Текст книги "Одержимость Тиграна. Невеста брата (СИ)"

Автор книги: Ася Любич

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 11 страниц)

Глава 18.

Он ударил.

Снова.

Не так, чтобы прямо до крови. Просто резко. Ладонью. По щеке, по коже, по воздуху между нами.

Но не в этом была боль.

Не в звуке удара, не в том, как защипало глаз, не в том, как скользнула по зубам острая тишина.

Боль была в голосе.

В интонации. В обыденности, с которой он это сказал.

– Пошла. Села в машину.

Как будто я – не человек. Не женщина. Даже не существо. Просто команда, как собаке. И всё.

А я почти пошла.

Рефлекторно. Без мысли. Как по команде. Руки сжались, ноги сделали шаг. Почти. Но я остановилась. Чуть-чуть. Почти невидимо. Вышла из кабинета. Закрыла за собой дверь. Не хлопнула – захлопнула. Осталась стоять.

Передо мной – его машина. Чёрная, глянцевая, чужая до отвращения. Она как он. Безошибочная. Холодная. Сильная. Возле неё охрана. Без лиц, без слов. Смотрят мимо. Как будто меня тут нет. Как будто я – не «она». Не Аня. А просто – ничто. Вещь, товар, доставленный по заказу.

Я стою.

Стою долго. Молча. Во рту – вкус металла. В груди – пустота. В голове – белый шум. Знаешь, как в телевизоре, когда нет сигнала? Вот так. Писк. И тишина.

На плече – рюкзак. Тяжёлый. Будто в нём не вещи, а всё, что между нами было. Вся боль. Вся глупость. Вся зависимость.

Он женат.

Он всегда был женат.

А я?

А я, дура, думала – он просто не встречал ту самую. Думала, что мы – не по сценарию. Не по правилам. Думала, он будет один из немногих, кто скажет: «Останься».

А он сказал – «Пошла».

Сказал это тоном, от которого хочется подохнуть.

Я ведь правда верила. Что для него я не просто тело, в которое можно входить, когда хочется. Не просто рот, который можно заткнуть словом. Я думала – я первая. Я думала – я важная. Думала, он не носит кольца потому, что не хочет вспоминать.

А он – просто привык врать.

И гладил мои волосы ночью, и целовал пальцы, будто правда любил. А я... я позволила. Я верила. Я жила в этом – дни, недели...

Глубокий вдох рвёт грудь изнутри. Как лезвие. Как будто воздух больше не хочет ко мне. Как будто даже он – его.

Я делаю шаг.

Почти к машине.

Почти к нему.

И останавливаюсь.

Тишина вокруг – звенящая. Как на сцене, перед финальным занавесом.

Я подтягиваю рюкзак. Спина прямая. Руки дрожат. Вдох – первый настоящий. Не из его воли. Не по его приказу. Мой.

И я бегу.

Не красиво. Не по фильму. Просто бегу. Как животное, как человек, как кто-то, кто понял – если не убежать сейчас, сдохнешь.

Дождь мелкий. Скользкий. Мокрые капли бьют по лицу, как плевки. Асфальт плывёт под ногами. Люди – размытые, ненастоящие.

Плечо ноет – рюкзак тянет вниз. Щека горит, но мне плевать. Это кожа. Заживёт.

А вот то, что внутри…

Нет.

Это не заживёт.

Это останется. Как клеймо. Как пятно, которое ничем не отмыть.

С каждым шагом – умирает одна Аня.

Аня, которая верила. Аня, которая хотела быть любимой.

С каждым шагом – я становлюсь другой.

Пустой. Израненной.

Я бегу, пока не заканчивается дыхание. Пока не начинают жечь лёгкие. Пока не начинают дрожать колени. Потом иду. Просто иду, не разбирая дороги. Люди – размытые силуэты. Машины – шум без смысла. Дома – одинаковые, чужие.

Когда глаза начинают щипать – я даже не понимаю, от ветра это или от слёз. Но я не стираю их. Плевать. Плевать на всё.

