Текст книги "Благородство поражения. Трагический герой в японской истории"
Автор книги: Айван Моррис
Жанр:
Историческая проза
сообщить о нарушении
Текущая страница: 23 (всего у книги 27 страниц)
Бомбы «Оока», будучи самыми драматичными образцами японской самоубийственной тактики в тихоокеанской войне, ни в коем случае не занимали главного места в эпосе камикадзе.[752]752
Подавляющее большинство самолетов, использовавшихся камикадзе во время войны, были обычными летательными аппаратами. Всего было запущено около 100 летающий бомб „Оока“ (Millot, L'Epopee Kamikaze, p.358), и воздействие они оказывали скорее психологическое, нежели практическое.
[Закрыть] История образования соединений смертников как основной части военной стратегии началась приблизительно за полгода до того, когда впервые использовались бомбы «Оока». 17 октября 1944 года японские силы на Филиппинах готовились встретить мощную атаку американцев, а из Токио прибыл вице-адмирал Ониси, чтобы возглавить первое соединение морской авиации в Маниле.[753]753
Уже 6 октября японцы знали (как оказывается – от русских), что следующее большое наступление американцев будет на Филлипины, и у них было более чем достаточно времени приготовиться к этому (Millot, L'Epopee Kamikaze, pp. 58, 96).
[Закрыть] Два дня спустя он посетил Мабалакат – маленький город где-то в пятидесяти милях к северо-западу от столицы, командный пункт 201 авиационной группы. База в Мабалакате стала местом, где произошло одно из самых решающих совещаний времен войны на Тихом океане.
Главное действующее лицо, Ониси Такадзиро, сделал себе имя в самом начале военных действий, когда он сотрудничал со знаменитым адмиралом Ямамото в планировании нападения на Пёрл-харбор. На императорском флоте он и Ямамото были самыми активными сторонниками авиационной тактики как ключа к японской стратегии в Тихом океане, и они работали в тесном сотрудничестве вплоть до внезапной смерти Ямамото в 1943 году.[754]754
Адмирал Ямамото Исороку, главнокомандующий Объединенного военного флота с 1941 по 1943 год, во время войны на Тихом океане был, пожалуй, самым популярным их японских военных лидеров, и не только из-за успешной организации нападения на Пирл Харбор, но поскольку он обладал характером, способным воодушевлять и имел репутацию чистого и искреннего человека. Несмотря на то, что вначале он противился началу военных действий („Симпу“, с. 191), его рассматривали в качестве истинного символа имперского флота, и его внезапная гибель в апреле 1943 года, когда американский истребитель сбил его самолет над Буганвиллем, была грозным знамением. Опасаясь сильного воздействия, которое это известие могло бы оказать на моральное состояние японцев, правительство скрывало его от народа на протяжении более месяца. Уничтожение самолета адмирала Ямамото имело для японцев и еще одно несчастливое значение, поскольку теперь можно было предположить, что американцы раскрыли их код.
Хотя репутация Оннси никогда не была столь же высокой, как Ямамото (превосходившего его по возрасту, званию и, без сомнений, таланту), в характерах их было много общего.
[Закрыть] Сам Ониси летал на всех-типах воздушных аппаратов; на первом, удачном этапе войны он осуществлял личное, командование в качестве начальника штаба сил наземного базирования воздушными операциями в районе Филиппин и морским сражением у Малайского архипелага. Когда в 1944 году ситуация для Японии стала критической, он был назначен на главную должность в департамент авиации Министерства боеприпасов, и вскоре осознал безнадежную отсталость своей страны в производстве летательных аппаратов по сравнению с неограниченными возможностями противника. Подобно Ямамото, он обладал изощренным и находчивым умом и без сомнения именно в то время стал искать новую форму авиационной стратегии, которая могла бы возместить колоссальную разницу в ресурсах Японии и США.
Относительно центральной роли, которую играл в конце войны вице-адмирал Ониси, известно чрезвычайно мало. На немногих опубликованных фотографиях изображен крупный, с добрым выражением лица мужчина, с чертам округленными и несколько отекшими. Он, безусловно, не походит на непроницаемых, мрачного вида японских офицеров, глядящих на нас с большинства фотографий того времени. На императорском флоте это была противоречивая фигура с репутацией «одиночки», как и у адмирала Ямамото. Небогатый политик, грубоватый, прямолинейный, бескомпромиссный, он был наделен той простосердечной искренностью, которая столь часто характеризовала героев-нонконформистов японской истории. Подобно Сайго Такамори и более ранним представителям традиции, он подчеркивал важность решительных действий в противовес говорильне, превосходство силы духа над умопостроениями.[755]755
„Он ценил людей действия, – пишет капитан Иногути, – людей, относительно которых можно быть уверенным, что они воплотят слова в дела. Он недолюбливал тех, кто просто говорил или спорил на бумаге, не стараясь хоть что-то совершить. При разговоре с ним у всех было чувство, что его проникающий в самую душу взгляд читает самые потаенные мысли“ (Иногути, с. 183).
[Закрыть] Опять-таки, подобно Сайго, он был известен, как мастер каллиграфии; он был умелым (хотя и не особенно одаренным) сочинителем трехстиший хайку.
За мягкой внешностью Ониси скрывалась жесткость человека, много требовавшего от других, но еще больше – от себя. Он был отмечен за свою кипучую энергию и храбрость, граничившую с безрассудством: вице-адмирал Ониси был первым в Японии военным, прыгнувшим с парашютом; часто во время войны он подвергал себя реальной опасности. Практически во всех отношениях он был идеальным лидером для организации стратегии камикадзе.
