Текст книги "Адмирал Нахимов"

Автор книги: авторов Коллектив

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 13 страниц)

собственно он мог порою казаться крутым и суровым, ибо мысль

высказывал прямо и откровенно и не стесняясь выражал свое презрение к

мелочности и самолюбию. Чуждый всякого притворства, он никогда не

скрывал своего мнения и высказывал его прямо и откровенно даже и я

тех случаях, когда личный расчет не требовал этого. Одним словом, он

был патриот, каких мало. Он не считал достойным хвалить все

существующее и скрывать недостатки, а находил пользу в обличении

последних и в неусыпном стремлении к улучшениям.

Я помню, что по всем бесчисленным мелочным желаниям и

нуждам больных постоянно приходилось обращаться к Нахимову. Часто

встречались нужды, повидимому, не легко или даже вовсе неудовлет-

воряемые, но от которых для раненого ожидалось благодеяние или

облегчение, и Павел Степанович непременно находил средство уладить

дело. Можно было подумать, что покойный адмирал владеет каким-

нибудь неисчерпаемым источником, благодаря которому может

удовлетворять нуждам всех и каждого. Источник этот заключался

единственно в его неутомимой деятельности, энергии, внимании ко всему,

что его окружало, и в его теплом сердце! Он говорил, что ненавидит

поэзию, но сам имел самую поэтическую душу. Во время осады один

поэт доставил к синопскому герою хвалебное стихотворение. «Если

этот господин хотел сделать мне удовольствие, – сказал мне при этом

случае Павел Степанович, – то уж лучше бы прислал несколько сот

ведер капусты для моих матросов». Удостоившись по окончании

последней бомбардировки Севастополя получить в награду от государя

императора значительную аренду, он только и мечтал о том, как бы

деньги эти употребить с наибольшею пользою для матросов или на

сборону города! По многочисленным занимаемым им должностям и

долговременной службе Нахимов получал значительное содержание, но,

не имея семейства и живя со скромностью древнего философа, он не

только никогда не имел денег, но постоянно прибегал к кошельку

своих адъютантов для раздачи милостыни бедным, а в особенности на

пособие матросским семействам и пр. Не могу удержаться, чтобы не

привести случаев, которыми выражалась его заботливость о

страждущих, потому что они могли только проистекать из беспредельно

нежного сердца. Мне нередко случалось находить у раненых офицеров

различного рода лакомства, не легко доступные. На расспросы мои,

откуда достаются они, я получал постоянно один и тот же ответ: «Прислал

Нахимов!» Во* время болезни Тотлебена я всегда находил у постели

его свежие цветы, доставленные, само собою разумеется, от Нахимова!

Итак, при тяжелом бремени должностных занятий, под самым градом

бомб, герой наш находил время повиноваться благородным

побуждениям своего нежного сердца! В таких подвигах гораздо более поэзии,

нежели в целой сотне поэм.