Я оказываюсь в каком-то парке. Или сквере. Плитка под ногами. Голые деревья. Мокрые лавки. Тусклый свет фонаря. Пахнет влажной землёй и сыростью. Всё серое. Как внутри.

Сажусь прямо на бордюр. Холод пробирает до костей. И только тогда, когда вокруг никого, когда даже машины за дорогой проезжают будто в другой жизни, начинаю плакать. Не тихо. Не сдержанно. А по-настоящему. Горько, отчаянно, с хрипами и всхлипами, как будто изнутри вытаскивают что-то живое.

Весь этот месяц я жила в иллюзии. В красивой, удобной, даже местами уютной. Мне казалось, что у меня появились друзья. Почти родные люди.

Мне казалось, что я наконец-то не одна.

И даже их чёртова религия… Я начала понимать. Принимать. Я сидела на кухне с Аминой и слушала, как она читает суры. Видела, как они молятся, как держатся вместе. И мне казалось – я могу стать частью этого.

Потому что я устала. Я так устала быть одна.

С тех пор как отец ушёл, а мама умерла – я всё время одна. Сначала детдом, потом комната в общаге. Брат где-то рядом, но занят своими делами, своими бедами. Он всегда был – и никогда не был.

А тут… тут я впервые за столько лет почувствовала, что у меня есть семья.

Что я важна.

Что меня видят.

И всё это – развалилось в один миг. Потому что он женат. Потому что всё это ложь. Потому что, как только договор закончится, мне не будет места в их мире.

Я – чужая. Посторонняя. Девочка на время.

И всё, во что я успела поверить, просто рассыпалось.

Слёзы жгут. Лицо мокрое. Нос заложен. Дыхание рвётся.

Я зажимаю рот ладонью, чтобы не закричать.

Мне больно.

Стыдно.

Пусто.

И только одна мысль бьётся в голове, как птица в клетке:

Что теперь?

Я не знаю, сколько времени прошло. В какой момент я поднялась, смахнула слёзы рукавом и просто пошла. Ноги сами привели меня на набережную. Река течёт неспешно, тяжёлая, серо-зелёная, с мутным блеском на волнах. Вода всегда казалась мне чем-то живым. Она может унести. Может спрятать. Может успокоить.

Я иду медленно. Глаза опухшие, лицо всё ещё горит от холода и слёз. Вряд ли кто-то обратит внимание. Люди проходят мимо, уткнувшись в телефоны, кто-то гуляет с собакой, кто-то смеётся. А у меня внутри пусто. И только выглянувшее солнце издевательски светит прямо в лицо.

И тут – замечаю движение на воде.

На сапе – стоя, как будто это скейт, только по воде – молодой парень. Высокий спортивный, лёгкий, и что-то в нём восточное. Лицо загорелое, волосы чёрные и влажные, чуть вьются. Он машет мне рукой, и не просто так – так, словно знает меня.

Я замираю. Инстинктивно вытираю щёки, отворачиваюсь. Зачем? Что ему надо? Почему он улыбается, будто всё в этом мире в порядке?

И вдруг – всплеск.

Оборот головы – и сап качается пустой. Парень в воде. Он плывёт, мощно, уверенно, большими гребками, таща за собой доску.

– Я дико неуклюжий, – смеётся он, сбивая капли с лица. Его голос тёплый, хрипловатый, будто облит мёдом и дымом.

– Тебе нужна помощь? Вызвать скорую? Ты же чуть не утонул, – спрашиваю я, отступая ближе к воде, напрягшись.

– Да кого там. Река-то мелкая, – он шутит так легко, будто упасть в воду – это способ начать разговор. – Стой, не уходи, – добавляет он уже тише, с каким-то странным, почти серьёзным взглядом. – Мне и правда нужна твоя помощь.

– Какая? – хмурюсь. Наверное, сейчас будет какая-нибудь тупая фраза.

– Хочу, чтобы ты улыбнулась.

И он резко протягивает мне ладонь. А на ней – рыбка. Мелкая, юркая, блестящая. Она тут же выскальзывает, прыгает обратно в воду, брызги разлетаются ему на лицо.

Это так нелепо. Так неожиданно. Так…

живое.

