Текст книги "Благородство поражения. Трагический герой в японской истории"

Автор книги: Айван Моррис

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 27 страниц)

Относительно столь восхваляемой лояльности Митидзанэ можно заметить, что, да, он верно служил Уда – и когда тот был императором, и когда отрекся; без сомнений, он продолжал бы трудиться и для императора Дайго, имей такую возможность. Однако, подобное рвение совсем не относится к той категории самопожертвования, по которой проходят герои типа Кусуноки Масасигэ, отдавшие свои жизни, поддерживая своих императоров против жестоких военных противников. Митидзанэ совершенно не грозили те опасности, с которыми сталкивались роялисты позднейшего периода. Кроме того, его преданность Уда была необходима для собственного продвижения, поскольку именно в политические расчеты императора входило назначение его на пост, традиционно занимаемый Фудзивара. Связь с дворцом являлась ключевым моментом всей его карьеры и, раз уж он желал удовлетворения своих политических амбиций, альтернативы лояльному служению императору для него не было.

Эти амбиции и привели Митидзанэ к падению. Если бы он занимался своими науками, оставив политику политикам, он преспокойно оставался бы в столице, поглощенный своими литературными разысканиями, являясь придворным поэтическим советником и наставником в конфуцианских дисциплинах, наслаждался бы своим сливовым деревом, детьми и другими милыми удовольствиями домашней жизни, – он даже мог бы предпринять интереснейшее путешествие в Китай – источник культуры, которую так ценил. Однако в этом случае, разумеется, он не был бы помещен в храм в качестве небесного божества Китано.

Отчего же, в таком случае, легенда о Митидзанэ настолько укрепилась в народном сознании, что затмила исторические факты? И, более того, почему этот ученый джентльмен, почти все работы которого написаны на китайском языке и практически не читаются, столь прочно вошел в пантеон величайших героев Японии? У него отсутствуют все плюмажи и блеск, сопутствующий знаменитым воинам из японской истории;[154]154
  «Сомнительно, чтобы кто бы то ни было в Японии был так же популярен на протяжении такого же долгого времени, как Сугавара-но Митидзанэ». «Short Biographies of Eminent Japanese in Ancient and Modern Times», Токио, 1890, автор не указан, без пагинации.


[Закрыть] он провел всю свою жизнь, практически ни разу не столкнувшись с реальной опасностью.[155]155
  Из всех японских героев, потерпевших неудачу, единственным другим гражданским человеком, дожившим до преклонных лет, был Сэн-но Рикю (1521–1591), – самый известный мастер чайной церемонии, однако даже он был вынужден покончить с собой. Среди исторических героев-неудачников Митидзанэ уникален в том смысле что умер ненасильственное смертью.


[Закрыть] Правда, он рисковал стать причиной гнева правящей фамилии и страдал от тягот ссылки. Однако это само по себе не облекло бы его героическим статусом, ибо хэйанская история насыщена знаменитыми людьми (включая поэтов), павшими жертвами Фудзивара и сосланными. Большое преимущество Митидзанэ состояло в том, что он умер в ссылке, а также, что не менее важно, что после невероятного успеха в начале своей карьеры, он столкнулся с препятствием главному делу своей жизни и окончил дни, с горечью понимая, что Фудзивара вновь пришли к власти.

Иными словами, суть героизма Митидзанэ и реальная основа для его столь выдающейся репутации заключены в природе его полного поражения. Из-за благородного характера своей тяжкой ссылки и грустной кончины в диких краях Кюсю его определили в национальный пантеон.

Хотя при жизни Митидзанэ и потерпел поражение, он насладился посмертным триумфом, вернувшись к власти в более высоком ранге и даже став богом. Реабилитация Митидзанэ (неважно – ждал ли он ее вообще, или нет) была весьма впечатляюща: несправедливо пострадав во время своей земной жизни, он отстоял себя после смерти, отомстив своим врагам сверхъестественным способом и заслужив почтение потомков более чем на тысячу лет.

Миф о герое, потерпевшем поражение, примером которого являлся в своей жизни Митидзанэ, и особенно – после смерти, представляет собой универсальную концепцию падшего божества, которое возносится, дабы выжить в запредельном мире – мире, представляющем совершенство тех идеалов, за которые он боролся на земле. В то время, как японскому герою не обещают рая, или элизиума, в котором он получит компенсацию за свои земные труды, он по-настоящему продолжает жить в национальной памяти. Те специфические цели, за которые он страдал, возможно и не будут цениться людьми в историческом плане; но именно по этой же причине он может персонифицировать собой идею не-мирской, непрактичной самоотверженности. Японские герои, потерпевшие поражение, могут, таким образом, рассматриваться как полубоги. В отсутствии любой «официальной», центральной фигуры, подобной Христу, которая умирает в этом мире, дабы все постигли его преходящесть в сравнении с миром иным, они выражают человеческий идеал не-мирского совершенства, который, в своей бескомпромиссной чистоте, ни при каких обстоятельствах не может выстоять перед требованиями этого коррумпированного мира.[156]156
  Для христианского опыта всегда стояла проблема: что чистое сознание и дух должны отдать Кесарю, и, несмотря на частые экклесиастические компромиссы (типа того, на который пошел Ватикан во время Второй мировой войны), это трудное положение так и осталось неразрешенным. В мифологии японских героев, потерпевших поражение, природа противостояния мира и духа, несмешиваемых, подобно маслу и воде, выражена гораздо более полно и удовлетворительно, нежели в западных попытках разглядеть Господен Промысел, действующий в истории.