Разговор его был всегда занимательный, одушевленный, полный

внимательности к предмету. Единственная, постоянная его забота была

о Севастополе и флоте! Не мне описывать то горе, с каким оплакивал

он потерю своих доблестных сподвижников: Корнилова, Истомина,

Юрковского, и увядание под вражьими выстрелами лучшего цвета

Черноморского флота! Таким образом на его глазах погибли его

храбрейшие товарищи, его любимейшие питомцы, и это было для него

невыносимым. Он неоднократно говорил мне в искренней беседе, что

пережив двукратное бомбардирование Севастополя, третьего 'пережить

не в состоянии! (Адмирал пережил пять бомбардирований.) В

последнее время он страдал различными припадками т– болями в желудке,

рвотою, головокружением, даже обмороком. Состоявшие при нем

преданные ему офицеры никогда не пропускали уведомлять меня об этих

случаях. Сам он всегда говорил мне откровенно о своем положении,

которое тщательно старался скрывать от всех прочих, но уверял, что э

лечении теперь и думать нечего: стоит ему только прекратить сегодня

обычный круг деятельности, чтобы впасть завтра в совершенное

изнеможение. «Да,—присовокупил он к этому,—если мы сегодня заключим

мир, то я убежден, что, наверное, завтра же заболею горячкою: если я

держусь еще на ногах, то этим я обязан моей усиленной, тревожной

деятельности и постоянному «волнению». И в самом деле деятельность

его, не прекращавшаяся до самой последней минуты, возрастая почти

до лихорадочного состояния и держа его целых десять месяцев в

беспрерывной тревоге, переступала почти границы естественного. Лучшим

для него утешением были поездки верхом по бастионам, где

находился он между матросами, столько им любимыми, среди которых и

постигла его, наконец, смерть. 28 июня поехал он на 3-й бастион,

откуда слышалась жестокая перестрелка. Все усилия желавших остановить

его под предлогом болезни остались напрасными. «Мне дышится

свободнее на бастионе», сказал он и поехал далее для того, чтобы

возвратиться трупом в свою квартиру. Он благополучно миновал 3-й бастион,

но на Корниловском, где пали Корнилов и Истомин, нашел смерть и

он. С тех пор протекло полтора месяца; гарнизон и Севастополь

перенесли много тяжких испытаний, пролито ручьями много благородной

крови, но имя Нахимова остается незабвеннейшим из имен, – это имя

напишется золотыми буквами как в истории России, так и в сердцах

грядущих поколений.

...Севастополь пал, но пал с такою славою, что каждый русский,

в особенности каждый моряк, должен гордиться таким падением,

которое стоит блестящих побед. К сожалению, подобная слава не

покупается дешево. Россия потеряла трех героев, черноморские

моряки – трех славных адмиралов3. Вы – одного из друзей4; а я—

двух товарищей моей юности".

С П. С. Нахимовым я был дружен еще бывши кадетом, когда

его и мой брат были корпусными офицерами * Впоследствии судьба

нас свела в Архангельске', кажется, в то же время, когда и вы там

были, а это были самые счастливые дни моей юности. Время

быстро летело в дружеских беседах с ним, в занятиях по службе

и приятных развлечениях, какими был так обилен в то время город

Архангельск, как вы это сами, вероятно, помните. Я живо помню

бал в клубе и потом ужин. Там мы танцовали и пировали с ним

в последний раз. Я пошел на «Крейсера в Кронштадт, а он был

вызван М. П. Лазаревым для кругосветного путешествия...

...Из этого вы можете заключить, добрый старый друг наш

Михаил Францевич, сколько драгоценного, святого заключал для

нас Севастополь в стенах своих, для нас, не имеющих ничего, кроме

.

прошедшего, и потому сколько мы ценили ваши письма,

заключающие в себе множество интересных подробностей о Севастополе.

К сожалению, брат не мог дождаться последнего из них и посылок,

его сопровождавших...

...Вот несколько черт о Нахимове: прежде всего он был добр

и прост. Допускал всякого и выслушивал. Часто матросы на

батареях выражали ему свои мысли, как бы надо поступить, и он

нередко слушался. Матросы звали его отцом матросов: «Ребята, отец

матросов идет». В службе он был требователен и строг. Выходя

в море, он уж не любил заходить в порты, а все время проводил

на воде, в ученье. Его за это даже недолюбливали, но это было до

Синопа. В Синопе все переменилось. Море и корабль знал хорошо.

Бумаг и переписки не терпел. «Вот, – сказал он однажды мне, —

возненавидел своего родного племянника за то, что он всякий день

является с портфелем. Заваливают-с. Иногда можно бы прислать

казака, и он сказал бы па словах, и все бы сейчас сделали, а тут

пишут два листа, и читай, когда надо делать, делать». Он был

неоценим, когда говорил искренно, откинув всякую официальность.