Хотя Ониси и был признан первым офицером в морской авиации, в коридорах власти он был далеко не столь популярен. Из-за его резкого, даже несколько нетактичного поведения, многие считали его агрессивным, грубым, даже опасным, – типичный выступающий гвоздь, требующий крепкого удара по шляпке.[756]756
Вице-адмирал Такаги Сокити дал ему прозвище „глупый адмирал“ (гусё), и вплоть до самого окончания войны это неблагозвучное слово часто использо валось его недоброжелателями в высших военно-морских кругах (Кусаянаги. Токко-но сисо, Токио, 1972, с.21). Говорили, что непочтительная, неортодоксальная манера поведения Ониси вызвала подозрения премьер-министра генерала Тодзё (Кусаянаги, с. 25).
[Закрыть]
Однако, среди своих людей, особенно молодых пилотов, его, похоже, любили, а он поддерживал такое к себе отношение, утверждая их в качестве «сокровища нации», объявив своим красивым каллиграфическим стилем, что «Чистота юности возвестит приход Божественного Ветра».[757]757
Иногути, с. 180–81.
[Закрыть]
Это были молодые люди, чьи намеренные и систематические самопожертвования он предложил на совещании 19 октября. Адмирал устал и плохо себя чувствовал, когда добрался до штаба командования в Мабалакате; необычность совещания, вероятно, только добавила напряжения. Обращаясь к собравшимся офицерам он стал вновь перечислять слишком известные факты о недостатках материальных ресурсов в Японии.[758]758
Для тех читателей, которые слишком молоды (или слишком стары), чтобы представить себе общую военную ситуацию конца 1944 года, данное примечание может быть полезным. С триумфального начала в Пирл Харбор и до сражения у Мидуэя (июнь 1942 года), военные действия шли с подавляющим успехом японцев – гораздо успешнее, чем говорили их самые оптимистические прогнозы. За шесть месяцев они поставили под свой контроль огромную территорию, простиравшуюся от Алеутских островов на севере до Новой Гвинеи на юге, от Индо-Бирманской границы на западе до островов Гилберта на востоке. Поражение при Мидуэе (знаменательное название – букв. „середина пути“) явилось поворотным пунктом. Только в одном бою имперский флот потерял не менее четырех авианосцев, и уже никогда не оправился от удара. После этого противник стал добиваться успеха в сражении за сражением, хотя зачастую и самой тяжелой ценой. В то время как истинные факты скрывались от народа до самого конца, правительство и военные руководители совершенно очевидно знали, что растущий материальный дисбаланс между ними и противником ведет Японию в опасном направлении. По мере того, как с каждым месяцем ситуация на Тихом океане все ухудшалась, стало ясно, что в каком-то пункте придется держать последний рубеж обороны. Им стали Филиппинские острова, которые американцы вознамерились оккупировать в конце октября 1944 года. Сохранить Филиппины было крайне необходимо: японские руководители сделали совершенно правильный вывод, что потеря этих стратегически важных островов будет знаменовать собой проигрыш войны на Тихом океане. 17 октября, в день прибытия на Филиппины вице-адмирала Ониси, головные части американских сил вторжения высадились на острове Салутан у входа в залив Лейте; одновременно мощная армада американских кораблей собралась в Филиппинском море с целью вернуть острова. Для предупреждения вражеских действий, крупные силы специального назначение под командованием адмирала Курита атаковали американские корабли в заливе Лейте.
Битва в заливе Лейте – крупное сражение, состоявшее их четырех основных боев – была одной из самых жестоких на море за всю мировую историю (см. Samuel Eliot Morison, Leile. Boston, 1958). Она началась в середине октября, и ее результат был полностью противоположен предполагавшемуся. Второй флот адмирала Курита, в который входили главные военно-морские силы Японии в этом регионе, был уничтожен. Являя собой как бы символ случившегося несчастья, „Мусаси“ – один из двух японских гигантских линкоров, на которые возлагалось так много надежд, был неисправимо поврежден; когда он начал медленно погружаться, его командир адмирал Инокути совершил харакири во искупление этой потери. Это эпическое сражение стало свидетелем первого использования организованных отрядов камикадзе, поднявшихся с Мабалаката 25-го, однако было уже слишком поздно, чтобы хоть как-то повлиять на события. В конце дня японцы потеряли еще два линкора, а еще раньше все четыре их авианосца были потоплены вместе с многочисленными крейсерами и эсминцами. Катастрофа в заливе Лейте ознаменовала фактическое прекращение существования имперского флота в качестве боевой силы оперативного реагирования; этот факт, совместно с быстрым исчерпанием запасов бензина и крайней нехваткой самолетов, означал, что впервые со времен Кублай-хана японские острова стояли перед лицом возможного успешного вторжения, что и убедило таких людей, как Ониси и Угаки в том, что лишь необычная, то есть самоубийственная тактика может противостоять превосходящим американским силам.
[Закрыть] Поставив кажущуюся неразрешимой проблему, он предложил идею, формировавшуюся в его сознании в последние месяцы: «По моему мнению, есть лишь один способ стать уверенными, что наши недостаточные силы будут эффективными в максимальной степени. Это – образовать боевые подразделения из истребителей „Зеро“, оснащенных 250-килограммовыми бомбами, каждый из которых должен врезаться во вражеский авианосец… Что вы об этом думаете?»