Я хохочу. В голос. Без защиты, без фильтра. Хохочу как ненормальная, и сама пугаюсь своего смеха. Лёгкого, настоящего, как будто кто-то щёлкнул пальцами и отключил всё горе.

– Боже… – выдыхаю, не веря, что вообще могу смеяться.

Он улыбается. Его глаза – тёмные, живые, с огоньком.

– Я Камиль.

– Я Аня, – отвечаю, всё ещё улыбаясь, будто впервые произношу своё имя, как новое.

***

Девочки, я вас прошу, давайте не устраивать спор по поводу религий и того, что в них происходит. Как вы заметили, я не упоминала никаких наций, тут каждый волен додумывать сам. Это вселенная моих книг и там может происходить все что угодно. А Для Тиграна женщины лишь вещи, которые можно при желании пнуть, если сильно надоели. И я очень расчитываю, что именно Аня внесет в его сознание и реальность изменения, которые заставят его поменять свои принципы. Но за ваши эмоции огромное спасибо, они меня очень сильно вдохновляют)))

***

Предагаю заглянуть в новинку шикарных авторов Виктории Королевой и Екатерины Царицыной «30 ночей в постели бандита»

– Тебе почти удалось перехитрить меня, девочка, но чуть-чуть не считается, – бандит сильнее сжал пальцы на моем горле, утверждая свою власть.

Шакир не делал мне больно, но подавлял, ломал, подчинял своей воле.

– Чего ты хочешь? – Прошептала, надеясь уговорить бандита, отменить смертный приговор.

– Тебя, Варя. Я хочу тебя в своей постели.

– Но ты не отменишь казнь?

– Через месяц ты умрешь за преступление отца и собственную дерзость, хотя… – Шакир недобро усмехнулся, – возможно, тебе удастся удивить меня и отсрочить неизбежное. Шахерезада рассказывала сказки, чтобы выжить, мне одних сказок будет мало, но ты умная девочка, придумаешь, как меня удивить, да? Если мне понравится, проведенная с тобой ночь, то утром тебя не казнят, и тридцать дней превратятся в год, два… десять…

Мой отец предал правящий клан, и теперь я вынуждена проводить в постели бандита каждую ночь, а утром он решает проживу ли я еще один день или умру. Удастся ли мне, как Шахерезаде пленить жестокого монстра и избежать смерти?

Глава 19.

Мы стоим у самой кромки берега. Вода холодная, прозрачная, почти серебристая. Она играет бликами на поверхности, щекочет пятки, будто заигрывает. Камиль протягивает руку, глаза прищурены от солнца:

– Ну что, рискнёшь? Научу. Только не смейся, если опять грохнусь.

Я улыбаюсь в ответ – не потому что легко, а потому что странно.

Словно кто-то другой улыбается. Та, что жила во мне до всего этого. До боли. До страха. До него.

САП под ногами чуть покачивается – гибкий, как живой. Вода стучит о борт, холодом вползает под кожу, но уже не пугает.

Камиль встаёт первым. Легко. Быстро. Уверенно.

На его футболке – пятна воды, ткань прилипает к телу, обрисовывает плечи, грудную клетку.

Я задерживаю взгляд. Не специально. Просто… вижу.

Как он двигается. Как ловит равновесие. Как будто это не просто спорт, а часть его.

Сила у него не показная – спокойная, внутренняя.

И почему-то именно это сбивает дыхание.

Я встаю. Неловко. Слишком резко.

Он сразу протягивает мне руку, и я хватаюсь – цепляюсь, будто за опору. Его ладонь – тёплая, шершавая, сильная.

– Баланс – в ступнях. Не бойся. Я рядом, – шепчет он, и мы шатаемся над водой, смеёмся, словно на мгновение забыли, кто мы и откуда.

Минуту спустя я срываюсь.

Он – за мной.

Мы падаем, срывая крик, визг, смех.

Брызги летят в стороны. Джинсы сразу липнут к ногам, майка цепляется к животу, к груди. Волосы намокают, щекочут шею.

