Текст книги "Стервами не рождаются (СИ)"
Автор книги: Айриш Крим
сообщить о нарушении
Текущая страница: 12 (всего у книги 17 страниц)
Глава 15. Пепел Часть 2
Они ворвались внутрь, как звери.
Я даже не успела закричать – только увидела тени, движущиеся слишком быстро, слишком целенаправленно. Трое. Мужчины. Чужие, страшные, с лицами, скрытыми в полумраке прихожей.
– О, а мы уж думали, не дождёмся, – раздался хриплый голос, насмешливый, пьяный. – Хозяйка спит, а двери нараспашку. Нехорошо, девочка.
Я рванулась назад, в комнату, но меня схватили. Чья-то рука зажала рот, вдавила голову в стену. Больно, грубо, до хруста в позвонках.
– Тихо, тихо, – прошипели над ухом. – Не надо шуметь. Мы по делу.
Я забилась, пытаясь вырваться, но руки держали крепко. Живот мешал, делал меня неповоротливой, уязвимой. Малыш заметался внутри, заколотился, будто пытался вырваться наружу.
– Смотри-ка, пузатая, – второй голос, удивлённый. – Пацан про такое не говорил.
– А какая разница? – третий, равнодушный. – Баба и баба. С пузом или без.
– Отпустите! – замычала я сквозь ладонь. – Пожалуйста! У меня ребёнок!
– А нам плевать, – первый засмеялся. От него разило перегаром и потом, глаза блестели в темноте безумным блеском.
Меня швырнули на пол. Я упала на четвереньки, инстинктивно прикрывая живот руками. Ударилась коленями, локтями, но боли почти не чувствовала – только страх, дикий, животный страх за ребёнка.
– Не надо! – закричала я. – Пожалуйста! Я всё отдам! Деньги, всё, что есть!
– Деньги мы и так возьмём, – усмехнулся один из них, нагибаясь ко мне. – А ты просто потерпи. Недолго осталось.
Он схватил меня за волосы, дёрнул вверх, заставляя поднять голову. Я закричала от боли – казалось, кожу с головы сдирают.
– Слушай сюда, сучка, – прошипел он, приблизив лицо вплотную. Я видела гнилые зубы, белки глаз, налитые кровью, шрам через всю щёку. – Есть одна просьба. Отвали от Лисовских. Поняла? Чтобы духу твоего рядом не было. Нигде. Свалишь из города – вообще идеально.
– Я... я не понимаю... – прошептала я, трясясь всем телом.
– А чего тут понимать? – он дёрнул волосы сильнее. – Тебе просили передать. Чтобы ты знала своё место... мусор.
– Я уйду, – затараторила я. – Клянусь! Я уеду! Только отпустите! Пожалуйста!
– Поздно обещать, – равнодушно сказал второй. – Раз пришли – надо отработать.
Он пнул меня ногой в бок. Я закричала, скручиваясь, пытаясь защитить живот. Удар пришёлся по рукам, по рёбрам – боль обожгла, но ребёнок, кажется, был цел.
– Не по пузу, – лениво сказал третий. – Пацан просил не калечить сильно. Просто доходчиво всё объяснить.
– А я и объясняю, – первый дёрнул меня за волосы снова, заставляя поднять голову. – Смотри на меня, сучка. Запомни этот вечер. Если ещё раз увидим тебя рядом с Лисовскими – убьём. И тебя, и выродка. Поняла?
Я кивнула, насколько позволяла хватка.
– Поняла, – прохрипела я. – Всё поняла.
Он отпустил. Я рухнула на пол, сжалась в комок, закрывая живот руками и головой. В ушах гудело, перед глазами плыло, всё тело била крупная дрожь.
– Пошли, – сказал первый. – Тут делать нечего.
Я слышала, как они топают к двери, как перешучиваются, как ржут над чем-то своим. Потом хлопнула дверь.
И стало тихо.
Очень тихо.
Я лежала на холодном полу, сжавшись в комок, и боялась пошевелиться. Вдруг они вернутся? Вдруг это проверка? Вдруг...
Минута. Две. Пять.
Тишина.
Я попыталась встать и поняла, что не могу. Ноги не слушались, руки дрожали, всё тело била крупная дрожь. Я поползла к стене, оперлась спиной, попыталась отдышаться.
И вдруг низ живота пронзила острая боль. Режущая, схваткообразная, от которой перехватило дыхание.
