Текст книги "Благородство поражения. Трагический герой в японской истории"

Автор книги: Айван Моррис

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 27 страниц)

В отличие от большинства японских героев-неудачников, Амакуса Сиро не стал сам лишать себя жизни; однако причиной тому был отнюдь не недостаток решимости, а его приверженность вере, запрещающей самоубийство. Здесь, конечно, мы подходим к самому большому противоречию: этот самый японский из героев сражался за веру, совершенно чуждую традициям его страны. Оставив в стороне экономические мотивы, лежавшие в основе восстания, мы увидим, что Амакуса Сиро и другие лидеры постоянно определяли свои цели в религиозных терминах. Религия же, которую они исповедовали, была иноземной верой, исповедуемой лишь незначительным меньшинством населения и яростно преследовавшейся правительством.[431]431
  Римская католическая церковь признала около 2000 мучеников в Японии в промежутке между 1614 и 1645 годом. Однако, Амакуса Сиро не был включен в их число, что, вероятно, можно также отнести к числу его неудач. Может показаться странным, что героический предводитель великого христианского восстания был лишен лаврового венка мученика. Возможно, для официального признания его таковым, препятствием служила масса неясностей и темных мест относительно его личности. Неортодоксальный социально-экономический аспект восстания также мог быть одной из причин его дисквалификации: восстание, которое, пусть частично, являлось протестом против экономической несправедливости, вряд ли могло представить положительные рекомендации для консервативных католических иерархов Европы XVII века. Брат Майкл Купер из токийского университета «София», которому я глубоко признателен за многие ценные предложения, дал следующий комментарий тому, что Амакуса Сиро не был официально признан мучеником:
  … собственно, существует много правил и регулирующих положений для кандидатов на беатификацию – например, он или она должны умереть в odium fidei и без оказания сопротивления. При любой попытке сделать любого из тех, кто был убит в Симабара, «официальным мучеником», advocatus diaboli может построить все возражения лишь на этих двух пунктах, и по обоим их невозможно признать настоящими мучениками. (Письмо к автору от 7 мая 1974 г.)


[Закрыть] Этому малопопулярному делу они отдали свои жизни, став мучениками. Они кардинальным образом отличаются от христианских мучеников Запада в том, что их страдания и жестокая смерть не увенчались каким-либо успехом; напротив, восстание привело к результатам прямо противоположным его целям, поскольку христианство в Японии было полностью подавлено. В этом смысле инсургенты Симабара соотносимы, скорее, не с нашими христианскими мучениками, а с еретическими группами типа альбигойцев, или с крестьянами, восставшими под предводительством Уота Таллера в Англии XIV века, поскольку их поражение было полным и бесповоротным.

Несмотря на жестокость, присущую своей истории, в Японии не было традиции религиозных преследований или мученичества. Буддизм, синтоизм и конфуцианство смогли сосуществовать практически без трений, и, хотя и случались конфликты между различными буддийскими школами, причиной их служили, главным образом, материальные, а не доктринальные различия, и они редко принимали форму нетерпимой odium theologicum, стоившей стольких кошмаров и жертв на Западе.[432]432
  Религиозный герой XIII века, Нитирэн был осужден правительством Камакура и приговорен к смерти (хотя приговор был отменен в самый последний момент). Однако, это осуждение было мотивировано политическими, а не религиозными соображениями. За всю историю Японии не было ни одного буддийского (или синтоистского) лидера, который стал бы мучеником своей веры.


[Закрыть] Лишь в конце XVI века, когда распространение христианства вынудило правительство принять решение об искоренении этой подрывной иноземной веры, в Японии начались массовые гонения и мученичество. Характерно, что Амакуса Сиро и большинство его соотечественников, страдавших и погибших за свои убеждения, явились мучениками религии, также потерпевшей в Японии поражение.

Глава 8
«Спасти людей!»

В 1837 году, когда в Осака случился голод, выдающийся конфуцианский ученый, служивший ранее городским полицейским надзирателем, стал во главе восстания. Горожане протестовали против условий, приведших к голоду. Восстание Осио Хэйхатиро завершилось полным фиаско. Основных его участников выловили силы закона и порядка режима Токугава и умертвили разнообразными мучительными способами; жертвы, на которые пошли Осио и его последователи, к тому же, ни на йоту не смягчили жалкое положение населения.

Не ничего удивительного в том, что этого непримиримого противника экономической несправедливости левые радикалы почитают воплощением идеала современного революционного борца, отдавшего свою жизнь за людей, сражаясь с невыносимым положением дел. Всё же на Осио нельзя навесить ярлык социального реформатора или вожака униженных масс; скорее, он воплотил в себе черты, лежащие в общей традиции японского героя, и его почитатели вовсе не относятся только к одному полюсу политического спектра. В недавние годы его философия и героический пример произвели решающее воздействие на Мисима Юкио – писателя, которого никак нельзя было заподозрить в левых политических симпатиях. Вспоминаю, что во время одной из наших последних бесед Мисима упомянул Осио Хэйхатиро как выдающийся тип героя, которого стоило бы изучать на Западе, если там хотят понять сущность японского духа, который, как он мягко выразился, отражается далеко не только в дневниках дам хэйанского двора, элегантном ритуале обмена стихотворными посланиями, или чайной церемонии. Вскоре он написал эссе, в котором исследовал революционность Ван Янмина, а также уроки, которые современные японцы могут извлечь из жизни героя, организовавшего выступление 1837 года.[433]433
  Мисима Юкио. Какумэй-но тэцугаку то ситэ-но Ёмэйгаку. «Сёкун», сент.1970, сс. 23–45.