Капитан Иногути – старший офицер из присутствовавших на совещании, так описывал этот момент: «Глаза адмирала буравили нас через стол. Некоторое время никто не говорил ни слова, но слова адмирала высекли искру в душе каждого из нас.» Решение надо было принимать немедленно, поскольку время быстро истекало. Ответственность перешла к командиру Тамаи, старшему офицеру 201-го авиасоединения, который извинился и вышел из комнаты с целью оценить возможную реакцию самих пилотов. Тамаи вскоре вернулся и сообщил: «Облеченный полной ответственностью перед командованием, я целиком разделяю мнение, выраженное адмиралом; 201-е авиасоединение поддержит его предложение. Могу ли я просить вас оставить на наше усмотрение формирование таранного подразделения?» Ни у кого из присутствовавших офицеров не было возражений. Решение прибегнуть к тактике организованных самоубийств было принято в течении нескольких минут, однако его психологическая основа закладывалась на протяжении многих веков. Менее, чем через неделю первые самолеты с камикадзе поднялись с Мабалаката, чтобы атаковать американский флот. Капитан Иногути так заканчивает описание совещания: «Я хорошо помню выра жение лица адмирала Ониси, когда он молча кивнул в знак согласия. В нем читалось облегчение с некоторым налетом грусти.» Ониси действительно был «отцом» соединений камикадзе, однако в отношении своего «потомства» его обуревали смешанные чувства. Конечно, он знал, что при обычной тактике не оставалось ни малейшего шанса остановить врага. К тому же он придавал особое значение «духовному» аспекту операции, совершенно вне зависимости от того, какой практический эффект она могла принести. В речи, сказанной несколькими месяцами позже перед первым отрядом камикадзе на Тайване, он заявил: «Даже если мы будем побеждены, благородный дух атакующих групп камикадзе убережет нашу страну от разрушения. Без такого духовного настроя за поражением непременно последует разрушение.[759]759
18 января 1945 года, в Тайнане. Иногути, с. 123. Примерно в то же самое время он заметил в разговоре с корреспондентом газеты, что, даже если Япония не сможет выиграть войны, память о тех молодых людях, которые пожертвовали собой ради страны (сэйнэн-тати га кокунан-ни дзюндзитэ), сохранит Японию и японцев от уничтожения. Кусаянаги, Токко-но сисо, с. 17.
[Закрыть]»
Такие слова, произнесенные командующим офицером в период, когда «пораженчество» рассматривалось в качестве одного из тягчайших преступлений, могут показаться неким поразительным сантиментом, однако их, безусловно, следует отнести к японской героической традиции, ставившей искренность намерений выше практической действенности. В то же время, нам известно, что Ониси рассматривал операции с участием камикадзе скорее в качестве трагической необходимости, нежели как источник удовлетворения. Однажды утром вскоре после формирования первых подразделений, отсиживаясь в укрытии во время воздушного надета вместе с капитаном Иногути, он припомнил, что похожая тактика рассматривалась и ранее, но что тогда он отказался прибегнуть к ней. «Во время взрывов пулеметных очередей он неотрывно глядел в стенку, а затем продолжил: „Тот факт, что [сейчас] нам приходится прибегнуть [к этому методу] показывает, сколь бедна была наша стратегия с самого начала.[760]760
Иногути, с. 70, и Millot, L'Epopee Kamikaze, p. 143
[Закрыть]“ Тут Ониси замолчал, а затем заметил: „А вы знаете, ведь это – отклонение от правильных методов командования“».[761]761
„Симпу“, с. 94. Японское выражение тосоцу-но гэдо (букв. „отклонение от общего“) была переведена как „unorthodox command“ (Inoguchi, p. 70) и еще более свободно – „un precede monstrueuse“ (Millot, L'Epopee Kamikaze, p. 143).
Как и самого Ониси, капитана Иногути устрашила идея самоубийственной тактики, когда она была предложена на начальном этапе войны; он заявил, что „за подобную бесчеловечность придется отвечать перед небом“ (Иногути, с. 170). Теперь, однако, он уже был уверен, что подобные методы оправданны, поскольку в данном затруднительном положении у Японии нет иного выхода.
Командующий Накадзима, лично отдававший много приказов о вылете камикадзе из Мабалаката, никогда не забывал о необычности подобной тактики. „Мои приказания о вылете, – писал он, – являлись всего лишь функционированием внутри системы, а мое присутствие в этой системе было так же лишено рациональности, как и сама система“ (Иногути, с. III). Однако, как мы знаем из истории японских героев, во времена кризисов резонность была далеко не главным критерием.
[Закрыть]
Если даже Ониси – основное ответственное лицо, инициатор самоубийственной стратегии, высказывал подобные колебания, то что удивляться тому, что и у других военных руководителей не столь высокого ранга были свои сомнения. Императорская ставка хотя и дала официальное одобрение созданий подразделений камикадзе, однако относилась к этому плану с недоверием. Разумеется, дело было не в каких-то сомнениях гуманистического характера; наличествовало откровенно скептическое отношение к Ониси и недоверие к его новой тактике, однако прежде всего оно проистекало из того, что эта новая тактика шла заметно вразрез к ортодоксальным принципам и установкам, основывавшимся на положении об «огромных кораблях и гигантских пушках» (тайкан-кехо-сюги).[762]762
Кусаянаги, „Токко-но сисо“, с. 37–39. Относительно различных реакций в Высшем Командовании на энтузиазм летчиков в отношении идеи с камикадзе Милло дает следующий комментарий:
„Это спонтанное добровольчество было одновременно и возвышенно, и волнующе. Возвышенно, так как демонстрировало восхотительную ватриотическую веру и решимость; оба эти качества были живительными в те трудные времена. Это было также и волнующим, потому что грозило выйти из берегов иерархических структур.“ (L'Epopee, p. 264).
В газетном интервью генерал-лейтенант Ватанабэ Сэй, служивший во время войны командиром морского отряда специального назначения, сказал, что вначале военные упорно выступали против тактики камикадзе: „Мы не видели смысла в потерях жизней и ценного оборудования… Летчики-камикадзе возникли из-за суровой необходимости.“ „Stars and Stripes“, 20th July 1968.