Я закричала.
– Нет, – зашептала я, гладя живот дрожащими руками. – Нет, пожалуйста. Пожалуйста, маленький, не надо. Пожалуйста...
Боль повторилась. Сильнее. Длиннее.
Я закричала снова, уже не сдерживаясь. Никто не услышит – квартира новая, соседей я ещё не знаю, стены толстые. Никто не придёт на помощь.
Я поползла к двери. На четвереньках, волоча ноги, хватаясь за стены. Почувствовала, как по ногам побежали теплые струйки. Кровь. Нужно добраться до телефона. Нужно вызвать помощь.
Телефон лежал на тумбочке в прихожей, там, где я его оставила. Я дотянулась, схватила, набрала первый номер, который пришёл в голову.
Олег.
Гудок. Ещё один. Ещё.
– Алло? – его голос, сонный, недовольный. – Лиля? Ты чего так поздно?
– Олег... – прохрипела я. – Мне плохо... Помоги...
Пауза. Тишина.
– Олег!
– Лиля, сейчас не могу, – зашептал он торопливо. – Катя рядом, дети спят. Если я уеду, она спросит...
– Олег, пожалуйста... – я задыхалась от боли, от отчаяния. – Они пришли... ребёнок...
– Лиля, не истери! – рявкнул он. – Я ничего не могу сделать сейчас. Завтра разберёмся.
– Олег...
– Лиля, мне правда некогда. Завтра позвоню.
И он отключился.
Я смотрела на погасший экран и не верила. Он бросил меня. Когда я больше всего нуждалась в нём, он бросил меня.
Новая боль скрутила тело так, что я выронила телефон. Из глаз брызнули слёзы – от боли, от отчаяния, от предательства.
Я набрала скорую.
– Скорая помощь, слушаю.
– Помогите... – прошептала я. – Я беременна... Мне плохо... Кровь...
– Ваш адрес?
Я назвала. С трудом, задыхаясь от боли.
– Ждите. Выезжаем.
Я отключилась и отползла к стене. Прислонилась спиной, обхватила живот руками. Между ног было мокро и горячо – я не видела, но знала: кровь. Много крови.
– Держись, малыш, – шептала я сквозь слёзы. – Держись, пожалуйста. Мама тебя очень любит. Мама не даст тебя в обиду.
Боль накатывала волнами, смывая сознание. Я проваливалась в темноту и выныривала обратно, цеплялась за жизнь, за надежду, за тоненькую ниточку, которая ещё держала меня на этом свете.
– Только не уходи, – шептала я. – Пожалуйста, не уходи. Ты у меня один. Больше никого нет. Только ты.
Малыш затих.
Слишком надолго затих.
Я заплакала. Тихо, безнадёжно, в голос. Слёзы смешивались с кровью, с болью, с отчаянием.
Где-то вдалеке завыла сирена. Я слышала её сквозь пелену боли и забытья, но уже проваливалась в пустоту, теряя связь с реальностью.
– Прости меня, – прошептала я. – Прости.
Сирена приближалась.
А я уходила в темноту.
Я потеряла счёт времени.
Помню только яркий свет фонариков в глаза, быстрые вопросы, на которые я не могла ответить, и руки, которые подхватили меня, переложили на носилки.
– Давление падает! – Кровотечение сильное! – Ребёнок? Слышно сердцебиение?
Голоса сливались в один сплошной гул. Я цеплялась за последнюю ниточку сознания, пытаясь удержаться, пытаясь услышать главное.
– Есть пульс у плода! Слабый, но есть!
Я выдохнула. И провалилась в темноту.
Очнулась в больнице.
Белый потолок, белые стены, резкий запах лекарств. Руки в капельницах, низ живота тупо ноет. Тишина – только пикает какой-то прибор рядом.
Я опустила руку, нащупала живот.
Он был меньше. Гораздо меньше. Пустой. Плоский.
Я закричала.
В палату вбежала медсестра, за ней врач. Я билась на кровати, срывая капельницы, пытаясь встать, пытаясь понять, что случилось с моим ребёнком.
– Где мой ребёнок?! – орала я. – Что вы сделали с моим ребёнком?!
– Лилия Олеговна, послушайте меня, – врач говорил спокойно, но в глазах его было что-то такое... сочувствующее, что мне стало ещё страшнее. – У вас были преждевременные роды. Ребёнок родился, но... он очень слабый. Сейчас им занимаются реаниматологи.
