое вознаграждение получил полицейский чин по имени Сакамото, отличившийся тем, что уничтожил пушку восставших.[520]520
  Сакамото Гэнноскэ был храбрым и находчивым офицером, без сомнения – самым выдающимся бойцом в правительственных войсках. Во многих странах именно он, а не потерпевший полное поражение Осио, фигурировал бы в качестве героя 1837 года; однако в Японии его имя известно только ученым. Интересно, что Сакамото был старым другом Осио, и даже втайне написал о нем хвалебный труд. Абэ, Осио Хэйхатиро, с.279; см. также Мори, Осио Хэйхатиро, с. 4.


[Закрыть] Не были забыты и гражданские лица: их ревностные расследования и вынесенные ими приговоры принесли им похвалу и приличные денежные суммы.

«Действия, предпринятые Осио Хэйхатиро, окончились полным поражением»,[521]521
  Мисима, Какумэй-но тэцугаку…, с. 51.


[Закрыть] – пишет Юкио Мисима, его главный современный почитатель. Несправедливости, которые Осио намеревался уничтожить, продолжали твориться; результаты же его действий оказались прямо противоположными предполагавшимся. Действительно, критическое состояние с продуктами питания в городе несколько смягчилось, однако лишь благодаря ряду обильных урожаев, а не стараниями героя-святого. Несомненно, сам Осио понимал всю несостоятельность восстания, но его характер никогда не позволял ему признать это открыто.

Предводители восстания погибли в пламени; людей, предавших его, назначили на высокие посты, коррумпированные чиновники и «прожорливые» торговцы процветали как и прежде. В то же время, тысячи простых людей жестоко пострадали от пожаров и эпидемии, вспыхнувшей вскоре после событий. И, хотя голод кончился, состояние беднейших горожан продолжало оставаться весьма непрочным. «В прошлом году, – писал тогдашний хроникер, – те, кого преследовал голод, скатились до состояния нищих, ни на что не пригодных людей. Они уходили и приходили, неспособные отличить день от ночи, жалобно взывая со слезами на глазах. Большинство из них вскоре исчезло, – вероятно, они умерли, так как количество нищих резко уменьшилось».[522]522
  Цит у Акамацу, Мэйдзи 1868, с. 62.


[Закрыть]

Хотя на токугавский режим Бакуфу восстание и произвело некоторое сдерживающее влияние, оно не предприняло ничего, чтобы смягчить условия, его вызвавшие.[523]523
  Реформы Тэмпо проводились в 1841–1843 годах под руководство Мидзуно Тадакуни. Вполне возможно, что Тадакуни подтолкнуло к действию выступление Осио, однако совсем не похоже, что его вдохновили принципы, которыми Осио руководствовался. Как бы там ни было реформы Тэмпо полностью провалились, и до конца периода Токугава более подобных попыток не было.


[Закрыть] Реформы сёгуната, проведенные несколько лет спустя, были направлены прежде всего на укрепление существовавшего порядка и усиление военной мощи правительства, а не на изменения того типа, которого требовал Осио; проводились же они в рамках ортодоксального (чжусианского) конфуцианства. Министр – главное лицо, ответственное за реформы – чрезмерно преувеличивал необходимость бережливости, появившись на людях в одежде из хлопка, а не шелка; однако, несмотря на столь поучительный пример, правительственные экономисты не смогли смягчить тяготы масс, а новая жесткая программа ограничений в национальном масштабе зачастую ухудшала условия жизни именно тех людей, которым хотел помочь Осио. Традиционные ограничения были еще раз подтверждены, налоги и другие поборы – увеличены. Одной из целей реформаторов было сдержать инфляцию, однако это совершенно не удалось, и спустя несколько лет цены на рис и прочие основные продукты поползли вверх, что возымело обычные нежелательные последствия для трудящихся масс.[524]524
  К 1863 году цена 1 коку риса поднялась до 325 моммэ, а два года спустя – до 1300 моммэ.


[Закрыть]

Несмотря на свой выразительный провал, осакское восстание вызвало другие многочисленные икки по всей стране.[525]525
  См. Borton, Peasant Uprising, pp. 94–95.