Тут, по двум иным словам, можно было узнать дух войска, велика

ли опасность и что думают и делают в Петербурге. Иным словом

Бдруг он освещал прошедшее, известное вам в туманном сбивчивом

рассказе... Адъютантов любил, как детей; нередко вместо того,

чтоб кликнуть сам забегал к ним в комнату и что-нибудь

приказывал или просто так, как бы взглянуть, что делают дети. Я сам

видел это. Кажется, ни один генерал не вел себя так с офицерами,

как он. Думаешь, простился с ним и не увидишь. А он вдруг

прибежит в комнату адъютантов, заглянет, убежит опять. Прикажет

кому-нибудь, что передать им, и сам же догоняет его и с ним

вместе входит и дополняет приказание. Счетов и денег также не

любил. Все это было на руках его адъютанта Фельдгаузена, кажется,

самого любимого. В беседах с ними был весел, шутлив, остер

и умен, но как скоро дело касалось начальства, он как-то жался,

ье придавал себе никакой власти, со всем соглашался, разыгрывал

простачка. Что-то суворовское, но без мысли подражать. В одежде

был прост, не затейлив. Надевал какой хотите сюртук, но только

непременно сюртук и эполеты. С утра облекался в эту форму.

Эполеты были очень плохие и вице-адмиральские. Он не думал об их

перемене, сделавшись адмиралом. К другим в отношении одежды

был по большей части не требователен: приходи в чем хочешь. Но

иногда вдруг что-то делалось с ним, и он как-будто был недоволен,

заметив, что вы пришли в шинели или без шпаги. Так же точно

иногда с откровенного тона сходил на официальную речь и говорил

не то, но как-будто убежденный, что ему. верят и слушают. Вообще

некоторые неровности и странности его характера объяснить трудно.

Ом не позволял снимать с себя портрета, считая это тщеславием

или, по крайней мере, говоря, что это тщеславие. Вероятнее всего,

ему не хотелось оставить в памяти людей свою не так красивую

физиономию. Он даже раз сказал: что снимать с меня, старика; вот

рисуйте с Н. (офицера очень хорошего собою).

Мы ждем со дня на день бомбардировки. Это будет что-нибудь

необыкновенное. Покойник адмирал говорил мне: «Кажется, вам на

фрегате скоро будет неловко».

Я был сегодня в доме, где жил адмирал. Там теперь живет

Панфилов, назначенный военным губернатором Севастополя.

Адъютанты Нахимова пока при нем. Двоих из них я увез оттуда на

«Коварну» и прочел им то, что написал вам о смерти адмирала.

Они сделали несколько замечаний, и вы увидите поправки.

Переписывать было' некогда. Завтра почта.

Ваш душевно Б[ерг]

Павла Степановича Нахимова как товарища по воспитанию

коротко знал в молодых летах. Мы сошлись близко с ним б

1817 году, когда были назначены, в числе двенадцати гардемарин,

на бриг «Феникс» для плавания в Балтийском море, по портам

Швеции, Дании и России. Самое назначение было сделано из числа

отличных воспитанников по успехам в науках. Назначены были

трехкампанцы П. Станицкий, 3. Дудинский, П. Нахимов и Н.

Фофанов; двухкампанцы П. Новосильский, С. Лихонин, Д. Завалишин2,

И. Адамович, А. Рыкачев, В. Даль и И. Колычев и однокампанец

И. Бутенев. Тогда уже между всеми нами Нахимов заметен был

необыкновенной преданностью и любовью к морскому делу, и тогда

уже усердие или, лучше сказать, рвение к исполнению своей

службы, во всем, что касалось морского ремесла, доходило в нем до

фанатизма. Я помню, как впоследствии, когда знаменитому моряку

Михаилу Петровичу Лазареву, назначенному командиром фрегата

«Крейсер», предоставлено было право выбора офицеров и он

предложил Нахимову служить у него, с каким восторгом Нахимов

согласился. Он считал за верх счастья службу в числе офицеров

фрегата «Крейсер», который тогда, по всей справедливости, был

признан товарищами и моряками вообще за образец возможного

совершенства военного судна. Фрегат «Крейсер» отправлялся в дальний

вояж на три года.