[Закрыть]

Японское поклонение герою как полубогу, терпящему поражение из-за мирской нечистоты, усиливает эмоциональную и эстетическую привлекательность моно-но аварэ («очарования вещей») и предполагает, что, если бы Митидзанэ достиг успеха в своих практических делах, успешно заменив Фудзивара в центре политической власти, он бы, вполне вероятно, не обрел своего божественного, героического статуса.

Прибегнув к грубым, эмпирическим терминам, становится совершенно очевидно, что реабилитация Митидзанэ была скорее показная, нежели реальная, поскольку проводимая Фудзивара политика умиротворения его духа подействовала. Швырнув памяти старого министра этот кусок, воздавая ему почести, которые им ничего не стоили, члены этого семейства стали процветать более, чем когда-либо прежде, а политики из Фудзивара продолжали доминировать при дворе еще более двух столетий, достигнув высшего положения приблизительно через сто лет после смерти Митидзанэ.[157]157
  Наследники ответвлений фамилии Фудзивара, такие как Каноэ, в действительности играли важную роль при японском дворе вплоть до новейшего времени; они даже продолжали свою «политику женитьб», предлагая своих дочерей в качестве императорских наложниц.


[Закрыть] Когда, наконец, их власти пришел конец, произошло это не по причине какого-нибудь движения роялистов, возбужденного людьми типа Митидзанэ, но из-за того, что вся система центрального правления (частью которой являлись и Митидзанэ, и император Уда) окончательно развалилась. На этой стадии было уже не так важно – контролируется ли центральное правительство семейством Фудзивара, или другим семейством или индивидом, или даже самим императором; реальная власть находилась в других руках.

Хотя стиль жизни Митидзанэ полностью отличался от принятого у японских героев, примечательно, что схема его поражения, была совершенно та же. Упорно поддерживая проигранное дело, он доказал свою моральную искренность. Более того, дело, за которое он стоял, не представляло собой никакой политической инновации, или новой волны; оно заключалось в том, чтобы вернуть все к тому времени, когда Фудзивара еще не появились на сцене – к тем древним порядкам, когда (по крайней мере, так считалось) императоры и царствовали, и правили – и именно ради этого император Уда попробовал воспользоваться талантами Митидзанэ как государственного деятеля48. Важно также и то, что самыми известными сочинениями Митидзанэ стали не впечатляющие тома, написанные на вершине карьеры, но горькие, простые стихи – такие, как его прощальная поэма о сливовом дереве, которые он сочинил в последние годы на Кюсю, когда новый император его обесславил, а старый друг Уда – покинул; эти стихи почти безусловно подтверждают искренность и эмоциональную притягательность побежденного героя49. Наконец, злодейство Фудзивара-но Токихира, представленное в легендах в полном несоответствии с фактами, относится к основным характеристикам удачливых победителей, которые «имеют свою награду» в сфере мирского успеха, но традиционно являются контрастирующими фигурами в японской героической схеме.

Глава 5
«Победа через поражение»

Минамото-но Ёсицунэ, который, после ряда блестящих военных побед, провел свои последние годы в качестве беглеца, безжалостно преследуемого старшим братом до тех пор, пока в возрасте тридцати лет его не принудили сделать себе харакири, являет собой совершенный пример героя-неудачника. Если бы он в действительности не существовал, японцам стоило бы его выдумать. Хотя, разумеется, многое из того, что мы знаем об этом импозантном молодом человеке, – выдумка, богатое собрание сказаний и легенд, сложенных в течение веков, дабы приукрасить скудные исторические факты его карьеры и представить квинтэссенцию японского героя.