[Закрыть] Одно из первых подобных крупных восстаний произошло в отдаленной северной провинции Этиго из-за высокой цены на рис. На знаменах инсургентов было указано, что они являются «учениками Осио» и желают «низвергнуть грабителей страны». За остававшийся недолгий период правления Токугава, в городах, тысячах деревень и поселков произошло около трехсот выступлений. В каждом случае эти икки подавлялись, а их участники наказывались: то были симптомы серьезных упущений в экономической политике Бакуфу, однако вовсе не они послужили причиной его падения.

События после Реформации Мэйдзи закрепили посмертную славу Осио. Замещение токугавского правительства Бакуфу имперской бюрократией представляло собой не более, чем смену хозяев: Реставрация предстала насмешкой над идеей Осио превратить имперские институты власти в символ справедливости для народа. Земельная и налоговая реформы, проведенные новыми правителями были гибельными для массы беднейших слоев, условия жизни которых вызвали восстание Осио, и начиная с 1873 года прокатилась новая волна икки.[526]526
  Танака Согоро, Сайго Такамори, Токио, 1958, с. 276–77.


[Закрыть] Наказания были менее ужасающие чем во времена Токугава, однако ни одно из выступлений не достигло своих целей, и почитателям Осио в последующие годы не удавалось тешить себя мыслью, что философия и действия их учителя установили прецедент удачного противодействия несправедливостям властей.[527]527
  В The Mindful Peasant: Sketches for a Study of Rebellion, Journal of Asiatic Studies, August 1973, pp. 579-89 профессор Ирвин Шнайдер пишет о влияниии Осио на крестьянские восстания в начале периода Мэйдзи. Так, во время восстания Носэ «за обновление мира», крестьянские вожаки провозгласили, что Осио непосредственно вдохновляет их действия, говоря о нем, как о Ёнаоси Даимёдзи («Великом Божестве Обновления Мира»). Как указывает профессор Шнайдер, Осио дал крестьянам вдохновение, но не программу, или идеологию. В частности, их привлекала его идея реставрации Века Богов (дзиндай фукко), при которой они освободились бы от эксплуатации местных чиновников, ростовщиков, торговцев-монополистов и всех остальных, пользовавшихся их слабостью. Для понимания японской героической традиции особенно важно иметь в виду, что предводители этих восстаний не ожидали победы (там же, с. 587) и принимали мученическую смерть «ради общества, чтобы мир узнал наш гнев».


[Закрыть]

Неудача Осио происходила не от превратностей судьбы, но от фундаментальных слабостей самого подхода к делу.[528]528
  Я не могу согласиться с профессором Бортоном, когда он пишет (Реаsant Uprisings, р. 93), что «восстание [Осио] было обречено на поражение не из-за недостатка храбрости у его руководителя, но по причине предательства одного из его последователей».


[Закрыть] Он безнадежно недооценивал перевес в балансе сил его сторонников и Бакуфу. Кроме того, он был до невообразимого неумелый планировщик.[529]529
  Объявление профессора Абэ типично для послевоенных японских историков. По Абэ, неудачная попытка Осио организовать «антифеодальные» элементы в стране с самого начала обрекла его движение на неудачу (Абэ, Осио Хэйхатиро, с.283). Он также указывает (там же, с. 304), что основная поддержка Осио оказывалась землевладельцами (дзинуси) и прочими членами традиционного правящего класса деревни (дэнтотэки сонраку сихайся), и что это ограничило возможность получения массовой поддержки восстания. Действительно, самурайское происхождение Осио могло препятствовать организации эффективной массовой поддержки, однако история сотен других неудачных икки показывает, что идея «антифеодальных» массовых волнений в Японии времен Токугава является анахронизмом.


[Закрыть] Считая себя человеком, способным на эффективные действия, он был совершенно некомпетентен в разработке общей стратегии и знал очень мало о практических деталях. Из-за неудачной организации, даже простой план уничтожить все записи в деревенских правлениях не был приведен в исполнение. Также, похоже, у него были очень смутные представления относительно того, что произойдет в случае удачи восстания; не было у него и планов отступления на случай непредвиденных обстоятельств. Сосредоточившись на философских принципах, моральных обличениях и религиозных лозунгах, Осио с презрением отверг конкретные программы практических действий, которые должны были бы последовать вслед за выступлением. Это вновь напоминает нам о некоторых «людях действия» в современной японской истории (включая Сайго Такамори, молодых офицеров 30-х годов, а из более близкого времени – Юкио Мисима), взгляды и характер которых не позволяли им много размышлять о практическом продолжении своей конфронтации с властями.