– Родился? – я замерла. – Он жив?
– Жив, – кивнул врач. – Но состояние крайне тяжёлое. Мы делаем всё возможное.
Я схватила его за руку.
– Можно мне к нему? Пожалуйста! Я должна его увидеть!
– Не сейчас, – покачал он головой. – Сначала вы сами должны прийти в себя. У вас сильная кровопотеря. Вам нужно лежать и набираться сил.
– Я не могу лежать, когда мой ребёнок...
– Лилия Олеговна! – перебил он жёстко. – Если вы не будете слушаться врачей, вы себе только навредите. И ребёнку не поможете. Лежите смирно.
Я откинулась на подушку и закрыла глаза.
Слёзы текли по щекам, но я даже не замечала.
Мой ребёнок родился. Слишком рано. Он борется за жизнь там, в реанимации, а я лежу здесь и ничего не могу сделать.
Через час пришла медсестра. Молодая, с добрым лицом, с сочувствием в глазах.
– Как вы? – спросила она тихо.
– Ребёнок? – только и смогла выдохнуть я.
Она отвела взгляд.
– Скажите мне! – я схватила её за руку. – Пожалуйста!
– Мне очень жаль, – прошептала она. – Ваш малыш... Слишком слабенький был. Слишком рано родился. Мы ничего не смогли сделать.
Мир рухнул.
Я не кричала. Не плакала. Просто сидела и смотрела в одну точку, чувствуя, как внутри разверзается бездна. Чёрная, бесконечная, бездонная.
– Вы как? – медсестра испугалась моей тишины. – Позвать доктора?
– Нет, – сказала я безжизненно. – Выйдите. Пожалуйста.
Она вышла.
А я осталась одна.
С пустым животом. С пустыми руками. С пустой душой.
Моего ребёнка больше нет.
Того, ради которого я всё это затеяла. Того, кто толкался внутри, давал силы жить дальше. Того, кого я убила своим страхом, своей истерикой, своей открытой дверью.
Я не заметила, как слёзы потекли по щекам. Тихо, беззвучно, просто вода, в которой растворялась моя жизнь.
Я убила своего ребёнка.
Нет, не те трое. Не Павел, который их нанял. Не Олег, который бросил. Я. Я сама.
Если бы я закрыла дверь. Если бы не впустила их. Если бы не пошла к Наталье. Если бы не начала эту игру. Если бы не поверила Олегу. Если бы...
Слишком много «если бы». Слишком поздно.
Я легла на бок, подтянула колени к груди и завыла. Тихо, в подушку, чтобы никто не слышал.
Прости меня, малыш. Прости, что не уберегла. Прости, что выбрала не того мужчину. Прости, что продала душу за деньги, которые теперь не нужны.
Прости.
Глава 16. Искупление Часть 1
Я не знаю, сколько дней прошло после того, как мой ребёнок умер. Это была девочка. Моя дочка. Я даже имя ей не выбрала. Хотела чтоб сюрприз был. Всегда на УЗИ просила не говорить пол… А теперь её нет. И у неё нет даже имени.
В палате не было окон, только белые стены, белый потолок и тусклый свет ламп, который горел круглосуточно, не давая понять, день сейчас или ночь. Я лежала на кровати, смотрела в одну точку и считала трещины на потолке. Потом сбивалась и начинала заново. Потом снова сбивалась.
Ко мне приходили врачи. Что-то говорили, проверяли капельницы, смотрели карточку. Я не реагировала. Медсёстры приносили еду, ставили на тумбочку, уносили нетронутой. Я не чувствовала голода. Не чувствовала жажды. Не чувствовала ничего.
Иногда я проваливалась в сон – тяжёлый, чёрный. Иногда просыпалась от того, что машинально тянула руку к животу – и натыкалась на пустоту. Плоский, чужой, ненавистный живот. Пустой.
Там, где ещё недавно билась маленькая жизнь, теперь была только пустота.
Я перестала плакать на второй день. Слёзы кончились. Внутри было сухо и пусто, как в выжженной пустыне. Иногда мне казалось, что я умерла вместе с ним. Что это тело просто существует по инерции, а настоящая я – там, где-то в темноте, вместе с моим малышом.