[Закрыть]

Эта тщательно написанная и глубоко прочувствованная статья была опубликована всего за несколько месяцев до того, как Мисима предпринял попытку своего псевдо-переворота в токийском штабе западной группы войск и совершил харакири в возрасте 45 лет – в том же самом, в котором Осио Хэйхатиро, не преуспев в своем выступлении, заколол себя в Осака. В эссе Мисима подчеркивается, напряженный, «демонический» аспект философии Ван Янмина всегда вызывавший подозрения менее выдающихся конфуцианцев, склонных к прагматизму и компромиссам. Из-за подчеркнутого акцента на действии, в противоположность простому учению и созерцанию, это была философия, или, скорее, мировоззрение, согласуемое с революцией и безусловной приверженностью правому делу, сколь умозрительным ни представлялось бы оно эмпирическим сторонникам здравого смысла.[434]434
  Там же, сс. 30, 38–39.


[Закрыть]

Ван Янмин, ученый-чиновник XVI века, основавший идеалистическую школу конфуцианства эпохи Мин,[435]435
  «Синь-сюэ» или Постижение Сознания; известна также как Школа Интуиции, или Сознания (син), в противоположность чжусианской Школе Причины или Принципа (ри). Разбор положений этих двух основных школ неоконфуцианства в Китае и Японии вместе с переводами основных текстов см. В кн. Wm. Theodore de Bary, ed., Sources of the Chinese Tradition. New York, 1960, рр. 344-92.


[Закрыть] показал пример своей собственной драматической жизнью, стряхнув с себя оковы интеллекта и «сделав бросок от знания к действию».[436]436
  Мисима. Какумэй-но тэцугаку…, с. 40.


[Закрыть] Его последователи как в Китае, так и в Японии были людьми, постоянно помнившими о той смерти, которая их ожидает, зная, что искренность и неприятие компромиссов с мирской несправедливостью почти наверное приведут их к жестокому концу; однако они не только не страшились такой судьбы, но видели в ней высший знак своего отказа от мирского эгоизма. По Мисима, это – дальний отголосок истинно-национального в этносе современной Японии. Со времени окончания войны на Тихом океане, японцы решили «играть только наверняка», придавая особое значение безопасности и материальной обустроенности и игнорируя то, что является наиболее уникальным и драгоценным в наследии страны.[437]437
  Мисима. Какумэй-но тэцугаку…, с. 36. Презрение Мисима к «безопасной жизни» напоминает мне об одном путешествий в такси, которое я пережил несколько лет назад в Токио. Шофером был молодой человек того типа, который известен под названием «водитель-камикадзе». Подобно средневековому самураю, штурмующему вражескую крепость, он ворвался в центр города на безумной скорости, виляя зигзагами между машинами, автобусами и прохожими, полностью игнорируя светофоры и прочие мелкие помехи. Через десять минут такой самоубийственной езды я попросил водителя остановиться и выпустить меня из такси, объяснив, что вот только что вспомнил об одном важном деле, которое мне нужно сделать по пути. Продолжая ехать на полной скорости, он повернулся ко мне и спросил с презрением: «Неужто так жалко жизни?» Сейчас я понимаю, что, по крайней мере в одном отношении, молодой водитель принадлежал к укоренившейся в Японии героической традиции, и я уверен, что и Осио Хэйхатиро, и Мисима обнаружили бы с ним духовное родство.


[Закрыть] Вследствие этого их тела живут дольше, чем прежде, но дух умирает ранней смертью. Выглядит это достаточно иронично, однако выдающимся исключением из этого тусклого, конформистского modus vivendi явились члены радикального студенческого движения, не избегавшие риска и жертв на пути к осуществлению своих достаточно безнадежных целей – уничтожения консервативного истеблишмента. Хотя Мисима был одним из самых непримиримых противников «Дзэнгакурэн» и других левацких групп, специфические цели которых были диаметрально противоположными его собственным, и хотя он задумал свое Общество Щита («Татэ-но кай»), как символическую силу, которая должна была защищать императора от их посягательств, он не мог подавить некоторое завистливое восхищение этими молодыми фанатиками, которые, подобно традиционным героям древности, были готовы действовать, а не просто учиться и болтать.

Со времени благородного самоубийства генерала Ноги[438]438
  Генерал Ноги Марэскэ (1849–1912), герой Русско-Японской войны, совершил харакири в день похорон императора Мэйдзи, дабы сопровождать своего повелителя после смерти; мадам Ноги, достойная жена самурая, также покончила с собой. В целом считалось, что это – последний пример древнего японского обычая дзюнси (самоубийство подчиненного по смерти предводителя), – по крайней мере, до тех пор, пока главный последователь Мисима, г-н Морита Хиссё не совершил харакири срезу же после смерти своего лидера. Генерал Ноги был горячим сторонником философии Ван Янмина, положения которой он разъяснял, служа наставником наследника престола (будущего императора Тайсё). Самоубийство Ноги в предвоенной Японии широко превозносилось и выставлялось в качестве доказательства того, что древние благородные традиции живы и в XX веке. В книге Като Гэнти «Сущность синто» (Токио, 1954, с. 12) цитируется стихотворение Куроива Руйко – редактора «Ёродзу Тёбо»:
Ошибаясь, я считал егоСтарым солдатом;Сегодня я признаю егоВоплотившимся божеством.