Потом я знал Нахимова под начальством того же знаменитого

моряка лейтенантом на корабле «Азов». В наваринском сражении:

он получил за храбрость георгиевский крест и чин

капитан-лейтенанта. Во время сражения мы все любовались «Азовом» и его отче-

тистыми маневрами, когда он подходил к неприятелю на пистолетный

выстрел. Вскоре после сражения я видел Нахимова командиром

призового корвета «Наварин», вооруженного им в Мальте со

всевозможною морскою роскошью и щегольством на удивление

англичан, знатоков морского дела. В глазах наших, тогда его

сослуживцев в Средиземном море, он был труженик неутомимый. Я твердо

помню общий тогда голос, что Павел Степанович служит 24 часа

в сутки. Никогда товарищи не упрекали его в желании

выслужиться тем, а веровали в его призвание и преданность самому

делу. 11одчиненные его всегда видели, что он работает более их, а

потому исполняли тяжелую службу без ропота и с уверенностью,

что все, что следует им или в чем можно сделать облегчение,

командиром не будет забыто.

.

Об адмирале Нахимове можно было слышать самые

разнообразные толки и суждения, прежде чем судьба выказала свету

высокие достоинства этой личности. Разнообразие отзывов будет

продолжаться, без сомнения, и после смерти героя, который остался

не разгаданным многими. Напрасно будем мы приписывать

биографиям значение образцов для подражания. Каждый прокладывает

себе путь по-своему, повинуясь влечениям своих природных

наклонностей. Нахимов выходил из разряда людей обыкновенных по

своему громадному характеру и силе воли. Необыкновенная

деятельность, светлый ум, отличавшийся оригинальным, практическим

направлением. Ошибается тот, кто называет его человеком простым

и подражателем. Павел Степанович вовсе не был так прост и так

подражателен, как он сам старался выказаться большинству.

Направление у него было вполне самостоятельное, не зависимое от

влияния наставника; слово это мы понимаем исключительно в

специальном значении, а никак не в нравственном. Кто служил долгое

время под личным начальством Павла Степановича и был коротко

с ним знаком, тот никогда не согласится с автором статьи, из

которой можно понять, что Павел Степанович был когда-нибудь

нравственным мучеником. Имя Нахимова не нуждается в защите; мы

высказываемся, удовлетворяя своей потребности поделиться мыслями

о таком близком для каждого из нас предмете, и совершенно

отказываемся от права критика и биографа, сознаваясь откровенно

в своей неспособности и неопытности на литературном поприще.

Встречая препятствия на пути жизни, Павел Степанович

непоколебимо следовал к предназначенной великой цели, вполне сознавая

свое могущество, и, как Джервисг русского флота, он, больше чем

кто-нибудь другой, способствовал образованию типа русского

матроса и морского офицера. Под личиной простяка и старого моряка

он, живя на берегу, сближался и даже дружился с молодежью,

страстно любил спорить и толковать о морском ремесле, с

удовольствием прислушивался на Графской пристани Севастополя к крити

ческим суждениям об управлении судами и в особенности

шлюпками под парусами. Понимая совершенно дух русского

простолюдина, он умел сильно действовать на матросов и всеми силами

старался вселить в них гордое сознание великого значения своей

специальности.

Это сближение сановника с толпой было понято различным

образом; многие слова и выходки Павла Степановича принимали

буквально; отсюда произошли разные анекдоты, истинные и

вымышленные, которые вредили ему во время жизни. Начали

говорить: Павел Степанович устарел, отстал от века; причина: вчера

он встретился на Графской пристани с мичманом NN и спросил его,

где он служит; тот отвечал, что на пароходе. «Не стыдно ли вам,

г. NN, в ваши лета на самоваре служить». Эта выходка,

подхваченная с истинным восторгом веселой молодежью, многими была

понята и истолкована превратно. Неужели Павел Степанович

называл пароходы самоварами, желая выразить преимущество парусных

судов перед первыми? Кому не понятно, что молодой морской

офицер должен начать свое служебное поприще на мелком парусном

судне, которое, по справедливости, должно назвать колыбелью

моряка. Говоруны Графской пристани называли Михаила Петровича

Лазарева также устарелым, потому что он любил тендера, как будто

Лазарев не знал всех недостатков тендера, как мореходного судна.