Я вдруг слишком остро чувствую всё: ткань, холод, как проступают соски, как стягивается кожа.

Я чувствую себя живой. Но и – обнажённой.

Он смеётся. Я смотрю на него – и дыхание сбивается снова.

Футболка стала почти прозрачной.

Грудь вздымается от смеха. Капли скатываются по шее, по ключицам. Он выглядит как из чужого мира – лёгкий, сильный, открытый.

Я отвожу взгляд. Поздно.

Он замечает.

Но не комментирует. Не ухмыляется. Не пользуется моментом.

Только снова берёт мою руку.

– Ты красивая, Ань, – говорит тихо.

И голос у него другой. Теплее. Мягче.

– Как принцесса из сказки.

Сказка.

Это слово застревает во мне, как заноза.

В моей сказке – зверь.

Там нет принцев. Только лес. Только путь, с которого не возвращаются.

Я замираю.

Он делает шаг ближе. И тут… отступает. Уважительно. Спокойно.

– Хочешь, ко мне? Погреемся, – предлагает. Без нажима. Без намёков. Просто.

Я смеюсь. В голос. Настояще.

Он сбивает меня этой прямотой. Этим предложением без двусмысленностей.

Этим нормальным желанием просто быть рядом.

– Обойдёшься, – щурюсь, пряча смущение за игрой.

Но внутри уже поселяется мысль: а почему бы и нет?

Он – не они.

И туда, к ним, я больше не пойду.

Ни за что.

Я не стану частью их семьи. Не стану их тенью. Не стану той, на кого смотрят с осуждением или жалостью.

Я вычеркнула это из своей жизни.

Назад – нет дороги.

Может, Камиль станет просто другом.

Человеком, который увидит меня такой – мокрой, растерянной, уязвимой – и не оттолкнёт.

А может… чем-то большим.

Я ещё не знаю.

Но знаю точно: с ним – можно.

Без боли. Без страха. Без крика.

И этого уже достаточно.

Почему нет?

Бежать больше некуда.

А назад – путь отрезан.

К Тиграну – никогда.

Мы выбираемся на берег, где я беру рюкзак, чтобы вытереть лицо платком.

Вдруг – резкий, тонкий звук.

Звон. Настойчивый. Ледяной.

Мы оба вздрагиваем. Камиль поднимает бровь:

– Это что?

– Не знаю… – шепчу, чувствуя, как сердце сползает в пятки.

Стук в висках. Боль в груди.

Камиль уже тянется к рюкзаку. Уверенно, без заминок – как человек, привыкший к неожиданностям. Он достаёт металлический кругляш. Тот мигает, вибрирует – живой.

– Это маячок, – говорит он, глядя прямо в меня. Серьёзно. Без паники.

– И если он сработал – кто-то рядом. Очень близко.

– Рядом?.. – еле выдыхаю.

И тут – как вспышка.

Его лицо. Его глаза. Его удар. Его руки. Его голос.

Тигран.

Если он увидит меня такой – мокрой, смеющейся, живой, с другим – он не просто взбесится. Он сотрёт всё. Меня. Его. Этот берег.

– Ты же говорил, живёшь недалеко? – Камиль уже стоит. Готов.

– Бежим.

Я не думаю.

Тело действует само.

Я поднимаюсь. Рывком хватаю маячок и со всей силой – в воду.

Пальцы дрожат.

Дыхание сбито.

Внутри – отвращение. Гнев. Страх.

Бульк.

Пусть теперь ищет в реке.

Мы бежим. Несёмся вдоль набережной, не оглядываясь.

Я не знаю, куда.

Но точно – не к нему.

И сейчас… этого достаточно.

Мы добежали до его дома – быстро, молча, смеясь сквозь одышку, но внутри у меня всё равно скребло.

Он открыл дверь своей квартиры – простой, тихой, почти пустой. Внутри пахло свежей стиркой, но стены были голые, будто недавно покрашенные, и всё казалось временным. Как будто он не живёт тут, а просто пережидает.

Я огляделась. Белые стены, пара полок, стопка книг, и одна-единственная кровать посреди комнаты.

Я поднимаю бровь.