[Закрыть]
С течением месяцев, когда атаки камикадзе стали повседневной практикой ведения военных действий, у японских руководителей все более крепла уверенность в их необходимости. Практические преимущества были очевидны. Теперь, когда имперский флот оказался искалеченным, а воздушные силы быстро сокращались, нашелся способ, позволявший пилотам с минимальным опытом, летая практически на любых воздушных аппаратах, нанести ущерб – а, может быть, даже и потопить – кажущиеся неуязвимыми авианосцы – снову американской угрозы с моря. Молодым людям следовало всего лишь подняться в воздух на том самолете, что был под рукой, следовать за своим ведущим в этом полете в один конец, а затем направить свои смертельный груз прямо в цель. Основными к ним требованиями были: молодость, быстрая реакция и, прежде всего, – решимость; в особых же способностях или тщательном обучении необходимости не было. Американцы, будучи неподготовленными к столь необычным методам, не изобрели еще противовоздушных орудий, способных уничтожать самолеты, когда они пикировали на полной скорости, поэтому им приходилось импровизировать, прибегать к маневрированию зигзагом и другой тактике, которая также была далека от совершенства. Присутствовал также и психологический элемент. Военным руководителям Японии удалось себя убедить, что враг будет устрашен силой духа камикадзе. Как оказалось, они сильно недооценили возможность американской реакции и переоценили деморализующее воздействие как «Оока», так и другого «самоубийственного» оружия. Однако в последней отчаянной фазе войны идея того, что японский дух (ямато-дамасии) явится козырной картой, которая перевесит материальную силу врага, стала элементом веры. Так, в своем обращении к войскам на Окинаве генерал Усидзима настаивал на том, что их основная сила заключается в моральном превосходстве. А та легкость, с которой молодые добровольцы камикадзе были готовы принести в жертву свои жизни, служила как бы драматическим свидетельством этого предполагаемого превосходства.
Первоначальные сомнения руководителей на высоких постах безусловно не разделялись пилотами на Филиппинах, ответивших на призыв Ониси с немедленным энтузиазмом. Сообщали, что все до одного военнослужащие 201-го авиационного соединения вызвались вступить в новообразованный отряд камикадзе с пылким нетерпением; и, хотя аутсайдерам и позволительно задуматься над тем, что случилось бы с тем гипотетическим пилотом-отступником, который предпочел бы продолжать обычные вылеты, относительно общей реакции сомнений нет. Как только стало ясно, что кандидатов для самопожертвововаия предостаточно, следовало избрать командира первой, исторической миссии. Капитан Иногути и старший офицер 201-го соединения остановили свой выбор на отчаянном лейтенанте Сэки, который часто вызывался участвовать в опасных вылетах, – молодого человека немедленно вызвали. Описание происходившего, сделанное Иногути, проникнуто напряженностью атмосферы того времени:
Ночь на, Филиппинах была темной и тихой. Мы сидели в шезлонгах в комнате для офицеров; звук шагов человека, поднимавшегося по ступеням, постепенно утих. Я думал о Сэки, который крепко спал, о том, что ему могло сниться. Раздались быстрые шаги по ступенькам, и в проеме дверей появилась высокая фигура лейтенанта. Он явно спешил – его куртка была не до конца застегнута. Он обратился к командующему Тамаи:
«Вы меня вызывали?»
Молодого человека пригласили сесть, и он опустился на стул лицом к нам. Тамаи похлопал его по плечу и сказал: «Сэки, адмирал Ониси лично посетил 201-е авиасоединение, чтобы представить план, имеющий громадное значение для Японии. План состоит в том, чтобы обрушить наши истребители „Зеро“, нагруженные 250-килограммовыми бомбами, на палубы вражеских авианосцев. Ваша кандидатура предложена в качестве командира атакующего подразделения. Что вы об этом думаете?»
Когда командующий Тамаи закончил, на глазах его были слезы.
Какое-то время ответа не поступало. Уперев локти в стол, зажав голову в руках, сжав губы и закрыв глаза, Сэки сидел без движения в глубокой задумчивости. Одна секунда, две секунды, три, четыре, пять… Наконец он пошевелился, медленно провел пальцами по своим длинным волосам. Затем он спокойно поднял голову и заговорил:
«Вы обязательно должны разрешить мне это». В его голосе не было и малейшей дрожи.
«Благодарю вас», – сказал Тамаи.
Всю следующую неделю шли лихорадочные приготовления отрядов камикадзе в Мабалакате, прорабатывались мельчайшие детали их первого вылета, намеченного на 25 октября. По мере того, как новости распространялись среди других пилотов, срочно формировали другие отряды, особенно в составе Второй воздушной армии, где менее чем за неделю удалось создать несколько собственных ударных отрядов. На этом раннем этапе основная инициатива и детали планирования вырабатывались самими пилотами, а основная роль старших офицеров закдючалась в координации и наблюдении за развертыванием новой тактики. Ранним утром 25-го числа два с лишним десятка человек, отобранных для первой атаки с Мабалаката, быстро позавтракали и выстроились на летном поле, лейтенант Сэки – на шаг впереди остальных, чтобы выслушать первое и последнее наставление от вице-адмирала Описи. По описанию Иногути, адмирал был бледен; когда же он начал говорить, его голос звуча медленно и взволнованно:
«Япония находится в большой опасности. Спасение нашей страны сейчас вовсе не в руках государственных министров, генерального штаба или командиров низшего звена вроде меня. Оно может прийти лишь от воодушевленных молоды людей, таких как вы. Поэтому, от имени сотен миллионов наших сограждан, я прошу у вас этой жертвы и молюсь за ваш успех.» Он умолк на мгновение, затем с усилием взял себя в руки и продолжил: «Вы уже – боги, безо всяких земных желаний… Я буду наблюдать за вашими стараниями до конца и сообщу о том, что вы совершите, при дворе. В этом вы все можете быть уверены.» Его глаза были полны слез, когда он закончил: «Прошу вас сделать все возможное.[763]763
Иногути, с. 19 и „Симпу“, с. 48–49. „Сто миллионов“ стало устоявшейся гиперболой с сильными патриотическими ассоциациями. Ср. популярный лозунг военного времени, авторство которого приписывается неистовому генералу Араки: „сто миллионов сердец, бьющихся как одно“ (итиоку иссин).