[Закрыть] в 1912 году, писал Мисима, философию Ван Янмина в Японии по большей части игнорировали; интеллектуалы подвергали ее остракизму, как разновидность «опасных мыслей», которые следовало скрывать не только от иностранцев, но и от самих японцев.[439]439
  Мисима замечает, что выдающийся историк-интеллектуал, профессор Маруяма Масао в своей монументальной работе по истории японской мысли (Нихон сэйдзи сисо кэнкю-си) уделил Ёмэйгаку (философии Ван Янмина) всего одну страницу. После эры Мэйдзи, пишет Мисима, в среде интеллектуалов марксизм занял место Ёмэйгаку, точно так же, как «гуманизм» – место Сюсигаку (философии Чжу Си). Мисима, Какумэй-но тэцугаку…, сс. 23–24.


[Закрыть] И все же для самых выдающихся героев в современной японской истории эта философия явилась основным источником вдохновения. Мисима ссылается на то влияние, которое она оказала на Сайго Такамори и генерала Ноги;[440]440
  Он имеет в виду и то, что писал Сайго, и его самопожертвенные действия, приведшие к кульминации его выдающуюся жизнь.


[Закрыть] основная же часть эссе сфокусирована на том, каким образом философия Ван Янмина определила героический финал жизни Осио Хэйхатиро. Как показывает Мисима, долгая слава и высокий престиж Осио в Японии существуют не благодаря его официальной карьере и даже не его ученым успехам, но благодаря тем действиям, которые он предпринимал в соответствии со своими идеалами – действиям совершенно безуспешным.

Героем второго тома последней тетралогии Мисима является Исао – преданный своему делу юноша, который рискует жизнью в совершенно безрассудной попытке переворота правых в 30-х годах нашего века. После того как с помощью предателя заговор был раскрыт и обезврежен, герой закалывает себя кинжалом. Исао глубоко впечатлен философией Осио Хэйхатиро и историей его восстания, которую он читает в тюрьме в ожидании суда.[441]441
  Текст молодого человека – Inoue Tetsujiro, The Philosophy of the Japanese Wang Yang-min School.


[Закрыть] Позже в зале заседаний Исао (подобно многим реальным молодым ультра-националистам 30-х годов) пылко излагает свое мировоззрение судье. Он начинает с цитирования знаменитого максима Ван Янмина: «Знать и не действовать – все равно, что не знать вовсе».[442]442
  Ср. изречение Ван Янмина: «Знание есть начало поведения; поведение есть завершение знания.» См. Edwin Reischauer and John Fairbank, East Asia, the Great Tradition. Boston, 1958, где ведется дискуссия о политическом подтексте этой философии.


[Закрыть] Затем он излагает свои собственные мотивы, которые, как ему теперь кажется, весьма сродни тем, что столетие ранее двигали Осио Хэйхатиро:

«Именно эту философию я стремился претворить в жизнь. Знать упадок сегодняшней Японии… знать о бедности крестьян и отчаянии обездоленных, знать, что причина всему этому – коррупция политиков и откровенное презрения к людям финансовых комбинаторов (Дзайбацу), обращающих эту коррумпированность на пользу… – такое знание автоматически обязывает человека предпринимать действия…[443]443
  Мисима, Хомба, с. 373.


[Закрыть]»

Кульминационное событие в жизни Мисима Юкио также было предопредено, по крайней мере – на уровне сознания, философией Осио Хэйхатиро. В письме, которое Мисима написал мне прямо перед смертью, говорилось:[444]444
  Письмо Мисима пространно цитируется в The Eloquence of Protest by Harrison Salisbury, Boston, 1972, p. 137–38. Письмо было написано по-английски, и я сделал несколько незначительных поправок (например изменив «very seldom persons» на «very few people»).


[Закрыть]

… Возможно, вы – один из очень немногих людей, которые могут понять мое решение. Под влиянием философии Ёмэй [Ван Янмина] я понял, что знать и не действовать – значит знать недостаточно; само же действие не предполагает какого-либо эффекта.

Несмотря на великодушную оценку Мисима, вынужден признаться, что в то время не вполне понял его мотивы. Понемногу, однако, в ходе занятий Осио и другими представителями японской героической традиции, мне стало достаточно ясно: Мисима имел в виду самоценность искреннего, жертвенного акта, совершенно не зависящую от его практической эффективности, но сама неудача которого может придать ему дополнительную обоснованность. Поистине, «главное – путешествие, а не прибытие на место».

Осио Хэйхатиро – сложная, противоречивая фигура. При всем своем идеализме и симпатии к непривилегированным слоям, это был жесткий, даже жестокий человек, совершенно лишенный юмора, который на посту главы полиции сурово преследовал верующих христиан в Осака и который позже не колеблясь приказал убить одного из своих собственных приспешников, когда счел (как выяснилось – ошибочно), что тот может выдать заговор. И все же неудача его восстания и драматическое самоубийство немедленно сделали его носителем статуса героя – совершенного героя, личность которого идеализируется, а все недостатки, какими бы очевидными они ни были, забываются.

Более того, подобно многим трагическим японским героям, чья жизнь в памяти людей не окончилась вместе с их физической гибелью, Осио Хэйхатиро также «не позволили» умереть, но продолжили легенду: вместо того, чтобы славно окончить свою жизнь в разрушенном доме торговца в Осака, он, якобы, бежал в Китай, где трансформировался в Хун Сючжуаня и возглавил новое (еще более неудачное) движение – Восстание Тайпинов.[445]445
  Кавабара. Сайго дэнсэцу, с.26.


[Закрыть]

Общим знаменателем для всевозможных почитателей Осио Хэйхатиро было их отвращение к политическому и моральному status quo, а также твердое намерение противостоять существующей структуре власти любыми методами, сколь бы опасными и жестокими они ни были, и какими бы безнадежными не оказались их усилия. Восстание 1837 года стимулировало подобные волнених (икки) и «погромы» (утиковаси) как в районе Осака, так и в других частях страны. Хотя эти выступления весьма различались по масштабам и целям, они походили друг на друга в одном отношении: все были неэффективны.[446]446
  Ссылка нa: Hugh Borton, Peasants Uprising in Japan of the Tokugawa Period. 2nd ed.. New York, 1968.


[Закрыть] Иногда их предводителями были оставшиеся в живых члены группы Осио, пережившие поражение 1837 года. Однако, во главе большинства восстаний стояли люди, не имевшие прямого отношения к Осио, однако считавшие себя его духовными наследниками; в своих декларациях и манифестах они гордо провозглашали имя «господина Хэйхатиро».[447]447
  Хэйхатиро-сама. Тэцуо Надзита, «Осио Хэйхатиро (1793–1837)» в кн. Albert Craig and Donald Shively, eds.. Personality in Japanese History, Berkeley, 1970, pp.155-79.


[Закрыть] Несмотря на всю свою непреклонность, нетерпимость и непрактичность, проигравший философ был харизматической фигурой, идолизируемой бедными горожанами и простыми крестьянами того времени. Нуждающееся население Осака и его окрестностей безусловно не получило никаких материальных выгод от восстания Осио, единственным практическим результатом которого было сожжение их жилищ и жалкого скарба; тем не менее, после смерти они признали его своим кумиром. По некоторым сведения, дошедшим до нас, они тайно переписывали его Судебные повестки («Гэкибун») и использовали их для упражнений в каллиграфии.[448]448
  Китадзима Масамото. Бакухансэй-но кумон. Токио, 1966, с.426.


[Закрыть] Почитатели Осио принадлежали отнюдь не только к низшим слоям общества; в конце эпохи Токугава он был очень уважаем мыслителями-роялистами, которые (довольно-таки ошибочно) представляли его убежденным революционером и противником Бакуфу, стремившимся уничтожить существовавшую политическую систему.

После того, как в эпоху Мэйдзи Япония открылась Западу и началось постепенное изменение общественной структуры, слава Осио Хэйхатиро временно вышла в зенит; однако, по мере роста недовольства центральным правительством в 1870-х годах, он стал героем для многих элементов, стоявших в оппозиции новой олигархии. Он был особенно почитаем членами Лиги Божественного Ветра – общества рационалистов-фанатиков на Кюсю, яростно противившихся политике правительства, поощрявшего западничество и упразднявшего старые привычки типа ношения мечей. В 1876 году произошла типичная конфронтация «японского духа» (ямато-дамасии) с реальной властью, когда члены Лиги, бешено размахивая своими самурайскими мечами, пробились сквозь строй солдат имперского гарнизона, причем защищавшиеся были вооружены современным оружием, и, после некоторого первоначального успеха, были полностью уничтожены.[449]449
  Мисима особенно впечатляла эта Лига («Симпурэн»); большая часть его «Хомба» посвящена описанию этого неудачного переворота и его влияния на молодого героя романа Исао.


[Закрыть] Осио был также героем для предводителя последнего в Японии крупного национального мятежа – Сацумского восстания. Сайго Такамори, неудачное выступление которого произошло ровно сорок лет спустя после волнений в Осака, был, как указывает Мисима, весьма впечатлен той формой неоконфуцианства, которой придерживался Осио; одной из книг, которую он чаще всего перечитывал и цитировал в своих собственных сочинениях, был сборник лекций Осио по философии.[450]450
  «Сэнсиндо Сацуки», составлено в 1833 г. См. Мисима, Какумэй-но тэцугаку…, с. 25.


[Закрыть] Приблизительно в то же время члены ширившегося движения за «народные права», чья кампания за демократические реформы привела их к оппозиции имперскому абсолютизму олигархии эпохи Мэйдзи, относились к Осио, как к своему предтече, – разумеется, не потому, что их цели были в чем-то схожи (Осию трудно представить верившим в политическую демократию), но потому, что они отрицали установившуюся несправедливость одинаково категорично и самоотверженно.[451]451
  «Движение за свободу и человеческие права» (дзию дзинкэн ундо) хотя и ставило целью создание парламентского правительства и проведение открытых демократических реформ, зачастую было отмечено активностью, граничившей с жестокостью, которую можно скорее отнести к японской самурайской традиции (представленной такими людьми, как Осио и Сайго), чем к аналогичному движению на Западе в XIX веке. Газета движения «за народные права» помещала в 1876 году статьи с такими заголовками, как «Свобода должна быть куплена свежей кровью» и «Тираны-начальники должны быть уничтожены», – их вполне мог бы набросать за сорок лет до этого сам Осио. См. John Fairbank, Edwin Reischauer, Albert Craig, East Asia, the Modern Transformation. Boston, 1965. Авторы отмечают (ук. соч. с. 234), что «Окубо, самый влиятельный человек в правительстве, был убит в мае 1878 года экстремистами, достаточно невразумительными мотивами которых было отомстить за смерть Сайго и защитить 'народные права'».


[Закрыть]

В нашем веке набор почитателей Осио был примерно тем же. В 1918 году он был представлен в качестве вдохновителя зачинщиков «рисовых бунтов», захлестнувших Осака и другие крупные города.[452]452
  Эти крупномасштабные выступления против растущих цен на продовольствие в основном принимали формы (как и в 1837 году) нападений на богатых рисоторговцев; иногда, однако, ярость была направлена против полиции, и для подавления бунтовавших приходилось вызывать регулярные войска. (Абэ Синкин. Осио Хэйхатиро, в сб.: «Нихон дзинбуцу-си тайкэй» [Большая серия биографических очерков о знаменитых японцах]. Токио, 1959, 1У:280.) Абэ ссылается на книгу Исидзаки Тококу (Осио Хэйхатиро нэнпу), в которой Осио фигурирует в качестве героической фигуры для участников рисовых бунтов.


[Закрыть] В 1920-х годах Осио был поднят на щит диалектическими материалистами и изображен героем-первопроходцем, восстание которого явило собой первый акт осознанной классовой борьбы против старого феодального порядка. В период ультранационализма, начавшийся в следующем десятилетии, опыт Осио высоко оценивался интеллектуалами правого крыла,[453]453
  Например Накано Сэйго, член парламента и глава Великой Восточноазиатской Лиги («Дай Тоа Рэммэй») и других ультранационалистических обществ, совершивший харакири в 1943 году после размолвки с генералом Тодзё. Накано верил в «твердые действия» и приветствовал нападение Японии на Россию ради помощи Китаю. См.: Richard Storry, The Double Patriots, London, 1957, p. 150.


[Закрыть] а также оказывал воздействие на «молодых офицеров» и ультранационалистов, чьи кровавые перевороты 1930-х годов были всегда практически на сто процентов обречены на поражение.[454]454
  См.: Storry, Double Patriots и Ivan Morris, Nationalism and the Right Wing in Japan, London, 1960, приложение IV. Перевороты, особенно в феврале 1936 года, играли, как правило, прямо на руку консервативному милитаристическому истэблишменту, который пользовался ими для подавления оппозиции.


[Закрыть] С изменениям политического климата после 1945 года Осио вновь стал героем представителей левого крыла; и в то же время он служил образцом для Мисима Юкио.

Столь неоднозначный герой вызвал к жизни богатую и весьма разнообразную литературу. Кроме довольно скудных документальных сведений, об Осио существуют книги и пьесы более популярного характера. В период Токугава, когда восстание еще не было окончательно подавлено, его события уже начали использоваться, как материал для драматургов и профессиональных рассказчиков, быстро разнесших его славу по стране. Позже в XIX веке писатели эпохи Мэйдзи с немалым уважением рисовали с него образец идеализма и самопожертвования.[455]455
  См. Абэ, Осио Хэйхатиро, сс. 279-80 – наименования.


[Закрыть] Пожалуй, Мори Огай был самым выдающимся писателем в Японии, избравшим Осио в качестве героя своего произведения. Как указывал Дональд Кин, вдохновившись самоубийством генерала Ноги, произошедшим в 1912 году, Огай, сделавший себе имя на сочинении повестей в стиле немецкой романтической традиции, оставил свою успешную карьеру ради того, «чтобы посвятить себя исключительно утомительному, исторически корректному описанию добродетельного самурая», полагая, что все, связанное с этим феноменом, «представляет квинтэссенцию того, что подразумевается под словом ‘японец’». Среди этих произведений есть одна короткая новелла, в основу которой положены события двух последних жизни Осио.[456]456
  Осио Хэйхатиро Мори Огай был впервые опубликован в 1914 году. Это – занимательная история героя, которая, впрочем, с исторической точки зрения должна восприниматься с известной осторожностью. По Мисима – Какумэй-но тэцугаку…, с. 30 – «аполлонистический» подход Огая сделал для него трудным душевное постижение активного Осио, деятельность которого была целиком и полностью «дионисийской». Только «симпатия к проигравшему» (хоганбиики), приобретенная Осио у японцев после того, как его восстание провалилось, и он был вынужден принять роль жертвы (то есть уподобиться Ёсицунэ в конце жизни), позволило Огай отнестись к своему герою с уважением.


[Закрыть] В эпоху «либерализма» – начало 1920-х, – была популярна пьеса, в которой Осио выведен, как великий лидер-гуманист; в послевоенный период он был героем нескольких сценических и телевизионных драм, где его изображали бравым идеалистом, ведущим безнадежную борьбу с хитрым консервативным истеблишментом.

В жизни побежденного японского героя обычно наступает момент, когда он внезапно осознает, что все его прежние успехи уже не повторятся, и отныне та эмоциональная логика, что определяла его жизнь – искренность, мужество, отказ от компромиссов со злыми силами действительности – неизбежно будет висеть на нем мертвым грузом и вести к поражению и несчастьям. Так, по возвращению после своих побед на Западе, типического героя Ямато Такэру немедленно отправляют с новой миссией в восточные провинции, и он чувствует, что отец-император желает его ранней смерти. В легендарном сказании о Ёсицунэ герой прозревает на почтовой станции Косигоэ, когда последнее из его посланий к Ёритомо остается без внимания, и он осознает, что его всесильный брат твердо намерен уничтожить его. Для Масасигэ решительный час наступает, когда двор отвергает его совет и приказывает ему следовать к Внутреннему морю, где – как он это знает заранее – ему придется потерпеть поражение. В жизни Великого Сайго соответствующий поворотный момент наступает, когда он узнает о тех серьезных действиях, которые предприняли горячие головы из числа его молодых сподвижников, ворвавшись в правительственный арсенал, и отдает себе отчет, что теперь у него нет другого выхода, кроме как противостоять мощи имперской армии. После этих критических моментов истины герой вовсе не теряет головы, но полностью осознает суть своего призвания и опирается лишь на свои душевные ресурсы; только сила духа в позволяет ему держаться своего нелегкого пути до конца.

В истории Осио Хэйхатиро понимание того, что все пропало, приходит спустя несколько часов после начала восстания.[457]457
  Восстание началось в 7 часов утра 19 февраля (1337 года); барабан пробил сигнал к отступлению незадолго до полудня. Детальное описание можно найти в книге Кода Сигэтомо Осио Хэйхатиро, Осака, 1942, с. 131–213; см. также Мори Огай, Осио Хэйхатиро, изд. «Иванами сётэн», Токио, 1960, с. 36–37.


[Закрыть] Он не получил той мощной поддержки от близлежащих деревень, которую ожидал, а горожане, которым он роздал оружие, были более склонны использовать его для грабежей и погромов лавок, торгующих сакэ, чем для сражения с правительственными войсками. Окруженный горсткой своих конфедератов, Осио сидит на раскладном стуле в конце моста Нанива и задумчиво жует рисовую лепешку, наблюдая за пылающими зданиями на другом берегу и прислушиваясь к реву правительственных пушек. Вскоре он меняет позицию и приказывает дать сигнал отступления – бить в большой барабан. Сражение будет продолжаться, но относительно его исхода уже нет ни малейших сомнений.

Как и другие герои, Осио испытал все перипетии судьбы; именно в ключевые моменты острее всего понимается контраст между предыдущим успехом и грядущей катастрофой. Обаяние героического типа хоганбиики главным образом обусловлено этим контрастом; та неимоверная высота, с которой ему приходится падать, и вызывает в отношении героя сочувственные эмоции.

Хотя Осио Хэйхатиро никогда не достиг высот славы Митидзанэ и Ёсицунэ, в 1837 году любой объективный наблюдатель назвал бы его удачливым человеком. Ученый, официальное лицо, джентльмен-самурай, – он воплотил в себе и своей карьере все то, что более всего почиталось обществом того времени.[458]458
  Самое полное биографическое описание см. у Кода Сигэтомо в Осио Хэйхатиро.


[Закрыть] Городом, в котором он родился, и где сорок пять лет спустя встретил свой трагический конец, был Осака: торговый центр, морской порт и денежный рынок, приобретший в эпоху Токугава известность, сравнимую со славой Манчестера в викторианской Англии. Хотя, по мере того, как с середины XVIII века центр экономической и культурной активности стал перемещаться в Эдо, его население уменьшалось,[459]459
  Во времена восстания Осио население Осака было приблизительно 337000 человек, – в конце XVII века – 400000 человек. В Эдо – столице сёгуната, проживало более миллиона населения.


[Закрыть] западный город-рынок сохранил свое важное значение. Мицуи, Коноикэ и другие крупные торговые дома непрерывно наращивали свои богатства и влияние. Осака оставалась «японской кухней», и когда условия жизни в городе ухудшались, отзвуки этого шли по всей стране.

В начале XIX века страна представляла собой все еще замкнутую на себя, изолированную единицу. Точнее говоря, эпоха Токугава близилась к завершению, и со стороны западных стран Японии бросались все более и более настойчивые вызовы. Все же установившийся порядок централизованного феодализма оставался в силе, и правительство защищалось от иностранных поползновений, сохраняя политику «закрытой страны» (сакоку), которой насчитывалось уже двести лет. Когда небольшое судно «Моррисон», нанятое в Китае американскими миссионерами, привезло на родину несколько японцев-репатриантов, официальные чины Токугава приказали батареям открыть по нему огонь. Этим негостеприимным жестом, предпринятым в 1837 году (год восстания Осио), правительство известило как иноземцев, так и самих японцев о том, что status quo будет неизменно сохранено.

Именно в таком закрытом, кажущемся стабильном мире и родился в 1793 году Осио, – старший сын в самурайской семье среднего ранга. Несмотря на все социальные изменения долгого периода Токугава, самурайский класс, в большинстве уделов составлявший не менее десяти процентов населения, все еще сохранял полную монополию не только в качестве военной силы, но и в административной и юридической областях. Отец Осио занимал наследуемый пост полицейского инспектора в осакском магистрате; по существовавшей в те времена системе, эта должность в свое время должна была перейти в его старшему сыну. Несмотря на все свое стремление к равноправию, Осио чрезвычайно гордился своей генеалогией и всегда подчеркивал свое происхождение от семейства вассалов Токугава.

Лишившись в раннем возрасте обоих родителей (его отец умер, когда ему было шесть лет, а мать – на следующий год), мальчиком Хэйхатиро воспитывался у дедушки с бабушкой; позже он стал приемным сыном последовательно в двух семьях, глава второй из которых занимал тот же наследственный пост в осакском магистрате, что и его отец.[460]460
  Имя отца героя было Атобэ Итиро; из того немногого, что мы знаем об этом джентльмене, он предстает перед нами консервативной фигурой, сторонником истеблишмента, скрупулезно исполнявшим свои обязанности, но полностью лишенным блеска, присущего его сыну. Хэйхатиро был сперва принят семьей Сиода, а затем – Осио, имя которых он сохранил на всю остальную жизнь. См. генеалогическую таблицу в кн. Мори Огай, Осио Хэйхатиро,с. 68-9.


[Закрыть] По Мисима, это неустроенное детство послужило причиной порывистого, жесткого, горячего характера героя.[461]461
  Мисима, Какумэй-но тэцугаку…, с. 32. «У нас нет сведений о том, как маленького Мартина учили чистоте», – пишет с плохо скрытым сожалением Эрик Эриксон (Young Man Luther: A Study in Psychoanalysis and History. New York, 1962, p.248.). Мы связаны отсутствием подобной ценной информации также в отношении Осио Хэйхатиро и прочих японских героев.


[Закрыть] Такие квази-фрейдистские рассуждения о личности часто бывают поверхностными и внушают подозрения; все же несомненно примечательно, что Мисима, сам почти всецело воспитанный бабушкой, объяснял характер героя таким образом.

С юности Осио стали особо привлекать философские штудии. Как выходец из самурайского класса, он также занимался воинскими искусствами, особенно метанием копья, однако мало интересовался огнестрельным оружием, вероятно по причине связанных с ним иностранных, негероических коннотаций, и здесь следует напомнить, что одной из первых причин провала его восстания была неспособность его последователей в достаточной мере использовать свои ружья и пушки. В 1818 году в возрасте 25 лет он презрел социальные условности и женился на приемной дочери богатого фермера. Такого рода «неравные браки» не поощрялись в самурайской среде, и решение молодого человека часто приводят, как пример цельного характера, борющегося с социальными предрассудками. На портрете Осио Хэйхатиро, написанном приблизительно в то время, мы видим стройного, красивого молодого человека с самурайской прической и побритой головой, одетого в официальные одежды;[462]462
  См. фронтиспис книги Кода Сигэтомо Осио Хэихатиро.


[Закрыть] он сидит, держа в руках белый веер, рядом аккуратно положены два его меча, на удлиненном, овальном лице серьезное выражение. По описаниям того времени, его рост был около 165 сантиметров (довольно высокий по тогдашним меркам); изогнутые, узкие брови сходились дугами над глазами; взгляд был напряженным, острым, пронизывающим; на его широком, бледном лбу можно было заметить нежные голубые жилки. Недоброжелатели дали ему прозвище «зеленая тыква» (аобётан), намекая на цвет лица – результат слабых легких. Он страдал частыми кровотечениями, но превозмогал напряжением воли свои физические слабости.[463]463
  Мори, Осио Хэихатиро, с. 26.


[Закрыть]

В возрасте двадцать трех лет Осио автоматически занял пост своего отца в городской управе в качестве полицейского инспектора, находившегося в юрисдикции муниципалитета управления восточной части Осака, глава которого был высоким чиновником сёгуната, назначаемым из Эдо. Всего таких инспекторов было шестьдесят (по тридцать в западном и восточном управлении), они делили между собой повседневные судебные и административные функции в городе. Хотя занимаемая ими на феодальной лестнице рангов ступень являлась очень низкой, должность эта могла быть весьма прибыльной, поскольку в традиционные доходные статьи включались «благодарственные деньги» от проходивших по судебным делам представителей торгового класса и прочих, искавших их благорасположения. Осио дал ясно понять, что именно с этой традицией он не будет иметь ничего общего. С самого начала будущий повстанец зарекомендовал себя человеком, строго придерживающимся правил. Такая высокая нравственность могла серьезно повредить карьере Осио, однако его позиция укрепилась через несколько лет после назначения, когда в Осака на пост Управляющего восточным районом прибыл престарелый сановник из Эдо по имени Такаи, бывший губернатор Ямасиро. На Такаи молодой ревностный подчиненный немедленно произвел прекрасное впечатление, и он полностью его поддержал в борьбе с коррупцией и в деле насаждения законности.

Первое большое свершение удалось Осио на тридцать четвертом году жизни, когда, после тщательного расследования, ему удалось обнаружить в Осака скрывающихся христиан и организовать их массовый арест. Предав этих несчастных должному наказанию, он обратил свою энергию на более сложные дела, – коррупцию муниципальной администрации. Благодаря покровительству Такаи, он смог стать бичом бесчестных чиновников и торговцев. Всего за пару лет Осио прославился, как борец со взяточничеством. Зачастую он привлекал внимание к своей кампании необычностью тактики. В одном случае – предвестнике конца его карьеры – он приказал конфисковать все богатство, накопленное одним из бесчестных чиновников, и раздать беднейшим жителям города, чье положение уже начало возбуждать его недовольство. Особой заботой Осио была передача дела о коррупции в суд. Типичный инцидент произошел, когда Такаи поручил ему разобраться с одним процессом, тянувшимся несколько лет. Услыхав, что делом теперь будет заниматься Осио, истец навестил его поздно ночью и принес в подарок коробку засахаренных фруктов. На следующий день Осио, тщательно исследовав все документы (а также коробку), объявил, что истец виновен, и его иск отклонен. При очередной встрече со своими коллегами он продемонстрировал им коробку с засахаренными фруктами и заметил с саркастической улыбкой: «Именно из-за того, уважаемые, что ваши зубы столь привыкли к сладкому, понадобилось столь много времени, чтобы решить это дело». Затем он поднял крышку, открыв взглядам всех присутствовавших блестящую груду золотых монет. Рассказывали, что чиновники зарделись и не промолвили ни слова.

Маловероятно, чтобы такое поведение расположило к Осио его менее принципиальных коллег, и вскоре многие из них невзлюбили его за «излишнюю прямоту». Однако его ум, ученость и, прежде, всего, – честность в исполнении судебных обязанностей принесли ему, широкую популярность а также уважение всех представителей сёгуната из Эдо.

Круг внимания Осио не ограничивался тайными христианами и продажными чиновниками. Его недовольство возбудила и коррупция буддийского истеблишмента; в 1830 году он осудил несколько буддийских священников, нарушивших свои обеты, – соответственно, многие из них были лишены сана и изгнаны из Осака. Именно в этом году его слава вошла в зенит, однако Осио внезапно оставил общественную жизнь. Он передал свой пост полицейского инспектора приемному сыну Какуноскэ и намеревался полностью посвятить себя преподаванию, науке и исправлению общественных зол. Почему в возрасте всего тридцати семи лет такой умный и энергичный человек как Осио резко оборвал столь многообещающую карьеру ради того, чтобы стать инкё (отставным лицом)? Дело в том, что в это же время его старый патрон Такаи также ушел в отставку и вернулся в Эдо, чем и можно объяснить подобное решение. Однако, более важная причина состояла в том, что у него опустились руки в борьбе с глубочайшей коррумпированностью муниципальной администрации и безразличием своих коллег к страданиям бедных горожан; так же, как сорок лет спустя Великий Сайго, он ушел со службы, дабы обрести новые душевные силы, продумать свои взгляды, воспитать группу последователей и попытаться выправить несправедливую систему извне.

Через некоторое время после отставки Осио пережил душевную травму, которая, похоже, оказала воздействие на всю его дальнейшую жизнь и которая, как считает Мисима, по результатам и воздействию была аналогична тому влиянию, которое произвело на Сайго попытка вместе со своим другом служителем Гэссё утопиться.[464]464
  О попытке самоубийства Сайго см. ниже. Описание опыта, пережитого Осио на озере Бива см. у Мисима, Какумэй-но тэцугаку…, с.33, 38; Мисима пишет об этом, как о рёти-э-но симпитеки тайкэй (мистическом опыте, [приведшем Осио] к интуитивному знанию).


[Закрыть] Он побывал в школе в Оми, где Накаэ Тодзю («Святой из Оми») примерно два века назад излагал учение Ван Янмина. Однажды, по возвращении в Осака, при переправе через озеро его неожиданно настиг жестокий шторм, и он почти наверняка должен был утонуть. Когда вода заполнила лодку, он вручил свою судьбу небу и стал готовиться к смерти. В эти мгновения на него снизошло «просветление», и он понял, что одно из его философских стихотворений о необходимости претерпеть поражение ради обретения интуитивного знания (рёти), написанных во время предыдущего визита, относилось не вообще к человечеству, но к нему самому.[465]465
  Цитируется из «Сэнсиндо Сацуки» у Мисима в Какумэй-но тэцугаку…, с. 33–34.


[Закрыть] «Тогда пришло ко мне осознание, – писал Осио, – что, если не смогу разобраться в себе самом, вся ученость, которую я накопил за жизнь, ничего не стоит. И, когда я сидел неподвижно, а волны бушевали вокруг, мне было видение, что я встретился с самим Ван Янмином. Если бы мне удалось отринуть (букв. „забыть“) всякое самоосознание, разве могли бы произвести на меня малейшее воздействие волны? В тот момент всякий страх и жалость к себе исчезли, как снег, тающий под солнцем…» Вскоре шторм прекратился, и Осио спасся. Он часто возвращался в школу в Оми, где собирал местных деревенских жителей и читал им лекции об обретении интуитивного знания и о самопросветлении.[466]466
  Там же, с.34. Остается только догадываться, что могли понять невежественные крестьяне из слов Осио о ки-тайкё и тирёти, однако им, безусловно льстило подобное внимание со стороны известного самурая-ученого.


[Закрыть] Мистический опыт, обретенный на озере, придал Осио полную душевную решимость и подготовил его к последним действиям и смертному концу так, как не смогла бы никакая сумма знаний, или бездна учености.