– Я дам тебе одежду, душ там, – кивает он в сторону узкого прохода. – Но… можем принять его вместе. – Улыбается, почти невинно, но взгляд цепляется за меня с нескрываемым интересом.

– Можешь мечтать, – фыркаю, показываю ему язык и исчезаю в ванной.

Горячая вода хлещет с напором, разбивает усталость, сминает холод, как пальцы, вжимающиеся в плечи. Я замираю, позволяю себе наконец согреться. Мыльная пена, пар, зеркала запотевают, и мне кажется, будто всё плохое остаётся по ту сторону стекла.

Внезапно – щёлк. Скрип двери.

Я резко оборачиваюсь – и он входит. В одних трусах.

Я прикусываю губу, чтобы не рассмеяться. Он хорош. Грудь сухая, мышцы чёткие, капли воды стекают по ключицам. Но вместо смущения – меня пробирает тихий, нервный смех. Не от желания. От безцеремонности.

– А ты, я смотрю, очень самоуверен, – говорю, сдерживая улыбку, но всё равно машинально отворачиваюсь к окну, будто вот-вот увижу, как за углом появляется он. Тигран. Сам дьявол в чёрной машине.

– Я просто всегда знаю, чего хочу, – отвечает Камиль, спокойно, с тенью дерзости.

– А если я хочу просто дружить? – поворачиваюсь к нему, глаза серьёзные, голос – твёрдый. Я не готова. Ни к кому. Ни к чему.

– Ну, без проблем, – пожимает плечами. – Когда это секс мешал дружбе?

Он приближается. Легко, не навязчиво. Тянется, дотрагивается до моей ладони. Его пальцы тёплые, но я вздрагиваю, будто он нажал на оголённый нерв. Как будто совершаю предательство.

Не Тиграна. Нет. Себя.

Своей боли. Своей глупой надежды.

– Давай остановимся на дружбе, – тихо говорю.

Он смотрит на меня с усмешкой.

– Ну что ты выделываешься? Вы, русские девчонки, проще в этом плане. Иди ко мне…

Он делает шаг. Всего один. Но это черта.

И я не думаю. Просто хватаю душ и пускаю ему в лицо мощную струю ледяной воды.

– Охладись, – говорю с хрипотцой. – Я же сказала: только дружба.

Он отшатывается, отплёвывается, брови сдвинуты, как у обиженного подростка.

Не злой. Просто недовольный.

– Ладно, ладно, понял, – бурчит, разворачивается и выходит из душа, оставляя меня одну.

Я стою под струёй воды, позволяя ей омыть всё. Мою тревогу. Мою панику. Его взгляд. Его слова. И Того, кто до сих пор в моей голове.

Выхожу из душа, натянув еще мокрую одежду, чтобы потихому смыться. Потому сто прекрасно знаю, что если мужчина захочет, у меня не будет не единого шанса сказать нет. Пока Камиль что-то бубнит в телефон, я тихо поднимаю свой рюкзак. Тот самый, с мокрой одеждой, с пустым карманом, где недавно был маячок. Натягиваю куртку, перехватываю ремни.

И выхожу. Не прощаясь. Не оглядываясь.

Сначала бегом. Потом шагом. Потом снова бегом.

Я долго блуждаю по городу. Улицы все одинаковые. Люди – тени. Свет в окнах – как насмешка. Холодно. Ноги гудят. Ветер выбивает слёзы, которых больше нет.

И только когда совсем стемнело, я понимаю, где нахожусь.

Старый двор. Наш. Ржавые качели. Сломанный турник. Пожарная лестница, которую мы с братом в детстве называли "путь героев".

Я хватаюсь за перекладины, поднимаюсь.

Пальцы скользят. Сердце грохочет в груди. Я снова девочка, карабкающаяся в тишину, чтобы не будили воспитатели. Только теперь всё по-настоящему.

Окно моей комнаты приоткрыто. Как будто кто-то ждал.

Я влезаю – тёмная комната, лунный свет на полу.

И в ту же секунду – рука хватает меня.

Жестко. Быстро.