Пользуясь кампанией в море, Павел Степанович обнаруживал

такую деятельность, которая дается в удел немногим. Строгость его и

взыскательность за малейшее упущение или вялость на службе

подчиненных не знали пределов. Самые близкие его береговые

приятели и собеседники не имели минуты нравственного и физического

спокойствия в море: требования Павла Степановича возрастали в

степени его привязанностей. Можно было подумать, что его

приближенные люди ему совершенно чуждые и которых он сильно

притесняет. Постоянство его в этом отношении и настойчивость были

истинно поразительны.

Не осмеливаясь осуждать покойного адмирала за подобный

способ действовать на подчиненных, позволим себе заметить, что,

вероятно, побудительною причиною была ненасытимая потребность

деятельности, которая иногда уклоняет в сторону от главной цели.

Неестественная деятельность в продолжение многих месяцев и в

особенности напряжение нравственных сил человека, находящегося

постоянно настороже, неминуемо ослабляют его энергию. Можно

согласиться с тем, что это хорошая морская школа, но без

дальнейших эпитетов. Нравственная морская школа есть выражение

совершенно однозначащее честному исполнению своей обязанности

человека, служащего где бы то ни было. Бдительный надзор начальника

за каждым шагом подчиненных необходим везде и всегда, потому

что не все подчиненные одинаково понимают чувство долга...

В адмиральской каюте, за обеденным столом, Павел Степанович

снова делался общим добродушным собеседником; имея веселый

нрав, он отличался гостеприимством русского человека, любил

угостить тех, которым от него сильно доставалось на службе, и

развеселить общество своей живой, занимательной беседой. Выговоры и

замечания Павла Степановича, впрочем, не были очень тягостны,

потому что они всегда имели отпечаток добродушия; после первой

вспышки, выраженной очень просто и лаконически, не задевая

глубоко за живое, что свойственно менее опытным начальникам, он

через несколько времени старался смягчить впечатление молодого

человека разными сентенциями в таком роде: «Как же это, г. N, у вас

сегодня брам-шкоты не были вытянуты до места. Это дурно; вы

никогда не будете хорошим адмиралом. Знаете ли, почему Нельсон

разбил французско-испанский флот под Трафальгаром?

Артиллерия у него была хорошая. Мало того, что артиллерия была хороша;

этого мало-с. Паруса хорошо стояли, все было вытянуто до места;

брамсели у него стояли, конечно, не так, как у вас сегодня;

французы увидели это, оробели – вот их и разбили». Мичман NN,

конечно, не пропустил случая рассказать в кают-компании, что

Павел Степанович приписывает успех трафальгарского сражения

вытянутым до места брам-шкотам.

Команда под руководством Павла Степановича быстро

развивалась и знакомилась с своим делом. Строгий до крайности за вялость,

сн умел привязать к себе матросов; никто лучше его не умел

говорить с ними; немногие знают, какое таинственное влияние он имел

не на одни суда, которые носили флаг его, а на многие другие,

независимо от влияния начальника дивизии. Знают это немногие, потому

что истинное достоинство, как всякая добродетель, не любит

выставлять себя наружу, а остается скрытым до тех пор, пока

добросовестный историк выработает его из лабиринта ветхих материалов.

...Во время бомбардированияг ранен легко адмирал Нахимов.

Адмирал Нахимов тип оригинального, отменно честного моряка,

любимый всеми, он имеет много странных сторон.

Государь император, отправив в Крым полковника флигель-

адъютанта Альбединского, приказал ему передать поклон его и

поцелуй Нахимову.

Альбединский исполнил поручение государя. Нахимов принял

царский привет со слезами на глазах.