[Закрыть]»
Непосредственно перед взлетом лейтенант Сэки вытащил из кармана ком смятых банкнот и передал их стоявшему рядом офицеру, попросив отослать деньги в Японию в фонд строительства новых самолетов.[764]764
Кусаянаги, Токко-но сисо, с. 15–16. Когда эти банкноты (всего на сумму около 2000 иен) пришли в токийское Министерство военного снаряжения, министр Фудзивара взял одну из них в руку и не скрываясь заплакал.
[Закрыть] Несколько минут спустя двадцать четыре пилота отправились в полет, из которого не было возврата. Самолет Сэки летел впереди, – он должен был первым поразить свою цель. Несчастной жертвой стал американский эскортный авианосец «Сент Ло», который, пораженный в летную палубу еще одним самолетом-самоубийцей, затонул после серии взрывов, произошедших внутри корпуса.[765]765
Детали и фотографии см. у Morison, Leyte, p. 302, орр. Взрывы торпед и бомб на борту „Сент Ло“ были столь сильными, что целые секции летной палубы и некоторые самолеты подняло в воздух на десятки метров.
[Закрыть] В этот первый день, самый успешный во всей истории операций камикадзе, – шесть других эскортных авианосцев США были поражены самолетами-самоубийцами и получили повреждения.[766]766
Подробное описание и редкие фотографии приведены у Иногути, с. 56–71. Атака камикадзе 25 числа была лишь частью гиганской битвы в заливе Лейте. Ониси безуспешно пытался отсрочить обреченный выход сил специального назначения под командованием адмирала Курита до тех пор, пока летчики камикадзе не попытаются нанести удар по противнику, однако на следующий день было уже слишком поздно, чтобы предотвратить несчастье (Иногути, с. 71). В своем описании сражения в заливе Лейте Toland (Rising Sun, pp. 546-72) пишет (с. 568): „Группа камикадзе под командованием Ониси была создана специально для поддержки рейда Курита в залив Лейте“. Это несколько неверно, поскольку Ониси сформировал несколько подобных групп, а его уверенность в том, что тактика самоубийств оставалась единственной для Японии надеждой, имела гораздо более далеко идущие последствия, нежели какое бы то ни было военное действие на Филиппинах или в другом месте.
[Закрыть] Сенсационные новости об этой атаке – единственном успехе Японии во времена непрестанных поражений – были немедленно переданы в Токио и доведены до сведения императора. Его реакция, судя по сообщениям Ониси и членов соединений камикадзе, была типично неопределенной. Капитан Накадзима описывал сцену в Мабалакате, когда он приказал всем своим подчиненным собраться на командном пункте:
Когда они собрались, я увидел, сколь высок их духовный подъем, несмотря на круглосуточное напряжение всех сил. Держа в руке [телеграфное сообщение вице-адмирала Ониси], я обратился к ним: «Сообщаю вам слова Его Величества, узнавшего о результатах, достигнутых Специальным ударным соединением камикадзе.» Все вытянулись по стойке смирно, и я зачитал послание адмирала Ониси: «Узнав об этой атаке. Его Величество сказал 'НАДО ЛИ БЫЛО ПРИБЕГАТЬ К ТАКОЙ КРАЙНОСТИ? ХОТЯ, БЕЗУСЛОВНО, ОНИ СДЕЛАЛИ ХОРОШУЮ РАБОТУ'. Слова Его Величества предполагают, что он глубоко озабочен… Нам следует удвоить наши усилия, дабы лишить Его Величество подобных забот. В этом я дал торжественное обещание.[767]767
Иногути, с. 64. Я слегка изменил перевод послания императора, в котором в версии г-на Пино было пропущено достаточно важное слово но. Императорское послание цитируется в „Симпу“, с. 90, следующим образом: СОНО Ё-НИ МАДЭ СЭНЭБА НАРАНАКАТТА КА. СИКАСИ ЁКУ ЯТТА.
[Закрыть]»
Очевидно, что сам Ониси интерпретировал комментарий императора, как критику этой новой тактики.[768]768
„В ту ночь, – писал командующий Накадзима (Иногути, с. 64), – мой друг капитан Иногути, только что вернувшийся из Манилы, сказал мне: – Услыхав о словах императора в Маниле, адмирал Ониси был чрезвычайно расстроен. Я думаю, что адмирал понял комментарий Его Величества, как критику командующего, ответственного за данные операции“.
[Закрыть] Сомнения, которые он вывел из императорских слов, прозвучали эхом его собственных ранних колебаний относительно методов специальных ударных отрядов; вероятно, они предстали с болезненной яркостью перед ним, когда пришло время совершать собственное медленное и мучительное самоубийство.[769]769
Ср. чувство вины генерала Ноги в отношении императора Мэйдзи, преследовавшее его всю жизнь.
[Закрыть]
Каковыми бы ни были те мысленные оговорки в сознании императора относительно камикадзе, на этой стадии развития не могло быть и речи об отмене столь многообещающего предприятия. В первые недели после той атаки пилоты на Филиппинах установили постоянную процедуру формирования отрядов камикадзе. Именно в это время были зафиксированы номенклатурные названия новых типов оружия. Многие из принятых наименований заслуживают рассмотрения из-за своих символических соотнесенностей. Предыдущие атаки самоубийственного характера в ходе войны проводились по личной инициативе, спонтанно, и обозначались довольно буквальными, даже грубыми терминами типа «попадание телом», «снаряды из плоти» и «взрывание себя[770]770
Tauamapu, никудан, дзибаку. Сперва летчик-самоубийца обозначался выражением дзибаку когэки хикоси (букв. „самовзрывающийся атакующий летчик“).