Хотя Ёсицунэ не сделал ли малейшего вклада в развитие общества или культуры, он является одним из самых ярких и любимых персонажей японской истории. Даже в 70-е годы нашего столетия, когда самурайские идеалы пришли в упадок, школьники с удовольствием читают истории о нем, а та особая горечь, что сопровождала его падение, вызывает немедленный отклик в сердцах людей любого возраста.[158]158
  Как и в большинстве других стран, историческими героями Японии были люди военные; основное же различие состояло в том, что большинство из них сражались на стороне побежденных. Для нас – людей постиндустриальной эпохи, трудно составить реальную картину характера средневекового рыцаря, не говоря уже о японском рыцаре, а те записи, которые имеются в нашем распоряжении, рассказывающие о знаменитых самураях, оказываются совершенно бесполезными, когда доходит до личных или психологических черт персонажей.
  Без сомнения определение Эмерсона: «грубая, мужская нация безжалостной силы» относится как к большинству японских воинов, так и к их западным коллегам. Их образ жизни в сжатой форме отображает жестокую, неистовую сторону японской традиции; в тех случаях, когда мы впадаем в заблуждение, превознося средневековых самураев, профессор Барде напоминает нам, что это были «грубые, необразованные люди, занятые грязной профессией». (H.Paul Varley, Japanese Culture, New York, 1973, p. 173.) Все же, несмотря на всю их дикость, жестокость, от которой бросает в дрожь – упоминаниями об этом испещрена история самураев на протяжении веков – их яростность часто умерялась искренней чуткостью, которая проявлялась в любви к культуре и особенно – к поэзии, почитании «искренности» и восприятии «очарования вещей». Эти и другие позитивные качества японского воина сжато выражены в «сборной» историко-легендарной фигуре Ёсицунэ и повторяются у позднейших героев воинского сословия, таких как Масасигэ и Сайго Такамори.
  «Если суперпатриоты излишне превозносят фигуру самурая, то нам не следует для себя затемнять его немалые достижения… смелость, смешанную с деликатностью, твердость наряду с легкостью, привязанность к достойному… Мир не настолько богат мечтами о рыцарстве, чтобы недооценивать такие образы.» (Singer, Mirror, Sword and Jewel, New York, 1973, p.167.)


[Закрыть]

Славу в истории Ёсицунэ завоевал прежде всего своими военными достижениями, но действительная причина его столь продолжительной популярности в качестве героя заключается в том, что его короткая жизнь сложилась в форме той драматической параболы, что сильнее всего апеллирует к японскому воображению: после внезапного взлета на гребень успеха, в период самого расцвета своей славы, преданный теми, которым верил, он был разбит и ввержен в самую пучину несчастья, пав жертвой своей собственной искренности, перехитренный людьми более от мира сего, более смышлеными в политике. Образ Ёсицунэ настолько полно совпадает с идеалом поверженного героя, что в языке был закреплен термин хоганбиики (буквально означающий «симпатизирование лейтенанту»; происходит из наименований чинов в имперской полиции) для определения традиционного сочувствия проигрывающей стороне.[159]159
  Locus classicus этой фразы – хайку поэта начала ХУП века Мацуэ Сигэёри, который выражает красоту поражения на примере природы – с помощью лепестков вишни, разлетающихся на весеннем ветру:
  Ё я хана-ни букв.: «Ах, весь мир – для цветов!
  Хоганбиики Хоганбиики (симпатии к побежденному)
  Хару-но кадзэ Весенний ветер!»
  Симпатизирование потерпевшему поражение и восхищение героической параболой совершенно отчетливо соотнесено с ощущениями мудзёкан и моно-но аварэ, о которых говорилось выше, и принадлежат «искренней» стороне дихотомии, описанной в примечаниях к Гл. 2.
  В легендах о Ямато Такэру и Ёсицунэ, так же как и в действительной истории современного героя Сайго Такамори, блестящая серия побед сменяется катаклизмом поражения; в каждом случае пафос падения акцентировался славой предыдущих успехов, однако именно характер финала их жизни делал их столь привлекательными героями. По наблюдению г-на Кудо, «Необходимо, чтобы [герой] поднялся на пик успеха, а затем пал.» Кудо Ёроси, Тэнраку-кэй-но Нихон эйю-дзо, в еженед. «Сюкан Асахи» 6–8, 1973: 116.


[Закрыть] В противоположность этому, его старший брат Минамото-но Ёритомо, кстати – одна из крупнейших фигур в истории Японии, заплатил за свой суетный успех ссылкой на самый задний план легенды, где он мрачно блуждает – подозрительное, мстительное создание, обуреваемое завистью к блистательному герою, которого он безжалостно преследует и уничтожает.

Оба брата жили в решающее, поворотное время истории, когда Япония переходила от структуры правительства, контролируемого двором, к феодальному обществу, контролируемому военизированным сёгунатом, – к системе, которая в той или иной форме просуществовала вплоть до «открытия» страны для Запада семь веков спустя. И не случайное совпадение то, что самый популярный из всех японских героев пережил свою короткую трагическую жизнь в этот период, чреватый большими переменами.

Современные японские историки изо всех сил пытаются распутать клубок легенд, на которых построена практически вся литература о Ёсицунэ, и сконцентрироваться на том скудном документальном материале, который можно точно подтвердить. Начальные двадцать один год его жизни не представлены ничем достоверным; фактологический же вакуум заполнен массой причудливых сказаний и легенд.[160]160
  Например, путешествие Ёсицунэ в сказочные страны. См. Helen McCullough, Yoshitsune, A Fifteenth-Century Japanese Chronicle, Stanford, 1966; pp. 38. В книге профессора Маккалоу содержится прекрасное исследование легенды о Ёсицунэ, за которым следует перевод «Гикэйки».