Через неделю позже Нахимов, озабоченный обороною

Севастополя, после обхода батарей возвратился к себе; является флигель-

адъютант, чтобы передать генералу Нахимову новый поклон

государя, сообщенный им в письме к Меншикову.

«Милостивый государь-с! – начал Нахимов. – Вы опять с по-

клоном-с, благодарю вас покорно-с, я от первого поклона был

целый день болен-с, не надобно нам поклонов-с, попросите нам плеть.

Плеть-с, пожалуйте, милостивый государь, у нас порядка нет...»

«Вы ранены?» спросил кто-то Нахимова. – «Неправда-с, —

отвечал он, заметив на лице кровь, прибавил, – слишком мало-с,

слишком мало-с...»

Никогда не забуду тот момент, когда в первый день

бомбардирования Корнилов, Нахимов, Тотлебен и почтенный священник с

крестом, благословляя всех, обходили бастионы. С каким чувством

каждый из нас подходил к кресту и как одушевляли нас своим

спокойным духом все эти достойные люди. Но, к сожалению, в

первый же день мы должны были лишиться героя нашего Корнилова.

Ежедневными посетителями моего бастиона были начальник

оборонительной линии адмирал Нахимов, главный инженер Тотлебен и

жившие у нас на бастионе начальники 2-го отделения, сначала ад-

мирал Новосильский, а потом капитаны 1 -го ранга Кутров, Спицыи

и Микрюков. От начала бомбардирования и, можно сказать, до

конца его 4-й бастион находился более всех под выстрелами

неприятеля, и не проходило дня в продолжение всей моей 8-месячной

службы, который бы оставался без пальбы. В большие же

праздники французы на свои места сажали турок и этим не давали

нам ни минуты покоя. Случались дни и ночи, в которые на наш

бастион падало до 2 тысяч бомб и действовало несколько сот ору-

лий. Но подобные сильные угощения случались довольно редко,

отплачивать за них приходилось большою потерею людей и

разорением какого-нибудь бруствера, который мы должны были всегда

создавать к утру вновь, а также переменять подбитые орудия и

станки под сильным неприятельским огнем. Приятно было видеть,

с какою любовью каждый командир орудия хлопотал об

исправлении своей амбразуры, траверзы и орудия и вообще о приведении

всего в порядок, и как хватало сил у этих молодцов работать день

и ночь, для каждого из нас было непонятно. В первые 2 месяца на

4-м бастионе не было блиндажей для команды и офицеров; все мы

помещались в старых казармах, но когда неприятель об этом

разведал, то направил на них выстрелы и срыл их. Вообще внутренность

бастиона представляла тогда ужасный беспорядок. Снаряды

неприятельские в большом количестве валялись по всему бастиону;

земля для исправления брустверов, для большей поспешности

бралась тут же около орудий, а потому вся кругом была изрыта и

представляла неудобства даже для ходьбы. Адмирал Нахимов, приходя

ко мне, каждый раз выговаривал обратить внимание на приведение

бастиона в порядок и устройство блиндажей. Но мне казалась эта

работа тогда невозможною, так как под сильным огнем и

беспрерывным разорением брустверов, нам едва хватало времени

поспевать исправлением к утру повреждений брустверов. Но как у нас

в Черном море невозможного ничего не было, то я и начал отделять

по нескольку человек прислуги от орудий на эту работу и через

2 недели усиленных трудов с помощью инженеров я успел сделать

6 блиндажей, выровнять по возможности землю, подобрать в кучи

бомбы, ядра и осколки и привести бастион в лучший вид. Блиндажи

мы делали довольно скоро, потому что дубовые кряжи брались из

Адмиралтейства, на верхний накат. Сверху насыпалось около

аршина земли, потом клали в два ряда фашинник, пересыпанный

землею. Но несмотря на эту настилку и насыпь, все-таки 12-пудовые

бомбы, падавшие иной раз в одну точку одна за другой, пробивали

и блиндажи. Также случалось, что некоторые бомбы, вкатываясь в

блиндаж и разрываясь внутри, убивали и ранили находящихся там.