Это непосредственно соотносится с природой той нонконформистской философии, которая вдохновила Осио и его почитателей в последовавшие десятилетия. В Японии, как указывал Абэ Синкин, Ёмэйгаку (философия Ван Янмина) является не столько философией действия, сколько философией неудачных действий.[530]530
  Абэ, Осио Хэйхатиро, с. 276.


[Закрыть] Так что, как замечал сам Мисима, и Осио, и те японцы, которые уже после него уверовали в доктрины Ван Янмина, были едины в том смысле, что «стремились утвердить свою волю, но не могли видеть того, что за этим по последует».[531]531
  Мисима, Какумэй-но тэцугаку…, с. ЗЗ.


[Закрыть] Личная философия Осио, с ее сильным мистическим уклоном и стремлением обрести бессмертную славу в качестве героя-святого, оставляла мало простора для практических деталей проведения реальных реформ. Он пребывал в эмоциональной сфере, совершенно отличной от своих прагматичных западных современников – Джереми Бентама и Уильяма Вилберфорса. Для этого индивидуалиста, человека в сущности глубоко одинокого, искренность побуждений всегда была выше реальных планов; он избегал той разновидности практического компромисса, который позволил бы ему, например, искать материальной поддержки у правителя одного из крупных уделов, настроенного против правительства, или связать свои планы с тайным объединением недовольных «ронинов».[532]532
  Беспечная непрактичность Осио признавалась его современником – известным историком-философом Рай Санъё (1780–1832). Когда он посетил кабинет Осио приблизительно через пару лет после того, как тот оставил правительственную службу, Рай написал стихотворение, где восхвалял Осио, как истинного последователя Ван Янмина, однако добавлял:
  Боюсь только, что при всем выдающемся таланте тебя может постичь несчастье;
  Молю тебя – вкладывай меч в ножны после того, как отполируешь его;
  Напиши [эти] строки на стене и чаще на них поглядывай.
  Цит. у Надзита, Осио Хэйхатиро, с. 175.


[Закрыть]

В таком тесно связанном, конформистском обществе, каковым является Япония, где прежде всего ценится обретение успеха в своем обычном, тщательно определенном кругу, существует особо почтительное отношение к индивиду, чей яркий характер и решимость воплотить абстрактные идеалы заставляют, побуждают его вырваться из «паутины общества» и противопоставить себя подавляющим силам правящих властей взрывом отчаянного неповиновения (якэ-но янпати). Такого человека уважают не только за физическую храбрость и готовность рискнуть всем ради стоящей цели (эти качества считаются героическими практически в любой культуре), его жизнь становится символическим выражением сопротивления практическим ограничениям, которые ощущают тысячи других людей, но не смеют проявить свои чувства. Таким образом, его жертва как бы утешает их, компенсируя расстройство. Старая японская пословица предупреждает, что высовывающийся гвоздь неизбежно получит удар по шляпке; однако именно отказ соотносить свои действия с практическими, реалиями и есть героизм. Осио Хэйхатиро оставил безопасную, многообещавшую карьеру самурая-чиновника, посвятив всего себя крамольной философии, которая заставила его выйти из спокойствия своего кабинета в мешанину внешнего мира, где с помощью донкихотского выпада против правительства он попытался бросить вызов тому, что по определению непобедимо. Все же, при всем ударении, которое Осио делал на действии, в практической области он не совершил ничего позитивного. Его короткая жизнь представляет нам идеальный пример того, как «дух идеалиста победно парит над распростертым телом своего земного хозяина».[533]533
  Times Literary Supplement, December I, 1972, p.1445. Обозреватель упоминает Дон Кихота, героя западной литературы, который во многих отношениях (например – вызывающий улыбку разлад между намерениями и результатами) стоит максимально близко к японскому типу героя, потерпевшего поражение.


[Закрыть]