[Закрыть] Относительно последних четырех лет нам известны чисто исторические события, остальное – приукрашено, или является прямой выдумкой. Это означает, что у нас есть точная информация всего лишь о пяти годах жизни героя: от 1180 года, когда он присоединился к войскам Ёритомо, готовящихся к кампании против Тайра, до 1185-го, когда он бежал из столицы, став человеком вне закона и едва избежав покушения одного из приверженцев брата.

Для любой исторической работы затруднительно подобное состояние неведения, однако для настоящего исследования это далеко не является препятствием. Точно так же, как грезы, фантазии и выдумки зачастую говорят нам об индивидууме больше, нежели объективные факты событий его жизни, так и для раскрытия тайны героя-неудачника миф и легенда важны по крайней мере в такой же степени, что и достоверные факты.[161]161
  По Мирча Элиаде, миф в действительности может быть «правдивее» действительности в том, что он заставляет реальную историю «раскрывать более глубокий и богатый смысл, снимая покров с трагической судьбы». Элиаде приводит пример недавнего происшествия в деревне на Балканском полуострове, которое было должным образом приукрашено и обращено в миф; местное крестьянство рассматривало мифическую версию происшествия, как гораздо более аутентичную, нежели те события, которые они наблюдали собственными глазами. (Eliade, Cosmos and History, New York, 1959.) В моем описании жизни Ёсицунэ я сочетал легендарные и исторические фрагменты, указывая (где мне это казалось необходимым), является ли данное событие истинным или выдуманным. Разумеется, во всех главах я достаточно свободно черпал из мифическо-легендарных источников, которые никак не отнесешь к «объективной» истории, но которые все же предоставляют важную возможность заглянуть в психологию японского героя-воина. «Миф, – как писал профессор Чадвик, – есть последняя, а не первая, ступень в процессе развития героя.» (N.Chadwick, The Growth of Literature, Cambridge, England, 1932, p 278.)


[Закрыть]

В обширной литературе, излагающей историю Ёсицунэ, самым знаменитым источником, рассказывающим о его удачной, «военной» части жизни, является величественный эпос XIII века, известный как «Повесть о доме Тайра» (Хэйкэ моногатари). Сюжеты из него разносились по стране бродячими певцами, аккомпанировавшими своим речитативам струнной музыкой. Повествования достигали апофеоза при описании трех знаменитых битв, в которых был уничтожен клан Тайра, а Ёсицунэ стал величайшим полководцем Японии. Однако, самым детальным источником для цикла легенд о Ёсицунэ является «Сказание о Ёсицунэ» (Гикэйки), написанное приблизительно через двести пятьдесят лет после событий, в котором зафиксированы все важнейшие истории о герое, сложенные за прошедшие века. К тому времени, когда была составлена эта работа неизвестного автора, легенда о Ёсицунэ, фокусирующая внимание на трагическом падении героя, приняла уже довольно определенную форму; знаменательно также, что «Сказание о Ёсицунэ», на первый взгляд охватывающее всю его жизнь, уделяет всего несколько фраз военным победам и почти целиком концентрируется на периоде гонений. В «Сказании о Ёсицунэ» в качестве центрального персонажа возникает фигура Бэнкэя – монаха, неистового головореза, не покидающего Ёсицунэ во все времена его неудач, – последовательно занимающего все более и более лидирующее положение в действиях, тогда как его хозяин становится все более пассивным, меланхоличным и смирившимся с несчастьями. И «Повесть о доме Тайра», и «Сказание о Ёсицунэ» вдохновили на создание и дали материал для огромного объема литературы, а также народных сказаний, драматических танцев, пьес для театров Но, кукол, Кабуки.[162]162
  Хоган-моно (пьесы о Ёсицунэ) представляют собой самую большую под-категорию в репертуаре театра Но. Это отражает значительную тягу к Ёсицунэ побежденному в период Муромати – самое творческое для драм Но время. Легенда о Ёсицунэ продолжала вдохновлять писателей и в период Токугава: Тикамацу Мондзаэмон, блестящий драматург театра кукол и «Кабуки», написал о Ёсицунэ не менее шестнадцати пьес. Наиболее ценным и едва ли не единственным источником, из которого можно почерпнуть сведения относительно деталей литературы о Ёсицунэ и другие сведения относительно легенды о нем, представляется книга Симадзу Хисамото Ёсицунэ дэнсэцу то бунгаку, Токио, 1935,– энциклопедическая кладезь информации о герое.