Я сам два раза был свидетелем появления в блиндаже подобной

непрошенной гостьи, но меня бог в те разы миловал. Разумеется,

от синяков, контузий и легких ран нельзя было уберечься, равно

как и от земли, которая, обваливаясь с брустверов и траверзов,

засыпала зачастую. Но пока силы дозволяли, до последней своей

раны, я оставался на бастионе. Ядра и бомбы, приходившиеся нам

по калибру, мы обратно посылали к неприятелю. Ежедневно же эта

приборка производилась на заре, так как пальба в это время была

слабее, и каждый комендор после своего утреннего обеда, т. е.

около 3 часов утра, имел обыкновение убирать часть бастиона

около своего орудия.

Впоследствии я вполне согласился, что подобные усиленные

занятия заставляют солдата забыть тягостное его положение, не дают

ему времени думать об окружающей его опасности и тем делают его

совершенно хладнокровным. По приведении бастиона в порядок

адмирал Нахимов благодарил меня за сделанное и сказал: «Теперь

я вижу-с, что для черноморца невозможного ничего нет-с».

...Павел Степанович Нахимов, будучи строг и взыскателен по

службе, в то же время был очень добр и заботлив о своих

подчиненных – офицерах и матросах. Корабельные чиновники, шкипер,

комиссар и другие были им почтены: им даны были и рабочие, и

экономические материалы, чтобы построить дома.

Нахимов про них говорил: «Они заведуют большим казенным

имуществом, на десятки тысяч рублей; жалованье же получают

маленькое. Так чтобы они не крали и были не только исправны, но и

ретивы, нужно поддержать их».

Заботливость Нахимова о матросах доходила до педантизма:

ни за что, например, не позволялось потребовать матроса во время

отдыха или посылать на берег шлюпку без особой надобности.

Нахимов был холостой и всегда восставал против того, чтобы

молодые офицеры женились. Бывало, ежели какой-либо мичман

увлечется и вздумает жениться, его старались отправить в дальнее

плаванье для того, чтобы эта любовь выветрилась.

«Женатый офицер – не служака», говаривал адмирал.

Особенно же сердечность Павла Степановича высказалась во

время Севастопольской обороны.

Помню, как Нахимов в походе на фрегате «Коварна» сделал

мне замечание за то что моя «десятка» 2 плохо выкрашена или

уключины были не в порядке.

Характеристика Нахимова будет не полная, ежели мы не

коснемся, хоть вкратце, состояния Черноморского флота того времени.

Всеми экипажными командами обращалось большое внимание

на пищу матросов. Экипажные хутора, где выращивались разные

овощи, находились на берегу Южной бухты, как раз против

северных укреплений и ниже. Они были отличны. Между ними

первое место занимал хутор 42-го экипажа, где был тогда командиром

Вукотич. На одном бриге, например, пробовали из тех же рацио-

нов делать два и три кушанья. Чай казенный тогда еще не

полагался.

Денег у матросов было много, так называемых «масляных» ,

и некоторые матросы, уходя в отставку, уносили с собою по

нескольку сот рублей.

Были мелкие суда, на которых совсем не употреблялись линьки".

Перейдем к гонкам гребных судов.

Сколько бывало приготовлений, например, при состязании

вельботов! 6 Некоторые офицеры даже смазывали подводную часть их

портером по примеру английских моряков.

Или также гонки гребных судов под парусами, когда старались

проходить под кормою адмиральского корабля, чтобы при этом все

было исправно до мелочей.

А мелкие суда прямо щеголяли своими маневрами и уборкою

парусов.

Мне памятен бриг «Орфей» под командою Стройникова и

старшего офицера Шестакова, когда этот бриг, пройдя Графскую

пристань Севастополя, тотчас же весь рангоут убрал по-зимнему и

команда, забрав койки, с песнями ушла в казармы.

Также помню, как корвету Завадовского4 велено было с 24

или 48 человеками команды с зимнего положения все принять и

выйти в море – в наблюдательный пост.