На третий или четвёртый день – я уже потеряла счёт времени – вошла медсестра.
– Лилия Олеговна, к вам посетитель, – сказала она. – Пустить?
Я не ответила. Мне было всё равно.
В палату вошёл Лисовский.
Я увидела его и замерла. Он выглядел ужасно – бледный, осунувшийся, с красными глазами и тёмными кругами под ними. Небритый, нечёсаный, в мятой рубашке – не тот уверенный начальник, которого я знала. Просто несчастный мужчина, потерявший всё.
– Лилия, – сказал он тихо. Голос его сел, охрип.
Я отвернулась к стене.
– Зачем вы пришли?
– Узнал, что вы в больнице. – Он подошёл ближе, остановился у кровати. Я слышала его дыхание – тяжёлое, прерывистое.
Я молчала.
– Лилия, – повторил он. – Пожалуйста. Я пришёл не ругаться. Я пришёл... я не знаю зачем. Просто не мог не прийти.
Я повернулась к нему. Посмотрела в глаза. В них была боль. Такая же, как у меня. Может, даже сильнее.
– Мой ребёнок умер, – сказала я безжизненно. Голос прозвучал чуждо, будто не мой. – Сегодня. Или вчера. Я не знаю. Время здесь не имеет значения. Поэтому вы теперь свободны и ничего мне не должны. Ваше пожелание сбылось. Жаль, что не полностью. Я ещё жива.
Он замер. Лицо его дрогнуло, побелело ещё сильнее.
– Господи... – выдохнул он. – Лилия... я не знал. Мне так жаль.
– Жаль? – я усмехнулась. Усмешка вышла кривой, страшной. – Вам жаль? Вы же вчера желали ему смерти. Помните? «Чтоб ты и твой выродок сдохли» – это ведь ваши слова?
Он закрыл глаза. Долго стоял так, с закрытыми глазами, и я видела, как дрожат его губы.
– Я был не в себе, – сказал он тихо. – Наташа... я только что потерял её. Я не думал, что говорил. Простите меня.
– Простить? – я села на кровати, забыв про капельницы. Голова закружилась, но я удержалась. – Вы просите прощения? За что? За то, что прокляли моего ребёнка? Или за то, что ваша жена погибла из-за меня?
Он посмотрел на меня долгим, тяжёлым взглядом. В глазах его была такая мука, что у меня сжалось сердце.
– Вы не виноваты в её смерти, Лилия. Я знаю. Она сама села за руль. Сама не справилась. Вы просто... оказались тем толчком, который запустил цепочку. Но виноват в этом я.
– Вы? – я не поверила своим ушам.
– Я, – кивнул он. – Если бы я не напился тогда в командировке. Если бы не потерял контроль. Ничего бы этого не было. Наташа была бы жива. Ваш ребёнок был бы жив. Пашка не ненавидел бы весь мир. А вы... вы не лежали бы сейчас здесь.
Он замолчал. Отвернулся к стене, и я увидела, как дрожат его плечи. Он плакал. Этот сильный, уверенный, успешный человек плакал, стоя у моей больничной койки.
Я смотрела на него и чувствовала, как внутри разрывается что-то важное. Последнее, что ещё держало меня на плаву.
– Вы не понимаете, – прошептала я. – Вы ничего не понимаете.
– Чего я не понимаю?
Я закрыла глаза. Сказать? Промолчать? Он берёт вину на себя. Он, которого я обманывала, которому лгала, которого шантажировала. Он просит прощения у меня. Он думает, что это из-за его визита. Что стресс, который он мне устроил, убил моего малыша.
Он не знает про тех троих. Про собственно сына, который их нанял. Про открытую дверь. Про то, как я лежала на полу в луже собственной крови, пока Олег бросал трубку.
– Григорий Андреевич... – начала я.
– Нет, – перебил он, поднимая голову. – Не пытайтесь меня утешить. Я знаю, что натворил. Я ворвался к беременной женщине, кричал, угрожал, проклинал. Я желал вам смерти. Я довёл вас до такого состояния, что вы потеряли ребёнка. Это моя вина.
Он снова закрыл лицо руками. А я сидела и смотрела на него, чувствуя, как внутри всё переворачивается.
Я могла бы сказать правду. Могла снять с него этот груз вины. Могла рассказать про Павла, про трёх отморозков, про Олега, который бросил меня умирать.