[Закрыть]

Единственная точная дата в раннем периоде жизни Ёсицунэ – время его рождения: 1159 год. Это был примечательный год в японской истории, поскольку он закончился первым взрывом неприкрытого насилия между двумя основными военными кланами – Тайра и Минамото. Структура власти в Японии претерпевала в то время период фундаментальных перемен. К началу XII века придворная аристократия, среди которой безраздельно доминировал клан Фудзивара, давным-давно лишила императоров, теоретически олицетворявших высшую силу, всякого подобия власти. То немногое, что еще оставалось за императорами, отправлялось в основном императорами отрекшимися (ин), располагавшими собственными правительственными подразделениями, независимыми как от официальной императорской бюрократии, так и от хорошо укрепившейся администрации Фудзивара.

Структура правительства в позднехэйанскую эпоху, при всей ее громоздкости и неэффективности, похоже, могла бы еще влачить свое существование по чистой инерции, как вдруг в 1156 году внезапная вспышка насилия, во время которой враждующие придворные группировки имели глупость выступить в поддержку различных военных лидеров, открыла, что вся структура аристократического правления является анахронизмом. Ибо вся реальная власть в стране быстро переходила к самураям, к тем самым презираемым, невоспитанным воякам, которых «благородные» на протяжении веков использовали в качестве лакеев для разрешения земельных вопросов, поддержания порядка в провинциях и столице, предводители которых теперь были полны решимости направлять ход событий своими руками. Хотя императоров продолжали считать высшими авторитетами благодаря религиозной харизме – прямому происхождению от богини солнца, хотя члены клана Фудзивара продолжали занимать важные позиции в дворцовом микрокосме, эффективное правительство – которое Япония должна была иметь – в будущем должно было управляться классом, обретшим за предшествующий век основную силу в стране; экономический базис этого правительства должен был обеспечиваться контролем над обширными пространствами рисовых полей.

В XII веке придворная аристократия окончательно доказала свою неспособность обеспечить даже минимум практического контроля и административной власти не только в неуправляемых восточных территориях, но даже в близлежащих провинциях и в самой столице. Военные предводители были готовы оставить им все престижные побрякушки и признать императорскую фамилию в качестве морального источника политической власти; не могло быть ни малейших сомнений в том, что в японской истории началась новая эра, и все важнейшие решения теперь будут приниматься предводителями класса самураев, который только и мог провести их в жизнь.

Единственным существенным вопросом, который еще оставался, было – который из двух основных военных кланов будет отправлять власть от императорского имени, или (в более конкретных терминах) – будет ли доминирующей фигурой в новый период Ёситомо, предводитель клана Минамото, сосредоточенного на восточной равнине (неподалеку от сегодняшнего Токио), или Киёмори – глава клана Тайра, основные силы которого были сосредоточены в их фамильных западных провинциях. Оба клана являлись побочными линиями семей императоров раннехэйанской эпохи, и такое происхождение было весьма существенным для их престижа, однако за последние два века, пока они консолидировали свои силы в соответствующих провинциях и формировали новое общество, основанное на отношениях феодального типа между господином и вассалом, они все более и более отходили от правил жизни хэйанского двора и образовали своеобразный военный этнос, практически во всем диаметрально противоположный миру, представленному «Повестью о блистательном принце Гэндзи». Этот новый этнос, суть которого стала выражаться, как «путь лука и лошади», лучше всего был представлен восточными Минамото, которые и психологически, и географически были более далеки от столицы, чем Тайра, и менее подвержены предположительно слабому влиянию императорского двора. И все же, в жестоком столкновении 1159 года полного триумфа добились именно Тайра, и следующую четверть века именно Киёмори и его семья безраздельно правили от имени императора из своего центра в Киото.

Как можно было легко предположить – ибо в этом новом, жестоком веке в жертву приносилось прежде всего основное из самого утонченного – за победой Киёмори последовала серия убийств и казней: власть в массе избавлялась от своих врагов и потенциальных оппонентов. Ёситомо, предводитель Минамото, был предательски убит в помещении для купания одним из своих сподвижников (постоянные напоминания о лояльности в японских военных трактатах, несомненно, отображают частоту подобных случаев), а через некоторое время его старший сын был схвачен и обезглавлен в специальном месте для казней на берегу реки Камо, где не прекращаясь кипела работа.

Тайра-но Киёмори вовсе не отличался жалостливым характером; однако, по какой-то непонятной причине большинство из многочисленных сынов Ёритомо остались в живых, несмотря на кровавые последствия катастрофы, постигшей Минамото. Наиболее знаменитым из них был старший из выживших, Ёритомо, которому во время убийства отца исполнилось тринадцать лет, и Ёсицунэ – младенец, которому к тому времени едва исполнился год. Ёритомо был сослан в восточную провинцию и передан под надзор двух важных вассалов; Ёсицунэ был привезен в столицу матерью, и, как гласит предание, первые годы его жизни были проведены в семье самого Киёмори. Этот акт великодушия оказался для Тайра фатальным, поскольку эти два мальчика выросли и предотвратили гибель своего клана. Около двадцати лет спустя последней просьбой Киёмори на смертном одре было, чтобы вместо проводимых над ним буддийских обрядов кто-либо убил Ёритомо, отрезал ему голову и положил ее у его могилы, – несбыточное желание, так как к тому времени восстание Минамото было уже в самом разгаре, и время простых решений прошло.