Надо заметить, что перед войною весь наш флот был на рейде

и суда по очереди выходили для практики и наблюдений в море.

Сколько нужно было при этом искусства, чтобы все вышло

хорошо!..

Все это перетолковывалось и обсуждалось потом, по вечерам, на

Графской пристани, морскою публикой.

Также интересовались, видел ли Павел Степанович Нахимов и

что сказал.

Вообще это четырехмесячное плаванье с Нахимовым осталось

мне памятным: все суетились, волновались из-за пустяков и, как

говорится, лезли вон из кожи.

Бывало перед авралом снимались батарейные трапы для того,

чтобы по свистку люди быстрее лезли бы наверх, а отстающих

боцмана подгоняли линьками. Все смотрели в оба, чтобы не

получить выговора от адмирала.

Припоминаю такой случай: при спуске брам-рей и брам-стенег 3

Нахимов остался недоволен грот-марсом и, съезжая на берег,

приказал двадцать раз сряду поднять и спустить брам-рей и брам-

стеньгу. Особенно досталось салинговым, которым приходилось

бегать по вантам ° вверх и вниз, едва переводя дух.

Во время адмиральского обеда или при других случаях Павел

Степанович объяснял нам, молодым офицерам, что

требовательность и строгость на службе необходимы, что только этим путем

вырабатываются хорошие матросы. Он говорил еще, что

необходимо, чтобы матросы и офицеры были постоянно заняты; что

праздность на судне не допускается и что, ежели на корабле все работы

идут хорошо, то нужно придумать новые (хоть перетаскивать

орудия с одного борта на другой), лишь бы люди не сидели сложа

руки. Офицеры, по его мнению, тоже должны были быть постоянно

занятыми: если у них есть свободное время, то пусть занимаются

с матросами учением грамоты или пишут за них письма на родину...

«Все ваше время и все ваши средства должны принадлежать

службе, – поучал меня однажды Нахимов: – Например, зачем

мичману жалованье? Разве только затем, чтобы лучше выкрасить

и отделать выверенную ему шлюпку или при удачной шлюпочной

гонке дать гребцам по чарке водки... Поверьте-с, г. Ухтомский, что

это так! Иначе офицер от праздности или будет пьянствовать, или

станет картежником или развратником. А ежели вы от натуры

ленивы, сибарит, то лучше выходите в отставку! Поверьте, я много

служил, много видал и говорю это вам по опыту. Я сам прошел

тяжелую, служебную школу у М. П. Лазарева и за это ему очень

благодарен, потому что стал человеком».

«А школа эта была тяжелая, – продолжал Нахимов: —

Например, мы были с Лазаревым на фрегате три года в кругосветном

плаванье. Мы, гардемарины , исполняли все матросские работы.

И раз за упущенье или непослушанье приказано было обрезать

зыблинки на бизань-вантах, и мы, гардемарины, должны были

снова итти на марс и продолжать ученье».

«Берите пример с вашего старшего офицера Ст. Ст. Лесовско-

го, – говорил мне в другой раз адмирал. – Он вечно начеку, и

днем, и ночью. А заметьте, что Ст. Ст. окончил курс в офнцер-

ских классах, знаком с иностранными языками. Теперь посмотрите

к а него!.. Как он знает матросские работы! Он может указать

каждому матросу, как и что сделать, знает, сколько и какой работы

матрос может исполнить. А это дается только учением и

настойчивостью, т. е. убеждением, что это необходимо. Вот из каких

офицеров будет толк. И только от них выиграет морская служба...»

...Однажды, во время кампании, за адмиральским обедом, когда

Нахимов при мне говорил о взглядах и идеалах иностранных

моряков, кто-то из присутствующих рассказал, что великий князь

Константин Николаевич во время морского путешествия своего был

в гостях в Мальте у английского адмирала Паркера и между

прочим спросил адмирала, с какого дня тот считает себя счастливым?

< О! – отвечал англичанин, – я считаю себя счастливым с того