Я не успеваю вскрикнуть – он уже передо мной.

Тигран.

Он смотрит на меня. Не дышит. Глаза – безумные, тёмные, налитые кровью. И только одно:

– Ты жива? – хрипло. Неуверенно. Будто до конца не верит.

Я выпрямляюсь, с трудом сдерживая дрожь.

– А ты думал, что утонула? – голос мой царапает горло. – Специально на меня маячок повесил.

Тишина.

На секунду – абсолютная.

И я понимаю.

Зря сказала.

В следующий миг он меняется.

Мгновенно.

Он вскипает, как сжатая пружина, распахивается, как пламя.

Рука – железная – хватает меня за плечи. Я лечу, как тряпичная кукла, в сторону кровати. Удар. Плечом об острый угол. Воздух выходит из лёгких.

– Сука! – рычит он.

– Ты понимаешь, что я тебя уже похоронил, блядь?!

Он сжимает кулаки. Тень его закрывает мне свет из окна. Я вижу, как дёргается жилка у него на шее. Вижу, как он разрывается между тем, чтобы убить – и обнять.

Но обнять он не умеет. Он умеет только держать. С силой.

***

А давайте почитаем новинку от Хельги Дюран. Опасные игры. Между двух сердец. (читать)

– Ты наврал мне, что Костя меня бросил! Дай мне развод! – умоляю предателя.

– Ты моя жена, – со звериной ухмылкой собственника напоминает он. – Я люблю тебя, Лера. Мы будем вместе, пока смерть не разлучит нас.

– Твоя или моя? Скоро ты сам будешь умолять меня о разводе, Витенька!

У мужчин свои разборки, и женщинам лучше в них не вмешиваться. Так получилось, что я всё же оказалась втянута в опасную, криминальную игру.

Выживет тот, кто первым перегрызёт горло сопернику. У меня есть преимущество – мужчины не принимают меня в расчёт. А зря. Они все получат по заслугам.

Глава 20.

Я не сплю. Не ем. Не могу смотреть на людей, которые продолжают жить, когда я – будто уже мёртв. Утонул в той реке вместе с Аней.

Я мог её спасти. Если бы посадил на цепь. А теперь...Маячок оборвался на реке. Последний сигнал – у самой кромки, где весенняя вода казалась особенно тёмной, особенно чужой. А дальше – тишина.

Мёртвая, вязкая. Такая, от которой внутри выворачивает.

Я поднял всех. Подключил тех, кто был должен, и тех, кто просто когда-то со мной шёл бок о бок – МЧСников, бывших, старых знакомых, людей с номеров без имени. Прочёсывали берега. Вызванивали больницы. Проверяли частные клиники. Связывались с водителями скорых, которые чаще других видят смерть, не дожидаясь протокола.

И всё было впустую.

Никто не видел Аню.

Никто.

А в голове – одна и та же сцена.

Она бежит. Спотыкается. Падает.

Холодная, мутная вода хватает её, как живая. Она не умеет плавать.

Она захлёбывается.

Исчезает.

Одна.

Я закрываю глаза всего на миг, просто чтобы вдохнуть, – и сразу вижу её лицо.

Бледное, под водой. Волосы разлетаются, как водоросли.

И этот взгляд – не испуганный, не просящий.

Пустой.

Но страшнее всего – даже не это.

Страшнее представить, что она не звала меня.

Что не хотела, чтобы я её нашёл.

Что не верила, что я иду.

Я вернулся в её комнату в общаге, потому что только здесь чувствуется ее присутствие, только здесь никто меня не тронет в моем отчаянье. Завтра я вернусь к прежней жизни, вернусь туда, где ни видят моих слабостей, а сейчас... Сейчас мне хочется сдохнуть.

Я сажусь на край кровати и долго смотрю вперёд, в полутень, которую отбрасывает уличный фонарь.

На ковре расплывается свет.

Ладони лежат на коленях – беспомощные, бессильные.

Всё вокруг слишком тихо.

Слишком живо.

Именно так бывает, когда кто-то уходит навсегда.

Я опускаюсь ниже. Прижимаюсь лицом к матрасу, будто могу вытянуть из него её тепло, её дыхание.

Сжимаю ткань до боли в пальцах, до судорог в кистях.

Всё тело дрожит.

Мне кажется, я умираю.

Только медленно.

Только без права исчезнуть сразу.

И вдруг – звон стекла.

Шорох. Скрип. Что-то живое, не из этого оцепенения.

Я резко поднимаюсь. Сердце колотится так, будто выстрелили внутри.

Кровь стучит в ушах.

Я не слышу – я чувствую.

Каждая клетка дёргается навстречу звуку.

Она?

Я не позволяю себе поверить. Не могу.

Но уже иду к окну – дыхание вырывается сквозь зубы, пальцы напряжены, готовы схватить.

Я хватаю её, не раздумывая.

Руки сами сомкнутся на запястьях – так, как действует не воля, а инстинкт. Древний, неистребимый.

Удержать. Остановить.

Её кожа – тёплая.

Под пальцами – пульс. Настоящий.

Она дёргается, тихо, испуганно охает – и этот живой звук ударяет в грудь так сильно, что перехватывает дыхание.

Она – живая.

Не в памяти. Не в мечте. Здесь.

– Ты… ты жива?.. – срывается с губ. Голос – сорванный, будто выжжен изнутри.

Все слова, что застревали в горле, вырываются сразу.

Как кровь из прорванной артерии.

Она выпрямляется. Подбородок вздёрнут упрямо, взгляд – острый, как лезвие. Даже сейчас, после всего, она смотрит на меня так, будто готова драться.

– А ты что, думал – утонула? – бросает. Губы дрожат, но в голосе звенит сталь. – Специально маячок на меня повесил?

И в этот миг всё, что держит меня изнутри, рассыпается.

Как карточный дом.

Как лёд под ногами.

Как последняя защита, мешавшая рухнуть окончательно.

Она не понимает. Не осознаёт, чего стоило мне это молчание. Эта неизвестность. Эти часы, в которых я уже похоронил её в себе – сжёг, закопал, прокрутил до конца.

Я стоял у реки и видел в воде не отражение – её лицо. Бледное. Неживое. Волосы, плывущие, как водоросли. Ресницы, слипшиеся от ила. Безмолвные, искажённые губы.

– Сука, – срывается с губ. Не как ругательство – как крик. Как удар в стену. Как беспомощность, превращённая в ярость.

– Ты понимаешь, что я тебя уже похоронил, блядь?!

Я резко разворачиваю её, хватаю за плечи, толкаю на кровать. Не от злости.

От ужаса.

От страха, который грызёт меня изнутри, сжирает, не даёт ни вдохнуть, ни выжить.

Она не успевает сгруппироваться, падает неловко, ударяется плечом. Я вижу, как она морщится, как кожа мгновенно наливается пятном.

И всё равно – мне всё равно.

Или наоборот – мне так невыносимо важно, что я не знаю, куда девать это чувство.

– Ты не имеешь права от меня убегать! – выдыхаю, почти рычу. – Не имеешь права умирать!

Я нависаю над ней, сжимаю пространство между нами, будто могу физически прижать её к этой реальности, к жизни, к себе.

Лишить возможности исчезнуть. Испариться. Как тогда. Как всегда.

– Ты – моя. Только моя. Ты поняла?

Она лежит передо мной. Одежда сбилась, волосы растрепаны, щёки пылают. На том самом плече, что ударилось о край кровати, уже проступает болезненная краснота. Но она не отводит взгляд.

Её губы приоткрыты, дыхание сбивается, но в глазах – ни страха, ни слабости.

Только вызов.

Только ярость.

Только жизнь.

Она здесь. Реальная. Не призрак. Не наваждение.

Живая.

И именно это – не приносит облегчения.

Это сводит с ума.

Потому что я впервые по-настоящему осознаю, насколько зависим от её дыхания.

От её пульса. От её взгляда. От самой возможности знать, что она есть.

Она резко поднимается.

– Ну а что ты мне сделаешь? Точно не убьёшь, потому сам сдохнешь! – она еще и издевается.

– Сука…

Я швыряю её на кровать – резко, грубо, но не из злости. Это не гнев. Это не унижение.

Это паника, зашитая в каждое моё движение.

Бессильный, жгучий ужас, который не укладывается в слова, не выговаривается – он выплёскивается в действия.

Я срываю с себя куртку, за ней – рубашку. Ткань трещит, пуговицы летят в стороны.

Я дышу тяжело, рвано – как человек, только что вынырнувший из-подо льда.

Тело вибрирует от напряжения, от страха, который не получил выхода. От злости – не на неё, не на себя – на реальность, на сам факт, что я едва не потерял её.

Она лежит передо мной. Волосы раскинулись по подушке, щеки горят, в глазах – не слёзы и не мольба.

А напряжённое ожидание.

Осторожность.

Вызов.

Она не отводит взгляда. Дышит быстро. Не двигается. Не убегает.

А я и правда не могу иначе.

Мои пальцы вцепляются в пояс её джинсов. Я сдёргиваю их вместе с трусами – резко, без деликатности.

Её тело под ладонями – холодное, а я согрею.

Я накрываю его собой, вжимаюсь всем телом, будто только так могу поверить, что она здесь.

Я целую её жадно, с яростью, как будто хочу забрать себе каждую её клетку, каждый выдох.

Её губы не отвечают сразу. Она вырывается, отталкивает ладонью, шепчет что-то – то ли слово, то ли воздух.

Но я знаю её тело.

Знаю, как в нём начинается дрожь – не от страха, а от пробуждающейся жажды.

Знаю, когда сопротивление – это просто мост между "не могу" и "возьми".

Я вхожу в неё резко, глубоко, без слов, без разрешения, с тем самым напором, которым отвечают не на поцелуи – на боль.

Она выгибается подо мной, ногтями впивается в спину, и всё внутри разлетается – страх, злость, вина, вина, вина – всё разрывается на части.

Я двигаюсь грубо, в яростном ритме, с рычанием в горле, будто всё, что происходит – это война.

И я бьюсь в ней не за власть.

А за возвращение.

За неё.

Мои пальцы вжимаются в её бёдра с той же яростью, с какой я держал себя все эти часы на грани.

С силой, что оставляет следы.

И она принимает их. Потому что не отталкивает. Потому что остаётся. Потому что принимает.

Я целую её, будто хочу стереть ей память. А заодно – свою.

Цепляюсь за волосы. Шепчу в ухо:

– Ты не имеешь права исчезать. Ты не имеешь права умирать. Ты моя. Только моя.

Она не отвечает. Только выгибается навстречу – с той немой яростью, которую можно спутать с покорностью, если не знать, как она устроена.

И вдруг всё меняется.

Она поднимается. Сбрасывает мою хватку.

Садится на меня.

Я замираю.

Она скользит вниз – медленно, уверенно, глубоко. Движется не как жертва, не как та, кто просит ласки.

Как женщина, забирающая себе силу.

Себя.

Меня.

Я держу её за бёдра с той же невыносимой силой, с какой до этого держал внутри себя страх, тень потери.

Я не могу до конца осознать: она здесь. Живая. Рядом.

Именно сейчас она принадлежит мне.

И именно это – разбивает изнутри.

Её движения – размеренные. Тяжёлые.

Она не спасается.

Она втаптывает меня в кровать.

Словно говорит:

«Вот я. Вот ты. Живые. Сейчас. Вместе.»

Мы сбиваемся в дыхании, в ритме, в сознании.

Наши лбы соприкасаются. Я чувствую, как в ней дрожит всё, что я должен был сохранить.

Как в ней гудит жизнь, которую я едва не потерял.

И вдруг, в самой сердцевине этой бури, она шепчет:

– Разведись.

Я замираю.

Слово бьёт в живот. В грудь. В разум.

– Что?.. – спрашиваю не сразу. Не верю.

Она смотрит в глаза – спокойно, прямо.

С той тихой твёрдостью, которую не выкрикнешь в ссоре, но которой хватает, чтобы изменить всё.

– Разведись. Или оставь меня в покое.