[Закрыть]». Однако, теперь, когда намеренное самоуничтожение стало официально признанным в качестве части общей японской стратегии, почувствовалась необходимость в чем-то более впечатляющем и высоком. В одну из ночей после исторического совещания в Мабалакате двое офицеров, подчиненных вице-адмирала Ониси пришли к нему в комнату. Одним из них был капитан Иногути, который и описал эту сцену:
Я поднялся наверх, где отдыхал адмирал Ониси, чтобы доложить об окончании формирования соединения. Я постучался и открыл дверь.
Электричество в комнате было выключено, однако свет от звезд проникал в окно, и я мог видеть очертания застеленной кровати, стоявшей у двери. На протяжении нескольких часов, прошедших после совещания, адмирал Ониси оставался в неосвещенной комнате наедине со своими мыслями и тревогами.
Когда я начал доклад, он встал: «Для специальной миссии отобраны 23 человека, их командиром назначен лейтенант Сэки из Академии. Поскольку это – особая операция, мы хотели бы, чтобы вы [дали название] отряду. Командующий Тамаи и я предлагаем назвать его Отряд „Симпу“».[771]771
Предложение было внесено двумя капитанами – Иногути и Тамаи. Иногути, с. 13.
[Закрыть]
Слово симпу («божественных ветер») относилось к тайфунам, внезапно, налетевшим в 1274 и 1281 годах, которые (в соответствии с традицией) спасли' Японию от монгольского вторжения. Попытка нападения в ХШ веке была самой серьезной угрозой, которой страна подвергалась в прошлом.[772]772
Нашествие Кублай-хана в 1281 году (произошедшее через семь лет после первой неудачной попытки), проводилось объединенными армиями общей численностью в 150 тысяч человек – крупнейшим экспедиционным корпусом за всю мировую историю войн. Много факторов способствовало его провалу (например неспособность китайских и корейских войск создать единый фронт после высадки на Кюсю и эффективность японской оборонительной стены), однако решающим ударом по монголам, безусловно, стал тайфун. Японские религиозные институты – как синтоистские, так и буддийские – немедленно приписали себе заслугу божественного вмешательства, которое представлялось ими в качестве ответа на все те моления, что возносились в храмах и святилищах в самое критическое время. Однако, как говорится, „опасность прошла и все страхи забыты“, и правительство Бакуфу в Камакура весьма скупо раздавало награды. В самое кризисное время тогдашний император Камэяма возносил моления в великом святилище Исэ и, как передают, обещал принести себя в жертву, дабы отвести опасность от нации; ему, однако, никогда не напоминали об этом обещании. Locus classicus фразы „божественный ветер“ – отрывок из „Нихон секи“, первой официальной хроники (720), включающий стихотворение легендарного императора-основателя Дзимму-тэнно:
Камикадзэ-ноИсэ-но уми-ноОоисия…(„На огромных скалахМоря Божественного Ветра в Исэ…“) Здесь слово камикадзэ является макура-котоба („словом-подушкой“, условным эпитетом), ассоциируемым с Исэ. В конце ХШ века Великое Святилище в Исэ стало особенно важным в качестве центра молений за спасение страны от монгольского нашествия, и, возможно, по этой причине тайфуну, сыгравшему решающую роль, дали название клмикадзэ, традиционно соотнесенное с Исэ.
[Закрыть] В 1944 году возникла новая и еще более серьезная опасность, и точно так же, как японцы когда-то молились о божественном вмешательстве и были спасены штормом, уничтожившим вражеский флот, так и теперь, шесть с половиной веков спустя, они вновь искали помощи небес, проявляя себя в жертвенной искренности молодых людей, готовых пасть вместе со своими самолетами на вражеские корабли, дабы охранить свою осажденную родину от вражеских орд. Признав это наименование воодушевляющим и исторически допустимым. Ониси немедленно его принял. Вначале термин симпу относился исключительно к воздушным ударным силам под его командованием на Филиппинах, однако, по мере распространения новой тактики, его стали употреблять шире.[773]773
Когда в имперской армии были организованы отряды самоубийц, они отделяли себя от эквивалентных морских, используя наименование симбу („взмах саблей“), которое звучало почти так же, но записывалось совершенно иными иероглифами. Поскольку, все же, отряды самоубийц оставались прежде всего орудием, применяемым на море, слово симпу было всегда более употребимым.
[Закрыть] В то время пилотов-самоубийц ни разу не назвали «камикадзе». Это слово, ставшее столь популярным на Западе, а также достаточно ходовым в Японии, употребляясь в отношении горнолыжников, водителей такси и тому подобных сорвиголов, представляет собой иное прочтение двух иероглифов,[774]774
Возможно, это может служить комментарием к тому, что система ценностей в Японии последнее время изменяется, но слово „камикадзе“ стало использоваться для определения предприятий глупых и в каком-то смысле донкихотских, а вовсе не опасных. В редакционной статье газеты „Асахи“ от 30 августа 1973 года, озаглавленной „Японцы ищут в озере Лох Несс“, критиковалась крупномасштабная экспедиция, в которой были задействованы подводная лодка, сонары и подводное телевидение, предпринятая затем, чтобы выяснить – существует ли в действительности пресловутое чудовище: „Если уж они собрались потратить 150 миллионов иен, нельзя ли было придумать что-либо более умное? Исследовательская экспедиция камикадзе с горой оборудования, привезенного из дальней Японии в целях рекламы, должна быть очень раздражающей и неприятной для жителей окрестностей Лох Несс.“
[Закрыть] в «китайском» произношении звучащих как «симпу». В слове «камикадзе» не было той серьезности и достоинства, которые содержались в его «китайском» эквиваленте, поэтому для героических времен 1944 и 1945 годов оно было совершенно неприемлемо.[775]775
В данном случае дихотомия практически та же, что и между вульгарным харакири и важным сэппуку. В своих собственных описаниях я предпочитаю использовать „камикадзе“ и „харакири“, поскольку эти слова известны западному читателю, и даже стали частью нашего словаря и, следовательно, представляется несколько претенциозным настаивать на „симпу“ и „сэппуку“.