Но что это изменит? Наталья не воскреснет. Мой ребёнок не вернётся. Павел всё равно будет ненавидеть меня. А Лисовский... Лисовский хотя бы перестанет себя винить.
– Это не ваша вина, – сказала я тихо.
– Не надо, Лилия. – Он покачал головой. – Я знаю. Я всё знаю.
Я замолчала. Пусть думает так.
Мы сидели молча. Минуту, две, пять. В палате было тихо, только капельница мерно отсчитывала секунды.
– Что теперь будет? – спросила я наконец.
Лисовский поднял на меня глаза. Красные, опухшие, с затравленным выражением.
– Не знаю, – честно ответил он. – Я потерял жену. Вы потеряли ребёнка. У меня остался сын, который меня ненавидит. У вас... у вас хоть кто-то есть?
Я покачала головой.
– Никого, – прошептала я. – Только мама. Но она ещё не знает... ничего не знает.
– Бедная девочка, – сказал он тихо. И в этих словах не было снисхождения. Только горечь и сочувствие.
– Григорий Андреевич, – я посмотрела на него. – Я не могу вернуться на работу. Не могу. Я...
– Оставайтесь здесь, – перебил он. – Лечитесь. Восстанавливайтесь. Я всё оплачу.
– Я не прошу денег...
– А я не предлагаю. Я просто хочу помочь. – Он встал. – Вы не виноваты в том, что случилось, Лилия. Ни в смерти Наташи, ни в смерти вашего ребёнка. Виноват только я. И я постараюсь это исправить. Чем смогу.
Он направился к двери. У порога остановился, обернулся.
– Я приду завтра, – сказал он. – Если позволите.
Я кивнула. Сил говорить не было.
Дверь закрылась. Я осталась одна.
Снова одна. С пустотой внутри и тяжёлым грузом лжи, который теперь придётся нести всю жизнь.
Лисовский сдержал слово. Он приходил каждый день.
Садился на стул у моей кровати, молчал или говорил о каких-то пустяках. О погоде, о новостях, о том, что в офисе без меня стало скучно. Я слушала и кивала, иногда вставляла пару слов. Эти часы стали единственным светлым пятном в бесконечной серости больничных будней.
Он никогда не спрашивал меня о прошлом. Ни о той ночи, ни о ребёнке. Будто ничего этого не было. Будто я просто заболела, и он приходит проведать коллегу.
Я смотрела на него и впервые за долгое время чувствовала что-то, кроме боли. Благодарность. Тёплую, светлую благодарность к этому человеку, который взял на себя чужую вину и чужую боль.
На пятый день его визитов я не выдержала.
– Зачем вы приходите? – спросила я. – Зачем вам это?
Он посмотрел на меня. В глазах его была такая усталость, что мне стало страшно.
– Потому что больше не к кому, – ответил он просто. – Наташи нет. Пашка меня ненавидит. Работа... работа подождёт. А вы... вы единственная, кто понимает, что такое потерять всё.
Я сжала его руку. Впервые за всё время.
– Я не заслуживаю вашей доброты, – прошептала я.
– А кто заслуживает? – ответил он. – Мы просто люди. Ошибаемся, падаем, встаём. Главное – вставать.
Я закрыла глаза. Впервые за долгое время мне стало чуть-чуть легче.
Может, ещё не всё потеряно. Может, из этой тьмы есть выход.
Через неделю меня выписали.
Лисовский приехал за мной сам. Я смотрела в окно на проплывающий мимо город и не узнавала его. Всё было чужим, далёким, нереальным.
– Куда вас везти? – спросил он. – Домой? Или к маме?
Я задумалась. К маме? Что я ей скажу? Как посмотрю в глаза?
– Не знаю, – ответила я. – Наверное, домой.
Он помолчал. Потом сказал тихо:
– Лилия... я знаю, это может звучать странно. Но... переезжайте к нам. В наш дом.
Я замерла.
– Что?
– У нас много места. Я выделю вам отдельную комнату. Будете жить под присмотром, восстанавливаться. Анна Сергеевна – наша няня – она позаботится о вас. Я... я не могу вернуть вам ребёнка, но могу хотя бы попытаться сделать вашу жизнь легче. В такое время вы не должны оставаться в одиночестве.
Я смотрела на него и не верила своим ушам.
– Вы серьёзно?