Ёсицунэ – девятый и последний сын Минамото-но Ёситомо, стоял гораздо ниже в социальной иерархии, чем его полубрат Ёритомо, что, несомненно, и явилось значительным фактором в их последующих отношениях, поскольку Ёритомо никогда не был готов к тому, чтобы считать его равным себе.[163]163
  СЭЙВА
  (56-й император Японии)
  [семь поколений]
  Минамото-но Тамэёси
  Ёсиката Юкииэ Ёситомо
  Ёсинака
  Ёритомо Нориёри Ёсицунэ
  (чья мать была (чья мать была наложницей (чья мать Токива была дочерью высшего на почтовой станции Икэда младшей дамой у священника в Ацута) в провинции Оми) Фудзивара-но Тэйси)


[Закрыть] Госпожа Токива, мать Ёсицунэ, была придворной дамой низкого ранга.[164]164
  Мать Ёритомо была дочерью аристократа из семейства Фудзивара, являвшегося Главным служителем в важном святилище Ацута; она была самой признанной из многих наложниц Ёситомо.


[Закрыть] Это была женщина выдающейся красоты, и когда Киёмори встретил ее после знаменитой победы, то сделал своей наложницей и согласился пощадить жизнь троих ее младших детей. Это, несомненно, история апокрифического характера, однако верно, что, в то время, как большинство приверженцев Ёситомо были уничтожены, Ёсицунэ с матерью разрешили оставаться в столице, в безопасности, и в скором времени она стала женой придворного из рода Фудзивара.

Как часть тех условий, на которых была оказана милость, Киёмори приказал, чтобы три младших мальчика воспитывались как буддийские монахи, – до абсурдного наивная предосторожность, как оказалось, – и в возрасте шести лет Ёсицунэ отослали в храм Курама, в дикий гористый район к северу от Киото для религиозного воспитания. Было сделано все, чтобы привить ему мирные привычки, подобающие монаху, но, по преданию, он регулярно тайком убегал из храма и учился обращению с оружием у таинственного горного отшельника.[165]165
  По знаменитому письму Косигоэ (см. стр.85–86), Ёсицунэ подчеркнуто говорил о себе, как о сироте (дзицу наки-но кото нари).


[Закрыть] В юности Ёсицунэ был в сущности сиротой. Его описывают, как «дикого ребенка», не поддающегося приручению, одинокого и независимого, очень любившего путешествия и приключения; хотя он и жил в храме в качестве младшего прислужника, но подчеркнуто отрицал дисциплину монашеской жизни и отказался побрить голову. Уже здесь мы можем заметить черты характера человека, который в будущем будет поставлен вне закона, так как не сможет покориться контролю старшего брата – представителя установившейся власти. В то же время Ёритомо, сосланный в отдаленную восточную провинцию и находящийся под домашним арестом в несколько смягченной форме, вел сравнительно спокойное, дисциплинированное существование, удивляя своих стражей умом и быстротой развития. Контраст характеров и образа жизни обоих сводных братьев, – старшего и младшего сынов Ёситомо, установлен, таким образом, с самого начала.

Одна из самых интересных историй в легенде о Ёсицунэ случилась именно в эти ранние годы.[166]166
  Эта история послужила основой знаменитой пьесы Но «Хаси Бэнкэй», переведенной Артуром Уэйли в книге The No Plays of Japan, London, 1921.


[Закрыть] В ней описывается монах-воин, огромный, зловещий человек-гора, похвалявшийся, что отберет мечи у тысячи прохожих и, с помощью этого, поспособствует перестройке своего храма. Успешно собрав уже девятьсот девяносто девять экземпляров оружия, он как-то ночью стоял в засаде у одного киотосского моста в ожидании своей последней жертвы, как вдруг увидел одинокую хрупкую юношескую фигуру, приближавшуюся в темноте. Юноша беззаботно наигрывал на флейте, на его голову и плечи был наброшен шелковый капюшон, что выдавало в нем храмового служку. Сперва монах не счел этого женственного хлыща стоящим противником, однако, когда они принялись сражаться, стало ясно, что тайные уроки, полученные Ёсицунэ в горах, сделали его неуязвимым. По одной версии Ёсицунэ закончил последний тур схватки великолепным триумфом мастерства над грубой силой, отбросив свой меч и повергнув монаха с комплекцией Гаргантюа на землю с помощью своего веера. В благоговейном трепете перед таким проявлением виртуозности (типичный пример героической жизни, где он «демонстрирует чудеса»), монах предлагает остаться с юношей в качестве преданного сподвижника. Это – Бэнкэй, фигура которого, как самого лояльного сторонника, станет значительной позже, в «упадочный» период жизни Ёсицунэ.

В возрасте десяти лет к Ёсицунэ в руки случайно попадает генеалогическое описание клана Минамото, и он, таким образом, открывает свое истинное положение. С этого момента он полон желанием сражаться с Тайра и отомстить за смерть своего отца; сосредоточившись на этой цели, он уклоняется от принятия заключительных обетов буддийского монаха и с удвоенной силой продолжает свои воинские тренировки. В отличие от Ёритомо, для которого победа над Тайра была только первым шагом на пути установления крепкого военного правительства на востоке под властью Минамото, Ёсицунэ описывается так, как будто с самых ранних лет все мотивы его поступков были прежде всего морального характера: победить врагов, унизивших его клан.

Приблизительно пять лет спустя, с помощью странствующего торговца золотом Ёсицунэ, наконец, смог навсегда покинуть храм и вырваться из-под надзора своих врагов Тайра. После многих приключений, едва избежав смерти, он направился в Осю – отдаленное место в северо-восточной части главного острова, где уже на протяжении нескольких поколений так называемые «северные Фудзивара» (дальние родственники великой придворной семьи) укрепились в качестве полностью независимых правителей, надежно обеспеченные богатством и военной силой. Предводитель их клана Хидэхира предложил молодому человеку свое покровительство, и тот остался там лет на пять в безопасности от преследования войсками Тайра. По легенде, по пути на север Ёсицунэ остановился на почтовой станции для того, чтобы совершить обряд своего совершеннолетия. Поскольку при этом не присутствовал ни один из членов его семьи, он был вынужден совершать этот серьезный церемониал сам. Эта история, безусловно, еще более подчеркивает индивидуализм молодого героя.

По традиции, одной из причин, по которой Ёсицунэ получил столь большую свободу во время жизни в горном храме, было то, что стражи недооценивали его из-за хрупкого сложения и женственного облика, не подозревая, что под этой хрупкой оболочкой скрывается львиный облик. Его физическое сложение, столь подробно описанное в традиционных изложениях, возможно удивит западных читателей, привыкших к героям с несколько более крепкой статью. В «Повести о доме Тайра» он изображен, как «маленький человек с бледным лицом».[167]167
  «Узнать [Ёсицунэ] не составляет никакого труда. Это маленький человек со светлым лицом и с зубами, немного выдающимися вперед.» Хэйкэ моногатари, сер. «Котэн нихон бунгаку дзэнсю», Токио, 1966, с. 345.


[Закрыть] Из некоторых описаний становится ясным, что естественная бледность его кожи подчеркивалась белой пудрой, – привычка, распространенная среди представителей хэйанской аристократии, но не вполне подходящая воину Минамото. В поздних изложениях Ёсицунэ предстает болезненным юношей с прекрасными женственными чертами; контраст между деликатной внешностью и мощной мужественностью, раскрывающейся в его воинской доблести и активных амурных похождениях, является частью очаровательного героического облика.[168]168
  О сексуальности героя см. ниже. См. также о Ёсицунэ, как о фигуре типа Адониса.


[Закрыть]Гэмпэй сэйсуй-ки («Сказание о взлете и падении Минамото и Тайра») – подробная история борьбы этих двух кланов, дает, вероятно, самую верную и реалистичную картину образа Ёсицунэ, описывая его в тот момент, когда он присоединился к силам Ёритомо на востоке, готовящимся к решительному выступлению против режима Тайра: «маленький, бледный юноша с кривыми зубами и глазами навыкате».[169]169
  McCullough, Yoshitsune, p.5.


[Закрыть]

Итак, в возрасте двадцати одного года этот маловероятный кандидат в герои начал свою короткую военную карьеру, проявив за пять лет замечательную одаренность. Типичным примером иронии судьбы, сопровождавшей Ёсицунэ всю его жизнь, явилось то, что в первой кампании его врагами оказались не ненавистные Тайра, но собственный кузен Ёсинака – один из самых знаменитых в Японии бойцов, которого он атаковал по приказу старшего брата и наголову разбил.

Короткая и яркая жизнь Ёсинака во многом является предзнаменованием судьбы самого Ёсицунэ. После головокружительного взлета на гребень славы, когда он вел свои неистовые отряды с гор к первым победам над Тайра, Ёсинака возбудил подозрение и разжег неудовольствие Ёритомо; отчасти причиной этому послужило развязное поведение его войск в Киото, но главным было его собственное независимое поведение и нежелание подчиняться высшим властям. Ёритомо приказал его «строго наказать» (стандартный эвфемизм для тех времен) и с типичным пренебрежением к классовой солидарности использовал для этого своего младшего брата.[170]170
  В период кампании против своего кузена Ёсицунэ пользовался услугами своего дяди и брата наполовину – Нориёри.


[Закрыть] Драматический характер падения Ёсинака подтвердил его героический статус для своего века;[171]171
  Ослепительно красивая молодая жена Ёсинака – Томоэ Годзэн играет в эпосе героическую роль, аналогичную исполняемой знаменитой возлюбленной Ёсицунэ – Сидзука. Она была легендарно красива и храбра, и сопровождала своего мужа во всех кампаниях. Традиционные картины изображают ее сидящей на белой лошади в полном самурайском одеянии, командующей отрядами восточных воинов. В сражении 1184 года, закончившемся для них катастрофой, в котором Ёсинака встретил свою смерть, она была атакована воином геркулесовского сложения по имени Утида Иэёси, но победила его в схватке один на один и отрезала ему голову. Есть несколько вариантов описания того что произошло с ней, этой яростной юной амазонкой, после смерти мужа. Самая распространенная версия гласит, что в возрасте 28 лет она отошла от мира, удалившись в обитель, и молилась за упокой духа Ёсинака; по другому, гораздо менее привлекательному преданию, она стала наложницей одного из его основных противников.


[Закрыть] однако его грубая натура и бесчинства солдатни в столице значительно принизили его образ в глазах народа, дав повод согласиться с решением Ёритомо его уничтожить, – подобного рода оправдание действий было неприменимо в случае с Ёсицунэ, известного своим мягким отношением к гражданскому населению.[172]172
  Когда в конце 1185 года Ёсицунэ оставлял столицу, он запретил своим людям заниматься грабежами и поджигательством, что было обычным делом для уходящих войск. Это произвело большое впечатление на Двор и взволнованное население Киото.


[Закрыть]

Укрепив свое положение командующего, Ёсицунэ рвался развить успех, обрушившись на настоящего противника. Возможность представилась ему месяц спустя, когда он наголову разбил Тайра у берегов Внутреннего моря в сражении при Итинотани. Исход этой знаменитой битвы был предрешен внезапной атакой, в которой Ёсицунэ скакал во главе небольшого кавалерийского отряда по крутой горной тропе (настолько обрывистой, что, как говорили, даже местные обезьяны не решались по ней взбираться) и атаковал укрепления противника с тыла, полностью деморализовав силы Тайра и принудив их бежать на остров Сикоку. Этот маневр был типичным для тактики Ёсицунэ, отмеченной склонностью к рисовке, скоростью и сверхъестественной способностью угадывать ответные ходы противника. Из этих тактических соображений он был готов пойти на значительный риск и, ни минуты не колеблясь, отбрасывал соображения других военачальников, предпочитавших более надежные приемы. Непременный успех, которым сопровождались все его маневры, неизбежно раздражал его более осторожных коллег и вызывал у них зависть, – в этом, безусловно, была одна из причин того, что Ёритомо, надежно утвердившийся в своей отдаленной восточной ставке, стал получать донесения отрицательного характера о своем набирающем силу брате.

Окрыленный своим успехом в Итинотани, Ёсицунэ мечтал продолжить сражение, чтобы не дать Тайра времени восстановить свои силы, однако у Ёритомо уже возникли подозрения. Несмотря на то, что главную роль в убедительном разгроме Тайра сыграл именно Ёсицунэ, почти вся слава выпала на долю Нориёри – его малоэффективного, но послушного сводного брата, облеченного теперь званием главнокомандующего всех западных сил. Ёсицунэ было предписано задержаться в столице, где он и прождал целый год следующей возможности сразиться с Тайра. Он вновь использовал тактику внезапности: бросив вызов яростному тайфуну, пересек Внутреннее море с небольшим количеством войск и с помощью блестящего внезапного маневра обратил в бегство намного превосходившие численностью силы Тайра, укрепившиеся было в Ясима на острове Сикоку. Около месяца спустя, 25 апреля 1185 года, он нанес Тайра последний, сокрушительный удар в крупной морской битве при Данноура, стал хозяином в проливах, отделяющих основной остров от Кюсю. Эта знаменитая победа сделала Ёсицунэ в двадцать шесть лет самым прославленным полководцем Японии. Это было тем более впечатляюще, что силы, которыми он командовал на востоке, не были приспособлены к действиям на море, а также сражались в области, где у Тайра была мощная поддержка. Начало битвы складывалось не в пользу Минамото, однако внезапный прилив в середине дня оказался неблагоприятен для Тайра, и вскоре море (как пишут хроники) окрасилось их кровью, а красные знамена Тайра, подобно кленовым листьям осенью, покрыли поверхность воды. Среди бесчисленных жертв этой катастрофы была вдова Тайра-но Киёмори, бросившаяся в волны, прижимая к груди ребенка – императора Антоку. Объявление о победе, которое Ёсицунэ послал ко двору в Киото, было впечатляюще лаконичным: «Двадцать четвертого дня третьего месяца в час Овцы при Данноура в провинции Нагато… Тайра были уничтожены. Священное Зеркало и Священная Печать в сохранности возвращаются в столицу».[173]173
  Хэйкэ моногатари, с. 353. Священный меч (Кусанаги), вероятно, очутился на морском дне и пропал навсегда.


[Закрыть]