Некоторые авторы (например Nagatsuka, J'etais un kamikaze, Paris, 1972, р. 215) предполагают, что термин „камикадзе“ был популяризирован впервые солдатами нисэй американской армии, однако я не нашел ни одного подтверждения этой теории.
[Закрыть]
Новое название было впервые официально употреблено в приказе от 20 октября: «201 воздушное соединение образует специальную ударную группу и уничтожит, либо, по возможности, выведет из строя 25 октября авианосные силы противника в водах к востоку от Филиппин. Группа будет называться Ударные силы „Симпу“…[776]776
Иногути, с. 13. Я только изменил перевод слова тай с „подразделения“ на „силы“.
[Закрыть]» Полное название звучало «Особый Ударный Отряд Божественного Ветра» [Симпу токубэцу когэкитай], обычно сокращавшийся до «Особые Ударные Силы» [Токкотай]. Слово «особые» в данном случае служило эвфемизмом, заменявшим более точное – «самоубийственные».[777]777
Слово токко впервые употребил капитан Дзё Эйитиро – старый приверженец самоубийственных тактик. Капитан Дзё, служивший военно-морским атташе в Вашингтоне, а позже – советником императора, командовал авианосцем „Тиёда“, потопленным американскими самолетами 25 октября 1944 года, и ушел на дно вместе со своим кораблем.
[Закрыть]
Названия первых четырех воздушных атак также содержали символические ассоциации, подобно слову симпу, подчеркивая эмоциональную и культурологическую связь с прошлым в которым начали применяться столь неортодоксальные методы ведения военных действий. «Ударные силы, – говорилось в приказе от 20 октября, – должны быть разделены на четыре отряда, обозначенных следующим образом: Сикисима, Ямато, Асахи и Ямадзакура.[778]778
Иногути, с. 13.
[Закрыть]» «Сикисима» (отряд под предводительством лейтенанта Сэки, который потопил «Сент Ло») – старое поэтическое название Японии; «Ямато» – еще одно традиционное название страны с сильными патриотическими ассоциациями (отраженными, к примеру, в прототипическом имени героя Ямато Такэру), «Асахи» – восходящее Солнце; «Ямадзакура» – цветы дикой вишни, столь важные в самурайской символике. Эти четыре слова составляют костяк стихотворения знаменитого поэта-националиста ХУШ века:
«Цветы дикой вишни, – комментировал лейтенант Нагацука, камикадзе-доброволец, – распространяли свое сияние, а затем безо всяких сожалений опадали, – точно так же и мы должны быть готовы умереть без сожалений ради Ямато – таково значение этого стихотворения».
Традиционный образ цветов вишни стал позже применим к управляемым бомбам, которые стали производиться несколько месяцев спустя. Многие другие названия и термины в словаре самоубийственной тактики имеют исторические коннотации, в частности с Кусуноки Масасигэ – неудачливым героем-роялистом XIV века. Так, герб Масасигэ – цветок хризантемы кикусуй дал свое имя нескольким группам специального назначения и большому количеству индивидуальных операций; позже это стало общим термином для практически всех наземных, морских и воздушных операций в Битве за Окинаву, которая все более и более принимала характер кульминации самоубийств.
На Филиппинах операции камикадзе были стандартизированы с удивительной быстротой, и вплоть до конца войны все связанные с ними процедуры практически в точности соответствовали правилам, разработанным в то время. Несмотря не неистовость природы этой тактики, в ее проведении не было ничего хаотичного или небрежного. Как правило, пилоты, избранные для очередной самоубийственной миссии, оповещались за один день, хотя иногда известия приходили к ними раньше. Зачитывание имен вызывало сильные эмоции. Немногие избранные знали, что наступил их великий момент в жизни, и теперь можно было ощутить себя полноценными героями, «богами без земных желаний»; другие же пилоты, ожидавшие назначения для такого же самопожертвования, и принужденные теперь ждать, часто реагировали с горькой, даже истерической неудовлетворенностью. Обычно те, кто готовился к отправлению, уже заканчивали свою короткую тренировку и технические приготовления, и в последний день или дни они спокойно оставались в казармах, читали, играли в карты, слушали музыку, писали свои последние письма и прощальные стихотворения. Пилоты редко достигали возраста вступления в брак; те же немногие, у кого были жены, обычно дисквалифицировались для самоубийственных операций. Последние послания их почти всегда были адресованы родителям, иногда они добавляли некоторые личные пожелания, а также, в соответствии с самурайской традицией отправления в последний бой, вкладывали в конверт прядь волос и обрезки ногтей – все, что должно было остаться для их похорон.
Лейтенант Нагацука – один из немногих оставшихся в живых, описывает сцены в казарме, когда он и его товарищи получили приказ о вылете следующим утром. После спора в приподнятом настроении о том, что с ними станет после смерти, Нагацука вернулся к себе на койку и попытался составить свое последнее письмо. Жить оставалось девять часов – так, по крайней мере, он думал. Некоторое время он был охвачен воспоминаниями прошлого и не мог собраться с мыслями. Затем он взял кисть:
«„Мои дорогие родители, [завтра утром] 29 июня 1945 года в семь часов я оставлю эту землю навсегда. Ваша огромная любовь ко мне заполняет меня всего, вплоть до последнего волоска. Именно поэтому так трудно мириться с мыслью, что с исчезновением моего тела исчезнет и эта нежность. Но мною движет долг. Ото всей души прошу вас простить меня за то, что я не смог исполнить все свои сыновние обязанности. Пожалуйста, передайте мою благодарность всем, кто выказывал ко мне дружеские чувства и был ко мне добр. Дорогие сестры, прощайте. Теперь, когда у наших родителей, больше не будет сына, вы должны оказывать им все возможное внимание, покуда они живы. Оставайтесь всегда добрыми и достойными имени японских женщин.“
Мне хотелось писать и писать без конца, но вместо этого я просто написал свое имя и поставил дату: „10 часов утра, 28 июня 1945 г.“ Я вложил в конверт свое завещание вместе с бумажкой, в которую были завернуты „прядь“ волос и обрезки ногтей. Заклеив его, я понял, что все кончено.»