– Мы уже ответили за свои ошибки, Лилия, – тихо сказал он. – Своей кровью, своим горем. Хватит. Пора начинать жить заново.
Я закрыла глаза. Слёзы текли по щекам, но я даже не пыталась их вытирать.
– Я не знаю, – прошептала я. – Я не знаю, смогу ли я...
– Сможете, – перебил он. – Я в вас верю.
Я кивнула. Потому что слов больше не было.
Глава 16. Искупление Часть 2
Дом Лисовского встретил меня тишиной.
Я стояла на пороге, сжимая в руках небольшую сумку с вещами, и не могла заставить себя переступить порог. Тот самый дом, где я впервые увидела Наталью. Где Павел смотрел на меня с нескрываемой ненавистью. Где началась цепочка событий, приведшая к смерти.
– Прошу, – Лисовский открыл дверь шире, пропуская меня вперёд.
Я вошла. Внутри было красиво – очень красиво. Светлые стены, живые цветы, картины на стенах. И всюду – следы Натальи. Её вкус, её тепло, её любовь. Я чувствовала это каждой клеточкой своего тела, и от этого становилось ещё тяжелее.
Из глубины дома появилась Анна Сергеевна. Та самая няня, которая впустила меня тогда, в тот страшный день. Она посмотрела на меня – и я приготовилась к ненависти, к осуждению, к чему угодно.
Но она просто сказала:
– Здравствуйте, Лилия. Проходите, я вам комнату приготовила. Уютную, с окнами в сад.
Я смотрела на неё и не понимала. Она знает, кто я. Знает, что я сделала. Почему она не ненавидит меня?
– Спасибо, – прошептала я.
Анна Сергеевна кивнула и повела меня на второй этаж. Мы остановились у двери в конце коридора. Она открыла её, и я увидела комнату. Светлую, просторную, с большим окном. Кровать с белым бельём, письменный стол, кресло у окна.
– Здесь вам будет хорошо, – сказала Анна Сергеевна. – Тихо, спокойно. Если что-то понадобится – я рядом.
Я вошла, села на кровать. Комната была чужой, но в ней чувствовалась забота. Настоящая, искренняя.
– Спасибо, – повторила я.
Анна Сергеевна кивнула и вышла.
Я осталась одна. Сидела и смотрела в окно на деревья, на небо, на облака. И впервые за долгое время мне стало чуть-чуть легче.
Вечером за ужином я увидела Павла.
Я знала, что этот момент настанет. Знала, что мне придётся смотреть в глаза человеку, который ненавидит меня больше всего на свете. Человеку, который чужими руками убил мою дочь. Знала, что это будет тяжело.
Но я не была готова к той ненависти, которую увидела в его глазах.
Он вошёл на кухню, увидел меня, и лицо его перекосилось. Кулаки сжались сами собой, плечи напряглись, глаза вспыхнули таким огнём, что мне захотелось провалиться сквозь землю.
– Ты? – выдохнул он. Голос его дрожал от ярости. – Что ты здесь делаешь?
– Паша! – одёрнул его Лисовский. – Не смей так разговаривать.
– Пап, ты серьёзно? – Павел смотрел на отца с недоумением и яростью. – Ты привёл в наш дом эту... эту тварь? С которой ты за спиной у мамы...
– Павел! – рявкнул Лисовский, вставая из-за стола. – Прекрати!
– Не прекращу! – закричал Павел. – Ты с ума сошёл! Мама погибла из-за неё! Из-за вас обоих! А ты её сюда притащил! В наш дом!
Я сидела, вжав голову в плечи, и смотрела в тарелку. Каждое слово Павла било наотмашь, и я не могла даже оправдаться. Потому что он был прав. Во всём прав.
– Паша, – Лисовский шагнул к сыну. – Послушай меня.
– Не хочу я слушать! – Павел отступил к двери. Глаза его блестели от слёз – слёз ярости и боли. – Ты предал маму! Ты привёл её сюда! Я ненавижу тебя!
Он развернулся и выбежал из кухни. Через минуту хлопнула входная дверь.
Лисовский стоял, глядя ему вслед. Плечи его опустились, лицо осунулось, будто он разом постарел на десять лет.
– Григорий Андреевич, – начала я. – Может, мне уехать? Я не хочу быть причиной ваших ссор...
– Нет, – перебил он резко. – Ты останешься.
Я подняла глаза. Он смотрел на меня, и в его взгляде была такая решимость, что спорить было бесполезно.
– Он просто не понимает, – сказал Лисовский тише. – Он молодой, глупый, злой. Но пройдёт время, и он поймёт.
– А если не поймёт?
– Поймёт, – повторил он. – Я в него верю.
Я кивнула, хотя внутри всё сжималось от страха.
Павел не вернулся ни вечером, ни ночью.
Лисовский звонил ему, но телефон был отключён. Анна Сергеевна ходила по дому с заплаканными глазами, но молчала. Я сидела в своей комнате и смотрела в окно на луну, которая заливала сад серебристым светом.
Я разрушила эту семью. Своими руками, своими решениями. И даже теперь, когда Лисовский пытается склеить осколки, я только делаю хуже.
Но уехать я не могла. Не потому, что боялась. А потому, что он просил остаться. Единственный человек, который протянул мне руку, когда я тонула.
Я легла на кровать, закрыла глаза и провалилась в тяжёлый, тревожный сон.
Павел не появлялся три дня.
Лисовский метался между домом и работой, постоянно названивал сыну, объездил всех его друзей. Анна Сергеевна не находила себе места, готовила его любимые блюда, которые потом остывали нетронутыми на плите.
Я сидела в своей комнате и чувствовала себя лишней. Чужие стены, чужая жизнь, чужое горе. Я была здесь чужой, и каждую минуту ощущала это кожей.
На третий день вечером Лисовский зашёл ко мне. Вид у него был измученный, глаза провалились, на лице – серая щетина.
– Лилия, – сказал он тихо. – Можно?
Я кивнула, откладывая книгу, которую пыталась читать и не могла сосредоточиться на строчках.
Он сел в кресло у окна, долго молчал, глядя на вечернее солнце.
– Позвонил час назад, – наконец сказал он. – Пашка. Сказал, что жив, что не надо его искать. Что он уехал и не вернётся.
У меня сжалось сердце.
– Куда уехал?
– Не сказал. – Лисовский потёр лицо руками. – Сказал только, что ноги его больше не будет в этом доме. Пока здесь... вы.
Последние слова он произнёс с трудом, и я поняла, какую цену ему пришлось заплатить за решение оставить меня.
– Григорий Андреевич, – я встала, подошла к нему. – Может, мне правда уехать? Я не хочу, чтобы вы теряли сына из-за меня. Я уже нормально себя чувствую. Присмотр больше не нужен…
Он поднял на меня глаза. В них была такая усталость, что мне стало страшно.
– Нет, Лилия. – Голос его прозвучал твёрдо. – Ты останешься. Пашка... он молодой, горячий. Перебесится, остынет и вернётся. А если не вернётся... значит, я и так уже потерял его.
– Но...
– Никаких «но». – Он встал, положил руки мне на плечи. – Я принял решение. Я отвечаю за тебя теперь. И я не брошу тебя, как не бросил бы своего ребёнка.
Я смотрела на него и чувствовала, как по щекам текут слёзы.
– За что вы так со мной? – прошептала я. – Я не заслуживаю...
– Хватит, – перебил он мягко. – Сколько можно себя казнить? Ты наказана уже выше крыши. Пора жить дальше.
Он ушёл, а я осталась стоять у окна, глядя, как закат догорает за деревьями.
Жить дальше. Легко сказать.
Но как жить, когда каждый угол этого дома напоминает о Наталье? Когда я вижу её в каждой вазе с цветами, в каждой картине на стене, в каждой мелочи, которую она выбирала с любовью?
Как жить, когда внутри – пустота, которую ничем не заполнить?
Я не знала ответа. Но выбора у меня не было.
Прошла неделя. Потом другая.
Я медленно приходила в себя и втягивалась в жизнь этого дома. Анна Сергеевна оказалась удивительно тёплой женщиной. Она не задавала лишних вопросов, не осуждала, просто заботилась – кормила, поила чаем, укутывала пледом, когда я засиживалась у окна.
– Ты не думай, что все тебя ненавидят, – сказала она однажды, когда я помогала ей чистить картошку на кухне. – Люди они разные. Кто-то простить может, кто-то нет. Но ты себя не казни.
– Я убила её, Анна Сергеевна, – тихо сказала я. – Если бы не я, она была бы жива.
– Не знаю, дочка, – вздохнула она. – Может, и так. А может, и нет. Господь рассудит. А нам, живым, надо как-то дальше.
Я молчала, глядя, как срезаю шкурку с картофелины. Тонкую, длинную, как моя жизнь, которая всё никак не хотела заканчиваться.
Лисовский возвращался с работы поздно. Иногда мы пили чай на кухне, говорили о пустяках. Он рассказывал о компании, о проблемах, о планах. Я слушала и кивала, чувствуя, как понемногу оттаиваю.
Он никогда не спрашивал меня о прошлом. Ни о ребёнке, ни о той ночи. Будто ничего этого не было. Будто я просто оказалась здесь, и это нормально.
Я смотрела на него и впервые за долгое время чувствовала что-то, кроме боли. Благодарность. Тёплую, светлую благодарность к этому человеку, который взял на себя чужую вину и чужую боль.
Так и жили.
Я в его доме. Он – с призраком жены. Павел – неизвестно где. Три сломанных человека, которые пытались склеить осколки своих жизней.
Через месяц Лисовский пришёл ко мне. Вид у него был странный – решительный и одновременно растерянный.
– Лилия, – сказал он. – Нам нужно поговорить.
Я напряглась.
– Я слушаю.
Он долго молчал, собираясь с мыслями. Потом поднял на меня глаза.
– Я тут подумал... Мы оба потеряли всё. У меня никого не осталось. И у тебя, кажется, тоже.
Я кивнула, не понимая, к чему он клонит.
– Я знаю, что это звучит безумно, – продолжил он. – Но я хочу предложить тебе... выйти за меня замуж.
Я замерла.
– Что?
– Выйти за меня замуж, – повторил он. – Я понимаю, как это странно. После всего, что случилось. Но я много думал. Ты осталась одна. Я остался один. Вместе, может, будет легче. Я обещаю заботиться о тебе. Обещаю, что ты ни в чём не будешь нуждаться. И... может, когда-нибудь мы сможем забыть прошлое. Или хотя бы научиться с ним жить.
– Григорий Андреевич...
– Я всё помню, – перебил он. – Всё, что было. Но прошлого не изменить. А будущее... будущее мы можем попробовать построить. Вместе.
Я закрыла глаза. В голове шумело.
Макаров. Олег. Моя безумная любовь к нему, которая привела к катастрофе. Если я выйду замуж за Лисовского, это будет финальная точка. Окончательный разрыв с прошлым. С ним, с его обещаниями, с его ложью.
– Я согласна, – сказала я тихо.
Лисовский удивлённо поднял брови.
– Правда?
– Правда. – Я посмотрела ему в глаза. – Я не обещаю, что буду хорошей женой. Я не знаю, смогу ли когда-нибудь полюбить вас. Но я обещаю, что буду честной. И что попытаюсь.
Он кивнул.
– Большего я и не прошу.
Через неделю мы расписались в ЗАГСе.
Тихо, без гостей, без свидетелей. Только мы, паспорта и равнодушная женщина в синем костюме, которая поставила штампы и пожелала нам счастья.
Я смотрела на кольцо на своём пальце и думала о том, что это начало новой жизни. Или конец старой. Я ещё не решила.
Вечером мы вернулись в дом. Анна Сергеевна приготовила ужин, накрыла стол в гостиной. Мы сидели, ели, говорили о пустяках. Будто ничего не случилось. Будто это обычный семейный вечер.
Когда я поднималась в свою комнату, Лисовский остановил меня.
– Лилия, – сказал он. – Несмотря на то, что мы теперь муж и жена, я не настаиваю на близости. Ты можешь спать в своей комнате. Всё, как раньше.
Я посмотрела на него. В его глазах была усталость и доброта. Странная, необъяснимая доброта к женщине, которая разрушила его жизнь.
– Спасибо, – прошептала я.
– И ещё, – добавил он. – Если однажды захочешь уйти – уйдёшь. Я не держу. Но дверь всегда открыта.
Я кивнула и поднялась к себе.
В комнате я долго сидела на кровати, глядя на кольцо. Тонкий ободок из белого золота, который должен был символизировать вечность. Вечность с человеком, которого я не любила.
Но, может, это и не нужно. Может, достаточно того, что он меня не ненавидит. Что готов заботиться. Что даёт мне шанс начать всё сначала.
Я легла и закрыла глаза.
Завтра начнётся новая жизнь.