Перед сном пилоты обычно собирали свои деньги, книги и другие личные принадлежности, которые им были не нужны в полете и дарили их остающимся друзьям. Свою последнюю ночь большинство из них спало мирно. Просыпались они вскоре после рассвета, тщательно умывались и в последний раз надевали лётные костюмы; вокруг шлемов они повязывали кусок белого полотна, украшенный (в зависимости от подразделения) рисунком хризантемы кикусуй, восходящим солнцем, или иным воодушевляющим лозунгом типа СЕМЬ ЖИЗНЕЙ. «В свой последний вылет, – писал лейтенант Хаяси своей матери, – мы наденем наши обычные летные костюмы и головную повязку с восходящим солнцем. Белоснежные шарфы придадут нашему облику внушительность».[780]780
Иногути, с. 204. Последнее письмо лейтенанта Хаяси включено в „Симпу“, с. 177–79; перевод есть у Иногути, с. 203–207.
[Закрыть] Иногда пилот снимал свой белый шарф непосредственно перед посадкой и дарил его на память товарищу. Многие из истребителей-камикадзе носили сэннинбари – «пояса с тысячью стежков». Такие пояса с любовью готовили им матери, которые выходили на улицы и просили молодых девушек – тысячу человек, чистота которых должна была составить ритуальную ценность пояса – сделать один стежок. Для пилота в его последние часы сэчнинбари служили успокоительным талисманом. Так, лейтенант Мацуо Томио, взорвавший свою бомбу «вишневый цветок» в двадцать один год, написал в прощальном стихотворении:
Теперь, – отправляясь в последнюю атаку,
Я никогда не почувствую себя одиноким,
Так как, пояс моей матери
Надежно повязан на мне.
Краткая церемония проводов обычно проходила вне казарм, или на самом летном поле, где на длинных столах, накрытых белыми полотнищами, устанавливались фляжки с холодным сакэ и тарелки со скромной едой типа сушеной каракатицы. Офицер – командир подразделения наливал каждому из отправлявшихся пилотов по очереди церемониальную чашечку. Принимая ее, пилот делал поклон, Почтительно подносил ее обеими руками ко рту и выпивал, – то, что он получал, не было «глотком для храбрости» в западном стиле, но, скорее, чем-то ближе к Последнему Причащению.[781]781
На фотографии (№ 3 в „Симпу“) изображен сам вице-адмирал Ониси, наливающий молодому летчику церемониальную чашечку сакэ, а тот стоит в почтительной позе с поднятыми руками, пока другие летчики ожидают своей очереди. В последние месяцы войны, по мере нарастания общего хаоса, сакэ зачастую заменялось простой водой, а иногда из-за недостатка времени приходилось отменять и всю церемонию. „Симпу“, с. 187.
[Закрыть] В дополнение пилотам часто выдавали с собой в самолет маленькие коробочки с обедом (бэнто) – это делалось, скорее, для психологического успокоения, а не ради того, чтобы пилоты могли напоследок перекусить. «Нам дадут сверток с бобовой массой и рисом, – объяснял лейтенант Хаяси. – С таким хорошим завтраком улетать спокойнее. Я думаю, что возьму с собой еще сушеного бонита от господина Татэиси. Бонит поможет мне подняться на поверхность океана, мама, и приплыть к вам.»
В 1945 история об этом последнем завтраке была очень популярна среди пилотов-камикадзе и, хотя ее детали представляются несколько апокрифичными, она трогала их до глубины души. Вот версия, изложенная лейтенантом Нагацука:
По словам офицера, нами командовавшего, в тот год император отказался праздновать Новый год обычным способом. Правительственные лица и высшие военные командующие, которые обычно появлялись в своих пышных парадных одеждах, чтобы засвидетельствовать свое почтение по этому случают не были приглашены. В полдень адъютант принес Его Величеству белый деревянный поднос с чашей сваренного риса и красными бобами, кусочком жаренного морского леща и фляжкой сакэ. Весьма скудно! «Ваше Величество! – почтительно сказал он, – вот то, что дается нашим пилотам-камикадзе перед моментом их славного отправления». – Император взглянул на него глазами, полными слез. Затем он резко встал и вышел из комнаты, не притронувшись ни к одному из блюд. Около часа он бродил в одиночестве по саду, который в то время пришел в запустение и покрылся сорной травой. Без сомнений, он размышлял о будущем своей страны, а также – об искренности и патриотизме пилотов-камикадзе. «В этом году, – сказал нам наш командир, – свое почтение Его Величеству выразили только бойцы камикадзе…».
До того, как пилоты садились в самолет перед своим последним вылетом, командующий офицер говорил короткую прощальную речь, заканчивавшуюся обычно наказом сделать все, что в их силах.[782]782
Например, сиккари яттэ куру. „Симпу“, с. 180.
[Закрыть] Их товарищи, пришедшие на проводы, запевали какой-либо старинный военный гимн, начинавшийся, к примеру так:
Когда летчики камикадзе забирались в самолет, наземная команда махала им руками и отдавала честь. Эти люди обычно работали днем и ночью напролет в самых стесненных условиях, чтобы подготовить самолеты к вылету. Из-за частых американских бомбовых налетов, орудия самоубийства приходилось прятать в лесных чащобах до того времени, когда с них снимали камуфляж и срочно готовили к действию.
Капитан Накадзима описал одного преданного механика на аэродроме в Мабалакате, в поведении которого, похоже, проявились те душевные черты, что отмечались среди японского народа на протяжении этих месяцев со столь повышенной эмоциональностью:
